Транссибирская магистраль

Гриша Весь последующий рабочий вечер я проживаю на дозе чистейшего эндорфина. Наливая пиво, себе под нос подпеваю льющимся из колонок бара песням. Вытирая стаканы от капель воды, разве что не начинаю ими жонглировать. С пьяными клиентами я настолько любезен, что каждому второму тут же хочется излить мне душу, и я в нетипичном для себя благодушии выслушиваю каждого. На самом деле быть барменом а-ля жилеткой для слез — дело неблагодарное. Я всегда знаю, что человек желает услышать в ответ на слезливую историю любви, гневную историю о произволе ментов или угнетающую историю про коллекционирование долгов. К сожалению, те слова, которые они от меня ждут, отличаются от словосочетаний, обычно срывающихся с моих губ на самом деле. — Жена дура, меркантильная мразь, неблагодарная сволочь! Подала на развод и уже нашла себе хахаля, который ей цветы каждый день шлет! — возмущается пьяный мужик, активно жестикулируя. — А ты ей когда в последний раз цветы дарил? — спрашиваю я в ответ. — А? — Цветы своей жене когда в последний раз дарил, спрашиваю? — А на хера ей цветы? У нас двое детей двух и пяти лет! Она с ними сидит. Выглядит как мымра. Не заслужила цветов. — Хорошо, другой вопрос: как давно ты брал на себя заботу о детях, давая жене возможность пару часов погулять с подругами, сходить к косметологу или тупо в парк потрогать траву? — Я вообще-то работаю. — Да. Она тоже. Только у нее в отличие от тебя нет выходных и больничный взять не получится. — Ты нихуя не понимаешь. Я все охуенно понимаю. У моего соседа сверху двое детей. Он ебашит как черт, а вечером после работы три часа сидит в песочнице с младшим. А мужику за сорок. У него то спину прихватит, то колени захрустят так, что я эти суставные шепотки сквозь потолок слышу. И ничего. Он любит жену и помогает ей. Он любит детей и с удовольствием уделяет им время. Вообще сейчас время приятное, потому что разумных родителей обоих полов стало в разы больше. Но все равно всегда найдется тот единственный гений, который считает, что за его сраный заработок в сорок тысяч рублей жена должна омывать ему ноги и целовать его в жопу. Он же добытчик, а она целый день дома сидит и хуи пинает. С двумя-то детьми. Не жизнь, а сказка. И ведь этот обделенный мозгами придурок заявится именно в наш бар, нажрется именно нашего пива и начнет срать в уши именно мне о том, как он последние пять лет ни во что не ставил жену, а она в ответ, сука вонючая, почему-то решила уйти к другому. И, о ужас, оказывается даже «с прицепами» она смогла найти себе мужика, умеющего передвигаться с помощью ног в сторону цветочного магазина. Ни хуя себе поворот. А второй будет сорок минут рассказывать мне о том, как здорово он выжимает из тачки сто тридцать при допустимых шестидесяти, а потом стенать из-за потерянных прав. — Сраные менты! Всегда найдут, как наебать. — Так ты же гнал. — Ну и? — И это не первый случай. — Ну и? — Продолжил бы в том же духе, в конце концов кого-нибудь раскатал бы по асфальту. — Пока не раскатал же! — Ну да, лучше, конечно, сперва убить человека, а потом уже потерять права. Любители кредитов тоже типы непростые. Причем иногда я прям вижу, что чувак нуждается в серьезной психотерапии. Что в детстве ему после скандалов то ли что-то покупали, то ли вместо извинений совали в руки деньги. И это в его голове укоренилось настолько, что теперь при любом стрессе он идет и покупает какую-то херню, пытаясь погасить внутреннюю тревогу. Цена за покупки растет, потому что чем дороже, тем на душе легче. Временно, естественно. А затем кредитные карты обнуляются одна за другой и требуют возврата сумм, которые для человека неподъёмны. Таких людей жалко, но их не исправить, пока они сами этого не захотят. Пока сами не увидят проблему и не осознают, что корень зла не в банках с высокими ставками (какими бы мудаками те ни были), а в психике конкретного индивида. Я кредиты не люблю. Считаю, что это современный вид цифрового наркотика. Если я влезу в эту банковскую кабалу, то лишь из-за серьезной нужды или необходимости конкретной вещи здесь и сейчас. Например, если сломается холодос, у меня не останется других вариантов. Но мои сокурсники иногда используют кредитку, чтобы купить себе кофе или какую-то безделушку. Хорошо, если сразу гасят. Но есть ведь и те, кто такими покупками создает себе долги в сотни тысяч. Смелые ребята. Я бы так не смог. Короче говоря, обычно я ужасный собеседник. Полудед-полухуй. На некоторые рассказы посетителей я резко реагирую, потому что они пытаются втереть мне дичь, на другие — просто из вредности. А иногда, чего греха таить, и из зависти. Я ведь тоже человек. Во мне пороков не меньше, чем в любом другом среднестатистическом прямоходящем. И только представьте ахуй Валеры, знающего меня не первый месяц, который битый час наблюдает за тем, как я выслушиваю очередного посетителя, киваю как болванчик, и не говорю ни слова против, хотя его горе высосано из пальца. Буквально. Перевоплотившись в неожиданного барного психотерапевта, я, что оказывается для меня откровением, зарабатываю неплохие чаевые. На минуточку, в баре вообще чаевые оставляют редко. Еще реже конкретно тебе суют в руки пятитысячную купюру со словами: «Спасибо, что выслушал». Получив такой навар, я неожиданно осознаю, каким дебилом все это время был! Сука, а че мне раньше никто не сказал, что за кивки и сочувственные «М-м-м…» могут подкинуть бабла?! Дорабатываю смену я с ощущением того, будто в последний год меня наебывали. Причем автором наебки был я сам. На фоне всего этого мельтешит еще и успевший окончательно нажраться Иваныч. Но в этот раз я успеваю подстраховаться и допытываюсь, по какому адресу он живет, еще до того, как пацан окончательно уходит в алкогольную кому. — Че, опять? — слышится возмущенный возглас Лёхи из наушника. — Клянусь, в последний раз, — уверяю я его. — Не давай обещаний, которых не сможешь выполнить, — ворчит в ответ Леха. Вместе мы доволакиваем Иваныча до моей машины, довозим его до дома, а затем возвращаемся в мой двор. Очередная морозная ночь щиплет кончик носа. Из-за холода воздух кажется настолько прозрачным, а все вокруг настолько четким, что я ненароком ловлю себя на ощущении, будто бы попал в компьютерную игру. — Можешь переночевать у меня, — предлагаю я другу. — Не, — отмахивается он. — Мне тут идти-то. Идти и правда недалеко. Всего один квартал. Я ежусь от холода. Футболка, которую я постирал от пива после ухода Бори, так и не высохла, так что вечерок выдался зябким. Следует идти домой, но я еще какое-то время сижу на лавке и пялюсь в немногочисленные, залитые светом окна. Истории жизни незнакомых мне людей кажутся не до конца раскрытыми книгами. Ссоры, смех, подготовка к занятиям, игры в приставку — все это обыденно, но живо и естественно. — Я снова смотрел туры, — сообщает мне Леха. Его голос продирается сквозь морозную стужу и звучит чуть глухо. — Так ли нужен тур? Можно ведь просто взять билет из Москвы во Владивосток и… — замечаю я, но Леха меня прерывает. — Ты не понимаешь, — качает он головой. — Нам надо не просто проехаться по Транссибирской магистрали. Нам еще нужно время, чтобы посмотреть города, обогнуть Байкал, вот это всё! — всплескивает он руками. — Но это дороже. И дольше, — мягко замечаю я. — Да, — кивает Леха. — Так что работай больше. Либо эта поездка будет максимально пиздатой, либо ее не произойдет вовсе, — грозится он. Знаю, что Леха серьезен. Не спорю с ним. Позиция-то здравая. — Куда уж больше? — поражаюсь я шутливо. — Всегда есть куда, — смеется Леха, закуривая. — Или ты передумал? — неожиданно спрашивает он меня, прищурившись. — Что? С чего ты это взял? — хмурюсь я. Мы про пересечение транссибирской магистрали говорим не первый год. И наконец-то собрались с силами и готовы этим летом исполнить совместную мечту. Не собираюсь я передумывать, сколько бы это мероприятие ни стоило! — С того, что у тебя наклёвываются отношения? — напоминает мне Леха. — И что с того? Транссибирская магистраль — это не поездка в один конец, — смеюсь я, на что Леха лишь мягко улыбается. — Уверен, Воробьев дождется меня. Да, срок в шестнадцать дней ужасающе огромен. Звучит как вечность. Но я в нем уверен. — Ха, а я думал, ты скажешь свое стандартное: «До лета еще дожить надо» или «Не факт, что к тому времени мы все еще будем вместе», — замечает Леха, вскидывая брови. — А ты в вас прям уверен, да? И я, к своему удивлению, понимаю, что да. Я в нас с Борей ебануться как уверен. С чего вдруг, хер знает. Это чувство иррациональное. Логически его не объяснить. Но впечатление такое, будто мы, будучи пока еще и не в отношениях толком, друг от друга уже никуда не денемся. Если честно, я к такой внутренней стабильности не привык. В некотором роде я ее даже побаиваюсь. Потому что ощущения могут отличаться от реальности. Одно дело — всегда держать в голове, что счастливые деньки в любой момент закончатся, другое дело — неосознанно верить в то, что все будет заебись. Если что-то пойдет по пизде, при втором варианте можно ненароком сломаться. Я через это месиво уже проходил и повторять не желаю. Но что поделать, если мне правда кажется, что на этот раз все будет охуительно? — Да, я в нас уверен, — отвечаю я с глупой улыбкой на губах. Леха в ответ закатывает глаза, мол: «Только без вот этой вот ванильной влюбленной хуйни, окей?», после чего тушит окурок о снег и поднимается с лавочки. — До завтра? Точнее, до сегодня? — спрашиваю я с улыбкой. Леха в ответ издает болезненный стон. Всю последнюю неделю он прогуливал пары, потому что в такой жуткий мороз плестись в университет у него нет сил. Вот до кальянной — другое дело. — Ничего не могу обещать, — вздыхает Лёха и шагает вглубь темного двора в сторону своего дома. Провожаю его фигуру взглядом, еще некоторое время смотрю на гипнотизирующие меня окна, и только затем заставляю себя пойти домой. Лишь падаю на постель и тут же проваливаюсь в глубокий сон. Странно, но мне с какого-то перепугу снится Иволгинский дацан. Этот буддийский монастырский комплекс считается центром российского буддизма и является одним из пунктов посещения при пересечении транссиба. Я стою перед Цогчен-дуган — главным соборным храмом. Он расположен в Бурятии в селе Верхняя Иволга. Видел я его только на картинках и даже с них он казался видением, занесенным из другого мира. Но во сне он кажется офигенно реальным на фоне ночного, усыпанного звездами неба. Изогнутые три яруса кровли. Золотые символы и фигуры. Широкие окна в красных рамах. Строение кажется торжественным, но не пафосным. Я обхожу храм по часовой стрелке, как это принято. Останавливаюсь у Хурдэ. Это такой молитвенный барабан, внутри которого лежат свитки с мантрами. Паломники вращают такие барабаны, чтобы усилить молитву и быстрее распространить благословение. Всю эту информацию я знаю от Лехи. — Мне кажется, тебе следует помолиться за новые отношения, — неожиданно раздается знакомый женский голос. Я вздрагиваю и поворачиваюсь к говорящей. Мама стоит в одеяниях буддистского монаха. В руках она держит нераскрытый бутон красного лотоса. — Так мы же православные, — выпаливаю я в искреннем изумлении. Мама в ответ пожимает плечами. — Ну и что? Перестраховаться-то никогда не помешает. Вот уж правда. Мама одно время любила рядом с оставшимися от бабушки иконами выставлять фэншуйных жаб с монетками во рту. Так что она у меня человек мира. — Думаю, мы обойдемся без молитв, — улыбаюсь я маме. — Как знаешь, — она протягивает мне лотос, и лишь только я касаюсь стебля, как бутон начинает раскрываться. Из сердцевины цветка на меня пышет жаром. Я пытаюсь отстранить цветок от себя, но мама кладет мне руку на запястье, не позволяя мне этого. — Мы с папой рады, — сообщает она мне. — Чему? — Твоему выбору. — Не совсем понимаю… — признаюсь я, но морщусь от усиливающегося жара. По моим вискам начинает течь пот. Хочется разжать пальцы и отбросить лотос в сторону, но мама по-прежнему держит меня за руку, и я не готов отказаться от этого прикосновения из-за какой-то жары. Мне столько всего хочется ей рассказать, но… я моргаю и распахиваю глаза. Жар не спадает. Вот только виной тому не лотос. Кажется, гулять в мокрой футболке по продуваемому бару, а затем таскаться в ней по улице пусть и с курткой, надетой поверх, было не лучшей идеей. Я поднимаюсь с постели (точнее, пытаюсь подняться), чувствуя себя так, будто по мне проехался трактор. Все тело ломит. Башка раскалывается. А жар настолько невыносим, что я за время сна успеваю пропотеть насквозь. Серьезно. Мокрое насквозь не только нижнее белье, но также простыня, подушка и одеяло. Кое-как сползаю на пол, из последних сил волоку свое тело до кухни, где у меня есть ящик с медикаментами, большая часть из которых просрочена. Там же находится старый ртутный градусник. Сую его подмышку, а сам растекаюсь по стулу, но вскоре понимаю, что мне тяжело даже сидеть. Тогда я бессовестно сползаю на пол. Лежу на нем, ощущая прохладу и гадая, станет ли мне от этого лучше, хуже, или уже плевать? Через некоторое время смотрю на градусник. Тридцать девять и три. Нихуя себе приплыли. Блядь, честно говоря, после того, как меня выписали из больницы с прооперированным коленом и зашитыми дырками в теле, я не болел ни разу. Прикиньте? Ни насморка, ни простуды, ни даже маломальской аллергии. Колено болело, и мне казалось, что для моего организма этого более чем достаточно. И тут внезапно такой сюрприз. Убираю градусник и в частичном невменозе ищу парацетамол. Одна пачка оказывается слишком старой, у второй срок годности заканчивается через месяц. Закидываю в себя две таблетки и иду на диван, на котором недавно ночевал Иваныч. Хотелось бы вернуться в кровать, но менять мокрое постельное белье сил сейчас нет. Переодеть трусы — это все, на что меня хватает, прежде чем я падаю на диван, кутаюсь в покрывало и вновь проваливаюсь в сон. Буддистские храмы мне больше не снятся, как и мама. Блаженная чернота позволяет мне перезагрузиться, так что, когда я распахиваю глаза вновь из-за звука будильника, доносящегося из спальни, чувствую я себя лучше. Вот только «лучше» не означает, что «хорошо». Мне по-прежнему дерьмово. Натягиваю на себя домашние штаны и футболку и вновь плетусь на кухню. К утру температура опускается до тридцати восьми. Все еще высокая, но куда лучше ночного жара. Копаюсь в коробке с медикаментами и понимаю, что кроме парацетамола у меня ничего толком и нет. А мне бы не помешал еще хотя бы ибупрофен, ибо ломает меня страшно. Башка раскалывается невыносимо. Горло дерет. А сил в теле ровно ноль. Хорошо, что в нынешние времена даже если ты безвозвратно одинок, за жизнь свою все еще можешь побороться. И возможность такую тебе дает доставка. Курьеры привезут тебе и суп, и туалетную бумагу, и лекарство (если его можно приобрести без рецепта). Очень удобно, когда ты не хочешь никого напрягать. Делаю заказ, после чего возвращаюсь на диван. Пока раскалывается голова, я не засну, но принимаю горизонтальное положение, потому что в ином положении находиться мне попросту сложно. Черт, а ведь я впервые болею… один. Будь мама рядом, она бы тут же сделала мне молоко с медом и сливочным маслом, а еще заставила бы выпить горсть таблеток и запретила бы ковыряться в телефоне. Но мамы рядом нет, так что телефон оказывается у меня в руках уже через минуту. Да, из-за головной боли мне тяжело смотреть на яркий экран и сосредотачиваться на кнопках. Ну и что? Лучше, чем лежать в темноте зимнего утра, чувствуя себя самым одиноким человеком во вселенной. Очень уж это драматично и пафосно. Борис Воробьев: Доброе утро. Борис Воробьев: А чего это ты не на паре? Сообщение прилетает минут через сорок. Судя по часам, занятия начнутся через пару минут. Раз Боря спрашивает об этом, значит с самого утра он меня искал? Интересно, у него очередная просьба в рамках студвесны, или он все еще не может забыть наш поцелуй? Даже раскиселенный температурой и ломотой во всем теле я невольно лыблюсь этому сообщению как дурак. Григорий Орлов: Доброе. Я заболел. Борис Воробьев: Сильно? Григорий Орлов: Не то чтобы. Продуло, наверное. Или подцепил вирусняк. Борис Воробьев: Помощь нужна? Григорий Орлов: Справлюсь. Борис Воробьев: Могу заехать к тебе после пар. Борис Воробьев: Если ты не против. Я невольно оглядываю пустую квартиру, вид которой обычно наводит тоску. Не уверен, что хочу показывать Воробьеву, как я живу. Не сейчас. Кроме того… Григорий Орлов: Возможно, я заразный. Не хочу, чтобы заболел еще и ты. Борис Воробьев: А я не буду подходить к тебе слишком близко. Григорий Орлов: Так не получится. Борис Воробьев: Почему? Ты снимаешь комнату размером в десять метров? Григорий Орлов: Не. Мое жилище покрупнее. Проблема в том, что я буду к тебе приставать. Борис Воробьев: … Борис Воробьев: Сам же говоришь, что тебе хуево. Григорий Орлов: В данном случае это не будет иметь значения. Борис Воробьев: А ситуацию, при которой ты ко мне не пристаешь, ты не рассматриваешь? Григорий Орлов: Нет. Борис Воробьев: Почему? Григорий Орлов: Потому что слишком хорошо себя знаю. Борис Воробьев: Могу просто привезти тебе лекарства и сразу уйти. Григорий Орлов: Говорю же, так не получится. Борис Воробьев: Или ты просто не хочешь говорить, где живешь? Я невольно прыскаю в кулак. Да, Борь, ты меня поймал. Я шпион и скрываю свое местоположение. Печатаю свой адрес Боре. Отправляю. Строчу дальше. Григорий Орлов: Я прислал тебе свой адрес. Но, пожалуйста, не приезжай, потому что при виде тебя у меня отключится последняя извилина, я начну к тебе приставать, из-за чего заражу тебя и растрачу последние силы. И к вечеру мне будет еще хуевей. Борис Воробьев: Понял. Борис Воробьев: Но я могу заказать тебе что-нибудь. Григорий Орлов: Мне ничего не нужно, спасибо. Борис Воробьев: Жаль, что я не могу ничем тебе помочь. Я размышляю над его последним сообщением не больше секунды. Григорий Орлов: Вообще-то, можешь. Борис Воробьев: Правда? Чем же? Григорий Орлов: Как насчет фото? Борис Воробьев: Какого еще фото? Григорий Орлов: Желательно, эротического содержания. Борис Воробьев: ИДИ НА ХЕР! Я начинаю ржать в голос. Вижу, что Боря больше ничего не пишет. Откладываю в сторону телефон и думаю немного подремать, когда квартиру наполняет звук домофона. Я умудрился забыть про свой заказ! Забираю лекарство у курьера. Тут же закидываю в себя таблетку и возвращаюсь на диван. Рефлекторно вновь беру в руки телефон и не верю своим глазам. Борис Воробьев: *файл загружается*