[your heart's] the most fragile thing in the sea/[Твоё сердце] самое хрупкое, что есть в море

Нил плывёт уже целую вечность. Он останавливается, чтобы поохотиться, но не дольше, чем нужно, и даже когда море становится мельче, он плывёт чуть выше уровня песка. Следит, следит, следит. Он никогда не приближается. Он не уверен, что ему это позволено, но он следит. Просто на всякий случай. Когда он был маленьким и его плавники были слишком большими, чтобы плавать бесшумно, он пытался найти свою маму. Она уже уплыла, позже, чем большинство других. И он плыл, плыл и плыл, пока не увяз в песке, уставший хвост сводило судорогой, а в животе всё переворачивалось. Он жевал песок и поникшие странные водоросли, которые растут глубоко под водой. Он думал, что так и умрёт, бесцельно плавая кругами и пытаясь догнать свою маму. И он хорош в выслеживании и преследовании. Каждые пару лун он находит одно и то же семейство китов просто потому, что может, и помогает избавиться от всего, что на них наросло и не должно было там появиться. Он может выслеживать угрозы, прислушиваясь к ударам сердец и плавников, а также к тому, как вода расступается перед ними. Он может преследовать их долго, очень долго. Достаточно долго, чтобы они сдались, замедлились и остановились. А потом они станут его. Он никогда не чувствовал её ни в воде, ни в своём сердце. И он знает, потому что течения шепчут, а луна сияет и улыбается, что "ты должен чувствовать её" там. Стая. Он никогда этого не делал. Никогда никого не чувствовал. Когда он слишком устаёт, чтобы плыть дальше, когда он всё равно плывёт, чувствуя тяжесть в костях, с трудом преодолевая сопротивление течения, он закрывает глаза и следует за шёпотом. За тем, как он тянет. Он успокаивает, утешает, убаюкивает его, покачивая в воде. Всё его тело извивается, корчится и скользит широкими, размашистыми движениями. Его хвост дергается, ярко-красный, сияющий в воде. Море зовёт его вперёд, а потом указывает, куда плыть. Он преследует. Он перестаёт считать, сколько раз он видит солнце после того, как взошла четверть-луна. Перестаёт вообще смотреть вверх после того, как взошла половина луны. Плывёт, плывёт и плывёт. И он знает в глубине души, в хвосте и плавниках, что Эндрю плывёт впереди него, точно так же.

***

Эндрю прячет запястья от самого себя. Он притворяется, что не знает почему. Что он делает это только потому, что Нил увидел их и указал на них, и из-за этого он больше не хочет на них смотреть. Не хочет слышать голос Нила каждый раз, когда мельком их видит. Это не считается ложью, если по большей части это правда. Это ложь только в том случае, если он говорит, что делает это ради забавы или потому, что ему нравится, как это выглядит. Ну. Ему нравится, как это выглядит, больше, чем то, как это выглядело без них, считает он. Но только потому, что то, как это выглядело раньше, заставляло его... Мм. Вот это было бы честно. Но он не хочет быть таким. По крайней мере, перед самим собой. Потому что, когда он думает об этом, знает об этом, ему приходится смотреть правде в глаза. Потому что, возможно, это означает, что Нил был прав, а Эндрю уплыл, ведь он трус и лжец и вообще не должен был этого делать. Он держит их закрытыми, потому что думает, что, возможно, если он их увидит, то развернётся. Потому что, возможно, если он их увидит, то сделает это снова. Особенно сейчас, когда нет холодной-прехолодной воды, которая могла бы его убить. Нет глубин, в которые можно нырнуть и утонуть. Если он обернётся, будет ли там Нил? Или глубоководный остался на дне впадины, мечтая чтобы он вернулся? Эндрю не оборачивается, не смотрит на свои запястья и продолжает плыть. Они чешутся. Водоросли, которые он использовал, для этого не предназначены. Впрочем, как и любые другие водоросли, но он знает, что в стаях их собирают, разглаживают и используют для изготовления разных вещей. Например, его свёрток. Даже он удобнее, чем повязки на запястьях. Но он не чешется, потому что не уверен, что остановится, если начнёт, и не хочет, чтобы Нил оказался прав, даже если это так, потому что это значит, что Эндрю... Он знает, что это многое значит. Это значит, что, возможно, он болен так же, как в тот раз, когда Аарон впервые бросил его и он остался совсем один. Пустой, раздавленный, без стаи, в океане, полном опасностей, в котором не выжить в одиночку. Та болезнь, которую подхватываешь, когда остаёшься без кого-либо рядом и всё ещё пытаешься выжить. Когда он добрался до морских глубин и поплыл в холоде и темноте, ему показалось, что болезнь отступила. Показалось, что она прекратилась. Он думает, что она была в спячке. Просто ждала. От холода ему было плохо, но и от этого тоже. Что должно быть хуже? Что лучше? Другое значение, о котором Эндрю не хочет думать, на которое не хочет смотреть и которое не хочет признавать, заключается в том, что он ушёл без всякой на то причины. Ушёл, потому что Нил сказал правду, а Эндрю не хотел её слышать. Потому что он был расстроен. Он задаётся вопросом, не заболел ли Нил, потому что остался один. А потом Эндрю снова хочется утонуть.

***

Он чует кровь. Конечно, он может почуять кровь за километры, и это, скорее всего.. Всё море вздрагивает, и его выбрасывает из потока, по которому он плыл всё это время, а в нос бьёт железный запах, очень похожий на запах Эндрю. Он никогда не плыл так быстро. Он полуголоден из-за того, что отказывался охотиться больше, чем это абсолютно необходимо, если это означает, что он потеряет время и отдалится от Эндрю, так что он едва ли в состоянии помочь. И уж точно не в состоянии нестись по воде со скоростью, от которой акулы-мако разлетаются в разные стороны. Его голова раскалывается. ЭндрюЭндрюЭндрю . Море тоже говорит это, в паническом шёпоте слышится нарастающая песня, которая звучит не в его горле, а в воде, — отчаянная, испуганная мольба. Она просит, обещает, нарастает вокруг него и пытается дотянуться до Эндрю, где бы он ни был. ЯидуЯидуЯиду. Нил не знает, насколько он отстал от Эндрю. Не знает, какое расстояние ему предстоит преодолеть. Он чувствует запах крови, крови Эндрю, и океан тянет его за собой, подталкивает и побуждает. Течение подхватывает его, дает дополнительный толчок, помогает плыть немного быстрее. Его хвост болит, он движется из стороны в сторону с безрассудной яростью, которую приберегает для охоты, для того, чтобы завалить добычу гораздо крупнее его. Он создан для того, чтобы быть быстрым. Он создан для того, чтобы поддерживать эту скорость столько, сколько потребуется. Он вынослив. Но даже он не сможет долго продержаться в таком состоянии, не без отдыха, не без нормального питания и даже без передышки за последние полмесяца. Он задрёмывал, позволял течению нести себя и доверял тому, что оно не собьёт его с курса. Но он на самом деле не отдыхал. На самом деле не высыпался. На самом деле не наедался . И всё же он мчится, изгибается, рассекает воду, острый как никогда. ЭндрюЭндрюЯидуЭндрюЯидуждиждиждиЯиду. Он надеется, что океан несёт песню быстрее, чем он может плыть. Надеется, что Эндрю его услышит. Надеется, что тот знает. И он надеется, с острыми зубами и когтями, что то, что причинило Эндрю боль, тоже его услышит. Яидузатобой. Это угроза. Плывя, он просит о более острых зубах, более длинных когтях, шепчет морю вторую песню и прислушивается к тому, как оно отвечает ему. Прислушивается к тому, как его зубы давят друг на друга, как они угрожают впиться в добычу, как его руки изгибаются над песком, напряжённые, ноющие и готовые к действию. Океан подбадривает его, подталкивает вперёд. И он находит их. Они слышали его. Он описывает широкую бесшумную петлю. Они не видят его, пока. Не так быстро. Море колышет водоросли и камни, за которыми он может спрятаться, обойти их и проскользнуть сквозь них. Мерфолки оборачиваются, его песня разносится по воде вокруг них, эхом отражаясь от воды. Один из них плотно сжимает жабры, не может дышать. Его зубы становятся острее. Песня возвращается к нему. Они вокруг Эндрю. Часть его чешуи теряется на фоне тьмы, красного и сияния. Его когти кажутся длиннее. Он создан для охоты. Он бросается вперед, поднимая огромные тучи песка чтобы спрятаться, и проскакивает между ними. Четыре. Он считает. Нет. Еще один позади Эндрю. Пять. Теплокровные, думает он, убоги. За исключением Эндрю. Он чувствует запах крови Эндрю. Она сладкая. Он делает только один удар на подлёте, его хвост — тяжёлая и мощная штука. Его когти острые. Это отчасти изящно — то, как он плавно передвигается, чтобы вонзить их в толстую синюю чешую этого мерфолка, и отчасти грубо — то, как его хвост, плавно толкая его вперёд, тратит дополнительное время на то, чтобы ударить теплокровного ещё сильнее. Он бьёт так сильно, что слышит хруст и треск костей, словно они у него между зубами, в туловище синехвостого мера. Нил кружит вокруг Эндрю, близко и безжалостно. Его хвост дергается, а расправленные плавники скрывают его так же, как это делает песок. Он светится красным, медным и синим светом вдоль шипов, растущих на его спине. Он рычит, поёт, и море бурлит вокруг него. Вместе с ним. Эндрю издает звуки в клубящейся массе песка и плавников и рычит. Нил понимает, что это подражание его собственным трелям. Простой, любопытный звук. Полная надежды вещь. Это не тот звук, который издают теплокровные. И Эндрю никогда раньше его не издавал. Под шипение его яростной, злобной песни Нил отвечает. Издает трели, максимально приближенные к воркованию. Настолько нежные, насколько он умеет. Песок не оседает, его взбалтал хвост Нила, и он удерживается в воде благодаря помощи злого, коварного моря. Оно сохраняет шипение Нила в себе, раскручивает его по спирали, пока оно не становится громким, эхом разносящимся по округе, и ужасным. Пока не начинает скрежетать само по себе. И он меняет свою песню, делая её ещё более кошмарной, ещё более отвратительной, сжимает её в горле, пока она не начинает шептать, мягкая и дикая во всех своих нежных нотах. Он в меньшинстве. Один из них, синехвостый мер, истекает кровью в воде, держась за бок. Ему Нил одним ударом сломал половину грудной клетки. Остальных четверо. Тот, у кого закрыты жабры. Трое других. Он рычит, обвивая Эндрю хвостом. Он щёлкает. Они не поют. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к тому, что Эндрю сначала обращается к языку, а потом уже к песне. К тому, что он использует слова, а не щёлканье, свист и сонар. Он думает, что это свойственно только теплокровным. Мелководье, ближе к людям. Они говорят, взаимодействуют, общаются. Нилу нравится слушать, как Эндрю говорит, нравится разговаривать с ним, но он свободно владеет мер-песней . Не мер-речью. Владеет в том смысле, что может издать звук горлом, и половина ближайшего к нему моря взбесится и испугается того, чего они не видят. Эти мерфолки, синехвостый и с закрытыми жабрами и ещё три, медленно кружащие рядом, они используют речь. Они слышат его песню и пугаются ещё до того, как он к ним прикасается. – Глубоководный, — говорит один. — Монстр. Нил рычит, снова обвивает Эндрю руками и прижимается плечом к его спине, чтобы убедиться, что тот чувствует биение его сердца. Чувствовать лучше, чем слышать. Нил снова прижимается плечом. Поёт. Рычит. Нетрогаймоёнетрогайнетрогай. Закрытожабрый задыхается, изо рта вырываются пузырьки. Один из остальных начинает двигаться, и Нил шипит, когда тот приближается. Он вгрызается в свободные плавники, которые оказываются в его пределах досягаемости. Мерфолк вырывается, оставляет кусок собственного хвоста, чтобы уплыть. Это отчаянная, кровавая выходка, и Нил выплёвывает на песок серебристо-зелёную чешую и мышцы. Мер хватается за закрытожаброго и плывёт, поднимаясь вверх, и в сторону, и вверх. К солнцу. Синехвост медленно плывёт за ними, кренясь набок, когда бьёт хвостом по воде. Нил хочет догнать его. Догнать всех троих. Хочет оторвать им жабры от шеи и плавники от хвостов. Так можно утонуть. Без жабр и плавников ты не сможешь плыть, извивающийся маленький угорь. Он мог бы их съесть. – Оставь это, — говорит один из них. Тот же, что говорил раньше. Нил находит его в воде, он смотрит ясными глазами и мерцает светом в песчаной буре вокруг себя. Рык окрашивает его песню в такой же красный цвет, как и его хвост, и плывёт по морю, пока не затихает вдали. Волны тяжёлых океанских рук сжимаются вокруг сердец мерфолков, которые всё ещё слишком близко, с кровью на руках и чем-то жестоким и подлым на устах. Он старше остальных. На много лун старше. Может, он и умнее. –Пусть его заберёт глубоководный, — говорит он. — Он убьёт его ради нас. Песня Нила набирает обороты. ЭндрюЭндрюЭндрюмоёнетогаймоёЭндрюЭндрюЭндрюЭндрю. Старый мер, с серыми жабрами и крупнее Нила, отшатывается от него. В ярости, злобе и страхе. Его плавники прижимаются к хвосту. Нил знает, что это ему не поможет, он не успеет уплыть, если Нил бросится в погоню. Он обвивает хвостом Эндрю, кружа медленно, медленно и ещё медленнее. Моёмоёидитеяубьювас. –Пора идти, — говорит старый мер. Он плывёт, а двое других следуют за ним: у одного длинные-длинные волосы, а у другого их совсем нет. Песня Нила заставляет их всплыть на поверхность.

***

Эндрю истекает кровью, как в песне. А потом звучит песня, песня Нила, злая, жестокая и опасная, и Эндрю пытается позвать его, пытается издать тот странный горловой звук, как это делал Нил. Чтобы притянуть его ближе, чтобы его песня не была такой ранящей, такой пугающей. Он чувствует Нила, ощущает прикосновение гладкой, твёрдой чешуи, тёплое плечо. Всё вокруг песчанное и странное, а ещё там танцуют красные, медные и синие всполохи, плавники расходятся в стороны, и спина Нила покрывается угрожающими, жуткими шипами. Эндрю щёлкает, тренькает и скулит где-то в глубине горла, как детёныш. Как будто ему всего несколько лун от роду, и он цепляется за плавники своего брата, потому что его собственный хвост меньше, чем должен быть, странной и неправильной формы. Нил поёт, песок вокруг них оседает, и его яростная, болезненная песня превращается в ту приятную мелодию, которую так любит Эндрю, в тот странный, призрачный гул. Он проникает в Эндрю, проходит сквозь него, и спина Нила, должно быть, лишилась своих шипов, потому что он поднырнул под него, принял на свою узкую спину вес Эндрю и поплыл вверх, прочь. И Эндрю закрывает глаза и хранит песню Нила в своём сердце.

***

Первая рыба, что их находит – это акула-молот. Хотя на самом деле это не рыба. Нил шипит, взмахивает плавниками, и акула уплывает так же быстро, как и появилась, учуяв кровь Эндрю. Он почти преследует её, просто чтобы убедиться, что ей не придёт в голову вернуться позже. Но глаза Эндрю не открываются, как бы близко Нил ни подносил его к солнцу. Он проплывет несколько коротких метров, бросаясь за тенью акулы, а затем возвращается и снова, и снова, и снова кружит вокруг Эндрю. Когда у Нила идёт кровь, он плывёт в тёмную глубину и прячется в водорослях и песке, пока кровотечение не остановится. Это происходит не часто, но, например, был случай с длинноногим саблезубом, и тогда он прижимает к ране водоросли, чтобы удержать всю кровь внутри, где ей и место. Водоросли здесь выглядят иначе. Пахнут странно. Он не хочет использовать не тот сорт. Есть кустистые, губчатые виды. И более длинные, которые больше похожи на то, что он ожидает увидеть. Никакого из этих видов нет в морских глубинах, никаких зарослей ламинарии, которые помогают ему прятаться и охотиться, нет здесь. Он отрывает какие-то водоросли зубами, жуёт и глотает. На вкус как песок и соль. Как океан. Неплохо. Не противно. Он отрывает это от песка и несёт Эндрю. Ждёт. В то же время он поёт, издавая трели. Громко и уверенно. Скалы вокруг них, над ними, в маленькой пещере, похожей на туннель, отражают звук. Он думает, что, может быть, Эндрю услышит всё это дважды. Он продолжает петь, щёлкать и гудеть, пока ему не начинает казаться, что у него тоже пойдёт кровь. Его живот не болит, и он прикладывает водоросли к боку Эндрю, откуда вместе с потоком продолжает сочиться кровь. Он держит их там так долго, как только может, и держится так близко, как только себе разрешает. Эндрю не открывает глаз, его жабры трепещут, и Нил устраивается рядом с ним на случай, если потом ему не позволят. Эндрю ушёл. И Нил последовал. Это не значит, что кто-то из них останется. Нил поёт до тех пор, пока море не обвивается вокруг его чешуи и не начинает беззвучно утешать его в ответ, пока оно не пытается исцелить его до того, как он действительно пострадает. Нил просто продолжает держаться за водоросли, находясь рядом с Эндрю.

***

Он видит голубые глаза, прежде чем успевает что-то осознать. Глаза Нила. А потом он чувствует что-то острое и колющее у себя под боком и мягкое вдавливание водорослей когтистыми руками. Нил щёлкает языком, убирает одну руку с бока Эндрю и начинает медленно скользить назад. Эндрю заменяет её своей собственной, и тогда обе руки Нила исчезают. И Нил тоже исчезает, но не полностью. Он отплывает, ловко работая хвостом в направлении, противоположном тому, в котором он только что двигался, пока не оказывается вне досягаемости и не начинает светиться в тени... Хм. Пещера. По крайней мере, какой-то её вид. Вода тёплая. Она не должна– Нил не должен– Эндрю приподнимается, опираясь на хвост и свободную руку, и Нил выскальзывает наружу быстрее, чем Эндрю успевает его окликнуть. Он издаёт трели, и они разносятся по пустой пещере и пустому морю.

***

Нил преследует. Это не то же самое, что в морских глубинах. Он не может скользить по песку незамеченным, пока не взмахнёт хвостом и не засияет так ярко, что всё вокруг станет ближе и чётче. Всё видит его, знает, что он здесь. Всё плавает вокруг него, не беспокоясь ни о чём. Он мог бы протянуть свои острые руки и проткнуть практически всё, что угодно, даже не пытаясь. Он плывёт и плывёт. Он знает, что Эндрю всё ещё в скалах. Он чувствует его там. Поэтому Нил плывёт, над камнями и около них, не отводя взгляд от яркой оранжево-голубой рыбки перед собой. Он не хочет её есть. Она всё равно слишком маленькая. Не хватит даже на перекус. Но он хочет знать, куда она плывёт. Может, туда плывут и более крупные рыбы. Он никогда раньше не видел такой рыбы. Она красивая. Он движется за ней по песку, пока она не поднимается выше, и он не зависает в воде перед массивной, извивающейся, живой скалой. Может быть, там много скал. Живых. И это тоже красиво. Рыба проплывает между скалами и исчезает. Одна из скал движется, как водоросли. Другая пульсирует и пускает пузыри. Нил плывёт дальше, выше и ближе к ним. Оттуда резко выныривает другая рыба, и он отшатывается назад, трепеща жабрами и моргая. Он снова медленно подплывает ближе, наблюдая за плавающими, резвящимися, счастливыми рыбками. Их хватит на множество закусок, думает он. Если он поймает несколько штук. Один из камней выглядит плоским и пушистым. Он тычет в него пальцем. Камень обвивается вокруг его руки, и он отдёргивает её. Снова тычет. Выше, на той части живого скалы, которая становится плоской под поверхностью, есть другой камень. Он ярче, и ему следует вернуться назад, но на этом камне есть какие-то извивающиеся трубки. Он тычет в камень, и его рука до самого плеча горит от боли. Он движется назад, делает ещё один круг и видит, как прямо к этим трубкам подплывает маленькая оранжевая рыбка. Он хочет пройти сквозь них, но при каждой попытке его обжигает. Это несправедливо. Он проплывает мимо. По одноой из живых скал, которая больше похожа на обычную, бегает краб. Камень не проминается под крабом и не жалит его. Может быть, это правда скала. А может, и нет. Он не видел таких камней. Но он видел не все камни. Скорее всего, нет. В морских глубинах их не так много. Здесь он видел больше, чем там. Нил следует за крабом, наблюдая за тем, как тот ковыляет и перебирает лапками. Краб останавливается и смотрит на него чёрными глазами, моргая. Нил смотрит на него в ответ. Моргание. Краб спешит вперёд. Нил следует за ним. Он опрокидывает существо, и его лапки начинают дёргаться и извиваться в воде, и он переворачивается в нормальное положение. Нил снова опрокидывает его. А затем вонзает коготь ему в голову. Эндрю нравятся крабы, он говорит, что они сладкие. Нил не знает, что значит сладкие , но он видит, как краб дёргается, вытаскивает коготь из его головы, и в воде поднимается кровавая взвесь. Он уплывет.

***

Нил держится вне досягаемости Эндрю, его плавники тревожно трепещут. Его хвост ярко-красного цвета обвивается вокруг него, и Нил обхватывает его руками, словно может скрыть сияние. Эндрю сделал это с ним, думает он. Превратил Нила в пугливое, извивающееся существо, с которым он познакомился три, а может, и четыре луны назад. Он не знает, как это исправить. Как притянуть Нила к себе, не приближаясь и не отпугивая его. Как заставить Нила снова говорить. Он щёлкает, старается изо всех сил. Жабры Нила сжимаются, трепещут и снова раскрываются, чтобы фильтровать его дыхание в неглубоких тёплых водах, в которых ему не место. Но он всё равно плавает в них. Плавает достаточно далеко, чтобы Эндрю не мог до него добраться. — Нил, — говорит Эндрю. Нил сжимает хвост в руках и отпускает его, когда с ладони срывается одна медная чешуйка. Нил смотрит на неё, невольно повернув уши в сторону Эндрю. Его плавники сжимаются и расправляются, словно не могут решить, какой вариант безопаснее. Стать большим и устрашающим или сжаться так, чтобы его было трудно ударить, трудно поймать, чтобы он стал слишком быстрым в воде. Он держится за свою чешую, а вода шепчет что-то, чего Эндрю не знает, а вот Нил да. Он роняет чешуйки на дно. Заметает их песком. – Все зажило, — говорит Нил. Он не смотрит на Эндрю, но Эндрю понимает. Он закончил выздоравливать около трёх восходов назад. Нил всё равно оставался здесь, продолжал приносить убитую рыбу и морских обитателей, на которых Эндрю пока не может охотиться. Он ещё не пробовал, ведь Нил постоянно приносит что-то в эту прибрежную пещеру. Эндрю кивает. На этот раз Нил заламывает руки и позволяет своему хвосту трепетать у него за спиной. Это немного похоже на водоросли, думает Эндрю, на водоросли, подхваченные течением и танцующие. Только в данном случае это самая странная водоросль, которую Эндрю когда-либо видел. Красная, медная и мерцающая так близко к поверхности. – Ты сейчас уйдёшь? О. Плавники Эндрю поджимаются без его ведома, становясь маленькими, пока он не чувствует себя уязвимым, как гуппи. Он тоже так делал. – Я... — он проглатывает слово, запихивает его обратно в жабры. Пробует сказать что-то другое. Мер-песни не похожи на мер-речь. Во-первых, в них нет слов, а теплокровные, такие как Эндрю, используют их не так, как глубоководные. Они используют их, чтобы развлечься, доставить удовольствие. Как искусство или что-то весёлое. Нил, как он знает, использует мер-песни как язык. Свободно. Теплокровные тоже могут, думает Эндрю. Он не уверен, что кто-то из его знакомых теплокровных когда-либо делал это. Но это возможно. Петь вместо того, чтобы говорить. Это менее по-сухопутному. Больше похоже на животных. На существ, действующих инстинктивно. Обычно мер-песнь используется как речь мерфолков только когда встречается пара. Во время спаривания. Ни до, ни после. Он слышал, как мерфолки использовали её с детёнышами. Пели для милых маленьких хвостиков, которые ещё не научились говорить на мер-речи. Они даже не научились издавать щелчки и свист, а это самые распространённые звуки. Эндрю учился то время, что провёл с Нилом. Но не так, как Нил. Он всё равно пытается петь так, чтобы Нил понял. Так, как умеет Нил. Так, как он научился делать это инстинктивно, будучи маленькой рыбкой в глубоком-глубоком море. Совсем один. Эндрю никогда не спрашивал, как Нил научился петь. И сейчас не спрашивает. Это не похоже на его старую песню. На ту песню, которую он предложил в первый раз, когда Нил подошёл достаточно близко, чтобы попытаться. Не траурная, не грустная. Просто немного пустая, немного одинокая. Как будто она ждёт, что кто-то ещё присоединится. Уши Нила, перепончатые, блестящие и сияющие от того, что он находился так близко к солнцу, дёргаются и расширяются. Он наклоняет голову, и его хвост замирает позади него после последнего сияющего взмаха. У Эндрю болит горло с той самой секунды, как он начинает петь. Он не привык к этому, у него это не очень хорошо получается. И это кажется таким же чуждым, как и трель. Странно, думает он, что единственное, что действительно принадлежит ему, кажется таким чуждым, будто он это позаимствовал. Хвост Нила дёргается и толкает того вперёд, достаточно близко, чтобы Эндрю мог дотянуться до него, если постарается. Ближе. Он кружит, и Эндрю пытается не поворачиваться вслед за ним. Просто поет. Одинокий маленький Эндрю, брошенный и странный. Через несколько лун у него вырос нормальный хвост, но он продолжал слишком сильно цепляться за брата даже после этого. Он так и не научился петь свою собственную песню. Это была просто копия чужой. Как трагично. Как жалко. Печальная, меланхоличная вещь. Нил напевает. Жабры Эндрю трепещут, улавливая звук, пытаясь притянуть его ближе к себе. Пока он не сможет спрятать его под своей чешуёй и сохранить навсегда. Его песня тоже достигает цели. Останься. Она говорит. Нил подплывает ближе и держится позади Эндрю, пока не обвивается вокруг него так, что Эндрю может разглядеть красно-медный хвост с одной стороны, переходящий в пепельно-серую кожу, и голову Нила с другой. Любопытные глаза и песня, зарождающаяся в его горле, вторят песне Эндрю. Чтобы закончить. Она звучит как они.

***

Нил находит ещё крабов. И рыбу. А ещё он находит ракушки, камни и другие предметы, которые блестят, как чешуя Эндрю. Он приносит их обратно, полные руки и горсти, а иногда, когда ему уже некуда складывать, и полный рот. Эндрю иногда присоединяется к нему, но большую часть времени он держится поближе к пещере и плавает недолго. Нил думает, что ему всё ещё больно, даже если Эндрю не поёт об этом. – Что это? — спрашивает он, держа в руке горсть зелёных и синих прозрачных камней. Они гладкие и странные, и он зажимает один из них между зубов, но тот не ощущается как камень. Эндрю берёт один, синий, и перекатывает в руке. –Морское стекло, — говорит он. — Люди с суши бросают что-то в воду, и море сглаживает это. – Морское стекло, — повторяет Нил. Он кладёт его в свою кучку. Там уже есть несколько фиолетовых. И одно совсем бесцветное. Он довольно виляет хвостом и берёт блестящую круглую штуку, которую нашёл чуть раньше. – Это? — спрашивает он. — Не камень, не стекло. Эндрю гудит что-то вроде песни. И Нил тут же подхватывает, продолжая в том же духе. Хвост Эндрю поднимается, чтобы пихнуть его. – Монета, — говорит он. — Люди и их теряют. Он повторяет это дважды и кладёт монету обратно в кучку. –Люди теряют всё, — решает он. — Что они оставляют себе? Эндрю пожимает плечами. – То, что они не теряют, наверное. – Глупо, — бормочет Нил. Он гудит, щёлкает, и песня вторит ему. Эндрю гудит, чтобы говорить, а не петь. Но он тоже согласен. Нил теперь понимает разницу и может определить, когда Эндрю использует мер-песнь, а когда мер-речь, а когда и то, и другое, поёт чтобы говорить. Как Нил. Он сортирует вещи: те, что хочет оставить себе, и те, что хочет отдать. Куча Эндрю становится всё больше и больше, пока большая часть вещей не оказывается там, где и должна быть. Нил сгребает их в руки: стекло, монеты и камни. – Вот, — говорит он. — Твоё. Эндрю моргает и протягивает руку, чтобы взять это. А Нил напевает радостно и высоко из глубины горла. Хорошо.

***

Эндрю не думает, что Нил понимает , что он делает. Это главная проблема. Вторая проблема в том, что Эндрю тоже не понимает, что делать. Он не ожидает , что Нил должен знать, потому что Нил — глубоководный, а Эндрю не знает, что все истории правдивы, но некоторые из них, должно быть. Те, в которых рассказывается о насилии. О том, как молодняк оставляют одних, бросают в темноте. О том, как молодняк похищают другие глубоководные меры, глубоководные монстры. Пожирают, топят, отрывают плавники. Эндрю уже достаточно долго рассматривает шрамы на коже Нила, чтобы знать, что по крайней мере некоторые из историй не врут. И если эти рассказывают правду, то, возможно, и другие тоже. Об одиноких глубоководных созданиях. С глазами, которые светятся, как у Нила, и с более острыми зубами, чем нужно теплокровным. О глубоководных мерах, которые собираются вместе, когда им это нужно, но не остаются вместе и не спариваются. Одинокие, покинутые существа. Монстры в темноте. Нил приносит ему ракушки, камни и толстые, скрученные нити водорослей, из которых можно сделать ожерелья. Он приносит ему мягкие, широкие полосы водорослей и более тонкие пучки морского мха, с которых он стряхнул всё лишнее. Сидит, беспокойно подергивая хвостом, и придерживает водоросли, пока Эндрю протыкает их острым концом ракушки и протягивает сквозь них нити морского мха. Помогает ему обвязать водоросли вокруг запястий. Мягкие, не натирают. Закрывают руки. Нил приносит ему рыбу. Больше рыбы. Крабов. Он приносит ему обломки коряг, которые находит в песке, и ложится на живот на пол пещеры, чтобы повторять за Эндрю странные слова на мер-речи, пока не выучит всё больше и больше. Он ухаживает, и Эндрю не думает, что Нил знает, что такое ухаживание. Эндрю не останавливает его. Не хочет останавливать его. Он забирает подарки Нила, его заветные, драгоценные подарки, и прячет их. Набирает кучу водорослей и морских губок и тащит их в пещеру, чтобы устелить ими угол, где он сможет их оставить. Где он сможет свернуться калачиком, спрятав под собой все подарки Нила, и задремать. И когда он просыпается, а Нил уходит поплавать, поохотиться или просто побродить по новому, более тёплому и светлому морю, Эндрю достаёт верёвки и ракушки и завязывает узлы, которые видел у рыбаков и у старшего мера из его старой стаи. Он делает что-то вроде браслета, ракушка к ракушке. Он должен быть аккуратен. Он не хочет их сломать, не хочет, чтобы браслет спал, потому что он сделал его слишком свободным. Ему не нужно гадать о его размере, потому что теперь, когда Нил знает, насколько близко ему можно подходить, он постоянно так делает. Плавает в пространстве Эндрю и время от времени задевает его хвостом. Как напоминание. Он также больше поёт, радостные, довольные песени. Эндрю не всегда может понять, что они значат, но он чувствует их, как чувствует Нила, снова где-то рядом с коралловым рифом. Его живые камни. Может быть, Нил сегодня найдёт какой-нибудь мёртвый коралл и принесёт его. Эндрю мог бы добавить его в браслет. Он мог бы сходить за ним сам, но. Ладно. Может, ему нравится, когда Нил приносит ему что-то. Когда Нил ухаживает за ним. Эндрю никогда не думал, что такое может случиться. Никаким образом, правда. Он не думал, что за ним будут ухаживать или что он будет здесь возиться с ракушками и узелками и гадать, сделает ли кусочек коралла браслет красивее или уродливее, и что он будет ухаживать за другим мерфолком. Но Нил не просто другой мерфолк. Он глубоководный мер. Опасное, доброе, жестокое существо. Именно тот тип зла, что привлекает Эндрю. Вид сладкого, от которого он не может отказаться. Не то чтобы он пытался. Нил… Эндрю проклял бы луну, моря и всё то немногое и хрупкое, что у него есть, доверил бы спину, уплыл и навсегда покинул океан. Если бы Нил его попросил. Но Нил не просил об этом и не попросит. Нил оставил своё глубокое тёмное море, чтобы последовать за Эндрю. Он последовал за ним, даже когда Эндрю бросил его , на случай, если Эндрю этого захочет. И вот он здесь, медленно, но верно привыкает к более тёплым водам и яркому миру, потому что Эндрю здесь. Потому что Эндрю не болен здесь. Эндрю может сделать ему браслет. Может ухаживать в ответ. Как бы странно это ни выглядело. Это их, и это хорошо для Эндрю. Нил хорош для Эндрю. Он хочет это.

***

Нил осознаёт всё, когда Эндрю дарит ему браслет. Он думает, что пугает Эндрю, когда это происходит, но Эндрю просто надевает на его запястье красивую плетёную штуку. Его хвост замирает, и он чувствует, как жабры смыкаются у него на горле, а плавники расправляются. Эндрю вздрагивает, аккуратно завязывает браслет и смотрит на Нила так, словно боится причинить ему боль. Словно он боится, что уже причинил. – О, – говорит Нил. А потом он думает это же: о. – Нил? Эндрю нерешительно окликает его, отступив на небольшую длину хвоста. Нил быстро сокращает расстояние между ними, быстрее, чем следовало бы, и Эндрю кладёт руки ему на плечи, чтобы не дать ему зайти слишком далеко, чтобы они не столкнулись плечами и он не пролетел мимо с излишним рвением и напором. Нил, для того кто знает лишь что глубоководные мерфолки не встречаются, слишком хорошо знает о брачной чешуе у основания хвоста, там, где он соединяется с позвоночником. Он не знает, как она выглядит, никогда не проверял. Он не уверен, что сможет изогнуться так, чтобы увидеть её, ведь хвост у него длинный, а туловище — нет. Может быть, если он развернётся– –Нил. У Эндрю тоже есть. У всех теплокровных есть. И они обмениваются ими. Отдают их своим парам, как ракушки, камешки и стекло. И браслеты. Нил все равно вращается, и он не может этого видеть, но он мог бы увидеть у Эндрю, если бы посмотрел. Он не делает этого, просто снова крутится. И ещё раз. Эндрю останавливает его. Щелкает. ЭндрюЭндрюЭндрюЭндрю. Его песня вырывается наружу раньше, чем он успевает это осознать, поднимается из глубины его груди и разносится эхом. Море радостно подхватывает ее, и она резонирует, наслаивается и отвечает ему. ЭндрюЭндрюЭндрюЭндрю. Он никогда не спрашивал Эндрю, понимает ли тот, что означают его песни. Некоторые из них, как знает Нил, Эндрю понимает, потому что может ответить на них своими песнями. Это как говорить. Но на эту песню Эндрю никогда не отвечал. Нил не может вспомнить, то ли он никогда не пел её при Эндрю, то ли Эндрю не может её нормально расслышать. ЭндрюЭндрюЭндрюЭндрюмой. Песня меняется, становясь радостной, плавной и текучей. Она переходит в вопрос, и Нил плывёт вокруг Эндрю, медленно волоча за собой длинный хвост. Он поёт. Эндрю хмурится, навострив уши, и прислушивается к песне Нила, которая звучит снова и снова. Он тянет её, кружа около Эндрю, но пока не прикасаясь к нему. Пока Эндрю не прикоснётся первым. –...Нил?» — спрашивает Эндрю. Он гудит. Нил? Нил поёт трелью, его песня радостная и нежная, она становится всё ближе и ближе, тянется и разливается. Море тоже манит, Нил чувствует это. Манит, как Эндрю, когда Нил заплывает слишком далеко и хочет вернуться домой. К Эндрю. Мой?ЭндрюЭндрюмой?Эндрю. Гудение Эндрю превращаются в песню, в которой он снова и снова повторяет имя Нила. И снова. Он понимает, что Нил понял, что Нил знает, хочет и спрашивает. Эндрю ловит Нила, когда тот пытается встать перед ним, и притянуть ближе. Привет, поёт он. ЭндрюЭндрюЭндрюЭндрю. И Эндрю обвивает хвостом хвост Нила и притягивает его к себе, пока Нил не начинает чувствовать , как у основания его хвоста ослабевает брачная чешуя, пока он не чувствует тепло и жар Эндрю прямо перед собой. – Да? — спрашивает Эндрю. И поёт. Да?Нилда? Нил ныряет, погружаясь по жабры, извивается и подтягивается как можно ближе. Дадададададададада.