Транссибирская магистраль

Гриша Я всегда завидовал людям, способным абстрагироваться от чувств и полностью раствориться исключительно в физических ощущениях. Кому-то это может показаться бездушно и даже развратно, но, как по мне, отличный навык. Если погано на душе, можно склеить незнакомца и отлично провести время без грядущих обязательств и лишних напрягов. Хорошее обезболивающее от горя. Временное, конечно. И все же не стоит недооценивать оргазм. Но я достаточно быстро осознал, что у меня навыка отключаться от эмоций нет. Я намеренно выбирал себе партнёров на один раз, которые точно не вызвали бы во мне чувство привязанности. Но из-за этого и секс обычно ощущался весьма пресным. Не потому, что незнакомец на одну ночь оказывался недостаточно умел или что-то не так делал я. И партнеры были хороши, да и я, чего греха таить, быстро вкурил тему. Но отсутствие эмоциональной составляющей здорово портило мне впечатление. И пока менее зацикленный на чувствах человек подо мной бесстыдно кайфовал, я в очередной раз ловил себя на мысли: «А зачем все это?». Отвратительный вопрос, который, возникнув, не уходил до самого конца. И даже в миг удовольствия он продолжал звенеть на фоне, вызывая раздражение в процессе и опустошение после. Он же заставлял меня после секса собирать свои манатки и как можно скорее уебывать в закат. А что поделать, если тебя резко начинаешь бесить и ты, и человек, с которым ты переспал. Мир кажется тщетным, бытие бессмысленным. И вообще, казалось бы, одной жопой все не обосрешь, но у меня получается. Я сам порчу себе малину и не знаю, как прекратить это делать. Несмотря на такие заебы, я, конечно же, не прекращал периодически с кем-то знакомиться, потому что помимо душного философа во мне ко всему прочему продолжал жить обыкновенный мужик, которому периодически очень нужен секс. Я бы даже сказал, жизненно необходим. И это я считаю настоящей иронией судьбы, когда с одной стороны — ты весь из себя такой эмоциональный-принципиальный, а с другой — в какой-то момент начинаешь хотеть ебать все, что шевелится или лежит без движения. Несколько месяцев без секса — и я уже не человек. Я взрывоопасный механизм, к которому лучше лишний раз не обращаться, не прикасаться и не подходить. Очень странно, но дрочка такой накал вообще не сбивает. Наоборот, даже усугубляет. Думаю, дело все в той же эмоциональной составляющей. В какой-то момент мне просто резко требуется другой человек для досуга. И неважно, очень он мне нравится или не нравится вообще. Ни хуя себе противоречие, учитывая мои предыдущие разглагольствования, не правда ли? Но я уже давно смирился с тем, что мы люди — создания, сплошь сотканные из противоречий. И на самом деле ничего плохого в этом нет. Все это эмоциональное варево заставляет нас чувствовать себя живыми и с помощью позитивных эмоций, и с помощью негативных. Да, негативных обычно в разы больше, но это лишь для аперитива. Ведь все мы стремимся к балансу. А значит, за черной полосой обязательно должна прийти белая. Иначе и быть не может. Согласен, утверждение не имеет оснований. Считайте это моей слепой верой, которая когда-то помогла мне встать на ноги, а не сломаться под тяжестью обстоятельств. После трагедии с родителями я не знал, где мое место в этом мире, и не понимал, чего хочу и хочу ли вообще. Но прямо сейчас мне кажется, что все это время я ждал конкретного момента. Этого момента. Этой табуретки. Этой кухни. И этого Воробьева у меня на коленях. Боря вздрагивает, лишь я касаюсь его члена, а затем лупит на меня широко распахнутые глаза. — Какого хрена? — слетает с его покрасневших от поцелуев губ. — Ты не слишком ли… Ох… черт… — он невольно вздрагивает, когда я надавливаю большим пальцем ему на уретру. Несильно. Передо мной не стоит задача причинить ему боль. Я внезапно ловлю себя на мысли, что хочу довести его до оргазма, который он еще никогда в жизни не испытывал. И плевать, что я не в курсе его предыдущих похождений и могу оказаться куда менее опытным, чем кто-то до меня. Заставить Борю стонать от удовольствия — это моя новая цель в жизни. А все остальное резко уходит на второй план, потеряв яркость и однозначно готовое подождать моего внимания пару тысяч часов. Поразительно, как легко и просто все мои мысли (абсолютно все) перетекают к Воробьеву с этим его искренним удивлением и возмущением. Немножечко изучив характер Бори, я даже готов получить по мордасам. То, что у него встал, еще не означает, что я могу его трогать — вот что я читаю на его лице. Но в таком случае не следовало садиться мне на колени. У меня ни хуя себе какой проветриваемый чердак. Одно неверное дуновение, и сквозняк может оказаться слишком сильным и вмиг избавить меня от всех лишних переживаний. А переживания — наш главный тормоз в тех или иных обстоятельствах. И частенько они помогают нам выживать. Трек на фоне тем временем успевает поменяться. Женский вокал сменяется мужским. В томном инди-поп треке мягкое звучание сплетается со словами, заставляющими что-то внутри меня отзываться на них, резонировать и чувствовать. Самое важное для меня в песне — именно чувствовать. Когда ты не просто слушаешь трек, а ты его переживаешь. Из раза в раз. С теми же свежими эмоциями. С тем же тихим сожалением. С той же звенящей трагедией или душащей, не случившейся любовью. …Ищу в себе тепло, …Ищу в тебе оплот… Однажды разбитое сердце — это не конец. Думаю, самое тяжелое — позволить себе влюбиться вновь вопреки страху вновь пережить однажды сломавшую тебя боль. Хотя «позволить» в данном случае не самый подходящий глагол. Потому что я себе ничего не позволял. Это Воробьев ворвался в мою жизнь и проник под кожу и за черепную коробку раньше, чем я успел спохватиться. Он сделал выбор за меня. Он безжалостно столкнул меня в пропасть из эмоций. Было бы честно ответить ему тем же, верно? …Толкай по венам кровь, …Вдыхай в меня любовь, …Вдыхай в меня себя… Пальцами скольжу по твердому стволу. Чувствую, как Боря цепляется за мою руку, но не убирает ее. Он лишь сжимает мое запястье с такой силой, будто пытается переломать мне все кости. Я было решаю, что он против продолжения, когда он внезапно толкается навстречу моей руке, при этом захлебываясь стоном. Я поднимаю взгляд с члена Бори на его лицо и понимаю, что Воробьев, как всегда, внезапен в своих реакциях. Судя по его мутному взгляду, он плывет от ощущений ниже живота. А я плыву от его возбужденного вида. Раскрасневшиеся щеки, приоткрытые губы и пальцы, которые сдавливают мою руку с дьявольской силой — это то самое комбо, от которого мой собственный член угрожает излиться в штаны без единого прикосновения. Или дело не в Боре, а в том, что моя температура решает вновь поползти вверх? Да нет… Болезнь на меня никогда не действовала возбуждающе, в отличие от парней в многослойной одежде, которую так кайфово срывать элемент за элементом. И я подаюсь к Воробьеву, жадно впиваюсь в его податливые губы, при этом одной рукой прижимая его ближе к себе, а второй, несмотря на цепкие оковы, водя по твердому члену. Боря не отвечает на поцелуи. Он стонет мне в губы, ослабляя хватку дрожащих пальцев. Моя свободная рука ныряет под его рубашку, поглаживает тёплую мягкую кожу на пояснице, ползет выше к ребрам. Я чувствую, как Воробьев впитывает каждое мое прикосновение, как его начинает колотить от возбуждения и желания получить больше. …Ты просто приходи ко мне в дом …И наполняй все окна теплом, …Пусть пустота растает на глазах. Я переключаюсь на шею Бори, давая ему возможность стонать в голос. Делаю я это не для него, для себя. Хочу слышать, как вызванные удовольствием возгласы резонируют с голыми стенами кухни, оживляя это давно умершее помещение. Мне хочется пересадить Воробьева на стол, содрать с него штаны и погрузиться в него, ощущая давление не до конца расслабленных мышц. Хочется покрывать его грудь поцелуями и укусами, медленно доводя его до исступления. Как жаль, что я болею, и возможности моего тела именно сегодня ограничены. Досадно, пиздец. От Воробьева пахнет чем-то ненавязчивым и комфортным. Это не та туалетная вода, от которой едкий шлейф тянется за хозяином целый километр. Это нечто спокойное и очень подходящее Боре. Я вдыхаю этот запах и хочу, чтобы он остался на мне, на моей одежде и на моих простынях. Я несильно прикусываю кожу на шее Воробьева, чувствуя, как пальцы все лучше скользят по его члену благодаря выделяющейся смазке. Боря берется дышать в такт моей руке, попеременно вздрагивая или напрягаясь. Мне наша позиция кажется весьма удобной вопреки возмущенным скрипам старого табурета, которому не по вкусу держать на себе сразу двух человек. И все же я ловлю темп и уверен, что до самого завершения уже ничего не поменяется. Точнее, ничего менять попросту не надо. Но Воробьев вновь меня удивляет. Он внезапно отпускает мое запястье, но не успеваю я выдохнуть, как ощущаю его сильные пальцы уже другой частью тела. …И мы с тобой самой судьбой …Приглашены на бал. …Во всем ищу тебя. — Борь, я не резиновый, — замечаю я сквозь стиснутые зубы. Мне приятно, не спорю. Но еще мне, блядь, больно. Сочетание ощущений интересное, но в данном случае слегка чрезмерное. Можно остановиться исключительно на наслаждении? Очень прошу. — Ой, заткнись, — фыркает в ответ Воробьев. Вот и поговорили. …Ты исцели меня, …Испепели мой страх. Может, Воробьев и реагирует резко, зато хватка тут же ослабевает. Учитывая мое общее возбуждение, мне и этого более чем достаточно, чтобы взяться дышать тяжелее. Я невольно утыкаюсь носом в шею Бори, пытаясь рассредоточить свое внимание на движения своей руки и ощущения от движений руки Воробьева. Пытаюсь нас синхронизировать, но мой организм оказывается слишком нетерпелив. Может, дело в болезни. Или в том, что секса давно не было. Или в том, что Воробьев мне до одури нравится. Но волна оргазма настигает меня резко и без предупреждения. К такому коварному удару судьбы я не готов. Я честно пытаюсь справиться с ощущениями и если не откатить их, то хотя бы на мгновение оттянуть неизбежное. Но чертова эмоциональная составляющая, которую я ранее хаял, делает свое грязное дело. Я с сорвавшимся с губ бесстыдным стоном кончаю Воробьеву прямо на его жилет. Как же так? Это я собирался показать класс. Это я должен был довести Борю до такого состояния! Не наоборот! Самое ужасное то, что вслед за оргазмом ко мне приходит невыносимая усталость и тяжесть. Такое впечатление, будто мой болеющий организм остатки ресурсов кинул на все это мероприятие, а теперь измотан и дальше функционировать попросту не способен. …Плени собой меня …И захвати моё …Дыханье. Воробьеву моего дыхания оказывается мало. Он захватывает меня всего целиком. Я обмякаю, все еще дыша ему в шею. Моя рука сама собой соскальзывает с его члена. Мне кажется, никогда в жизни я еще не испытывал настолько сильное удовольствие и никогда еще так не уставал после. — Да блядь, Орлов! — слышу я возмущение. Боре приходится заканчивать самому. Я не вижу, но чувствую эти рывки рукой. Всего несколько. Я был близок, но ужасно опростоволосился. Боря всхлипывает, после чего я ощущаю, что и его тело резко расслабляется. Я хочу поднять руку… Или хотя бы оторвать голову от Бори, но мое тело будто наливается свинцом. Мне очень хорошо, но при этом ужасно плохо. — Извини, — еле ворочаю я языком. — Кажется, я переоценил свои способности. Наверное, мне должно быть стыдно, но, если честно, кроме болезненной усталости, я испытываю лишь невъебенное счастье и крышесносное удовлетворение. Это как если бы у меня последние несколько лет постоянно чесалось под лопаткой, и я никак не мог угомонить этот зуд, а затем пришел Боря и в пару движений закончил мое многолетнее мучение. Такое не объяснить. Можно лишь испытать. — Да ладно, — отмахивается Боря. Сам он этого, наверное, не слышит, но голос его становится мягче. Не мне одному на этой кухне было очень надо спустить напряжение, да? — Но в следующий раз ты так легко не отделаешься, — обещает мне Воробьев. В следующий раз? О, я тебе обещаю, что покажу высший класс. Как только выздоровею, так сразу! Боря К таким резким жизненным поворотам я как-то не подготовился. Сразу после пар я собирался поехать к Комиссарову, чтобы, во-первых, узнать, как он себя чувствует, во-вторых, обсудить несколько моментов относительно нещадно приближающейся студенческой весны, а в-третьих, прошлым вечером Максим написал мне и упомянул еще и какой-то личный разговор. Я и подумать не мог, что случайная остановка у Орлова перетечет в интим. И теперь, сидя в автобусе, я чувствую себя максимально странно. Дело в том, что я не очень спонтанный человек. И мой бывший и парень до него спонтанностью также не отличались. Мои отношения строились по определенному лекалу. Несколько свиданий. Затем тщательно подготовленный заранее секс поздним вечером или ночью. Спонтанности в отношениях не то что не было, она даже порицалась. И меня это абсолютно устраивало. Дрочить посреди дня на чужой кухне на табуретке в одежде, в которой затем еще ехать к другому человеку, точно не входило в мои ближайшие планы! И я до сих пор не могу переварить случившееся. Как это могло произойти настолько легко? Просто вот взяли и… И никакой подготовки в виде душа, нового белья и идеального вида. Гриша выглядел без преувеличения дерьмово. Да и я взмыленный, вспотевший, перенервничавший тоже был далек от пика своей сексапильности. Но при этом меня накрыло такое возбуждение, мама не горюй. Серьезно, я под порнуху так бурно ни разу не кончал. Не то что при живом человеке. А теперь я еду к Комиссарову. В моем рюкзаке в пакете несчастный жилет, который Орлов мне щедро обкончал, и я должен чувствовать себя пристыженно и раздраженно, а вместо этого лыблюсь как дурак и разве что из трусов не выпрыгиваю от счастья. Быть может, я ебнулся и не заметил? Прежде чем покинуть Гришу, я проконтролировал, чтобы он выпил лекарство. Вечером следует написать или позвонить ему и узнать о его самочувствии. Хотя мне почему-то кажется, что уже завтра Орлов будет в полном порядке. Чутье говорит, что оргазм в данном случае благотворно повлиял далеко не только на меня. Выхожу на остановке и невольно ежусь. Без жилета холодно, черт бы тебя побрал, Орлов! Дохожу до нужного дома, поднимаюсь к знакомой квартире. Комиссаров частенько собирает нашу студенческую компанию у себя и для того, чтобы обсудить университетские дела, и для того, чтобы просто поболтать обо всем на свете. Мне эти посиделки кажутся приятными, но каждый раз не могу отделаться от чувства, будто я лишний на этом празднике жизни. Нажимаю на звонок и слышу шаги. Максим с гипсом вряд ли скачет так ловко. Открывает мне дверь девушка с ярко-зелеными глазами и волосами цвета ржавой проволоки. Я ее вижу впервые. — Привет. Я Боря. Пришел к Максиму, — представляюсь я, не удивляясь виду незнакомки. Комиссаров, как я уже упоминал, натурал до мозга костей. А еще он весьма привлекателен и харизматичен, потому девчонок меняет как перчатки. За то время, что мы с ним активно общаемся, эта рыженькая даже не в первой двадцатке. Не знаю, откуда в Комиссарове столько любвеобильности. Хотя следовало бы спросить, откуда в нем столько сил, что он и учится, и подрабатывает, и студвесной руководит, и при этом умудряется еще и постоянно кого-то кадрить! — Валя, — представляется мне девушка. — Будешь чаю? — Буду, — киваю я, потому что успел продрогнуть до костей и мне не повредит горячий эликсир тепла и уюта. Оставив рюкзак в коридоре, так как жилет в сперме не дает мне покоя, я прохожу в комнату, где Комиссаров сидит на кровати и ковыряется в ноутбуке. — Привет! — радостно машет он мне рукой. Его скованная гипсом нога покоится на подушке. — Привет, — киваю я парню, усаживаясь на стул рядом с ним. Комиссаров задает мне несколько вопросов по студвесне, честно отвечаю, где все идет гладко, а где мы здорово провисаем. Максим дает мне несколько хороших советов относительно организации и работы с отдельными людьми, которые я тут же записываю в заметки в телефоне. Пока мы все это обсуждаем, Валя приносит мне чай и усаживается рядом в кресло, когда Комиссаров обращает на нее свой взор: — Валь, прости, пожалуйста, но ты не могла бы оставить нас наедине? Минут на пятнадцать буквально. Есть кое-что, что нам следует обсудить с Борей с глазу на глаз. Девушка кивает и уходит. Ее совсем не возмущает просьба Комиссарова. А вот я почему-то резко пугаюсь. Он упоминал личную беседу, но, честно говоря, я не придал этому значения. А теперь меня внезапно накрывает волна необъяснимого ужаса. Мы остаемся одни. Комиссаров откладывает ноутбук в сторону и, насколько ему позволяет это поврежденная нога, разворачивается ко мне. Пару минут он молча сверлит меня взглядом, из-за чего мое беспокойство достигает апогея. А затем он открывает рот и произносит: — Извини, если мой вопрос покажется тебе оскорбительным, но… Скажи мне, пожалуйста, Боря, ты гей? Ух, как… Внезапно. Боря, ты главное дыши и помни: и не такие метели в ебало летели!