Na Venkově

      Ин Хо никогда не был обделён вниманием. С самого детства и вплоть до старшей школы его всегда окружали люди: будь то заботливые родители, шумные друзья или непрекращающийся поток воздыхательниц, которые то и дело подкладывали ему в рюкзак письма в розовых конвертах.       Однако всё изменилось с тех пор, когда он переехал из своей глубинки в Сеул. Большой шумный город, где никто никого не знал, не давал и шанса привыкнуть к себе полностью, постоянно меняя краски и обстоятельства. Крошечным островком спокойствия были и оставались мысли о тёплых деньках и об убаюкивающей глади маленькой речки, где они рыбачили с дедом. Потому юноша твёрдо решил, что эти летние каникулы он проведёт дома, невзирая на все уговоры его приятелей остаться.       Приближающийся хруст камешков под перекатывающимися шинами нарушил умиротворяющую тишину небольшой деревушки. «Всё по-старому», — с долей ностальгии отметил про себя Ин Хо, когда вышел из машины и вытащил из багажника свой чемодан.       Он пробыл с родителями ровно неделю, прежде чем они уверили его в том, что «деду ты нужнее, скучает ведь совсем один». Деревянная дверь поддалась с мягким скрипом, приглашая внутрь. Ин Хо продвигался вглубь и осматривался по сторонам, как бы напоминая о себе всему вокруг: чайному столику о том, как они с дедом любили пить за ним домашний лимонад;  граблям с лопатой в углу о том, как он трудился ими в поте лица чуть ли не каждый день; а просторному крыльцу — сколько восходов и закатов он встретил, свесив с него ноги.       Предаваться воспоминаниям можно было бесконечно, но внимание на себя перетянули доносящиеся с огорода звуки копания в земле вместе с еле слышным… пением? Но голос никак не мог принадлежать хозяину дома. Ин Хо оставил чемодан у порога и направился к источнику столь неожиданного звука.       Он никак не был готов к тому, что увидел. Над ростками моркови стоял на четвереньках некий юноша в коротеньких джинсовых шортах, до неприличия растянутой майке и широкой шляпке от солнца. Его положение открывало вид на нецелованные солнцем участки кожи, которые слепили своей белоснежностью на фоне общего загара от палящего июльского солнца. Он что-то старательно ковырял лопаткой и периодически вытирал лоб от жары и усердия. Ин Хо тяжело сглотнул, обводя взглядом стекающую с его бедра капельку, и быстро тряхнул головой, чтобы отогнать от себя это странное ощущение.       — Извини, ты?.. — робко начал он.       Тот, что был в шляпе, повернул на него голову, расплылся в полной признания улыбке и тут же поднялся на ноги, отложив все дела. Его колени были грязными от чернозёма, но он и не думал их отряхивать.       — Оппа? Мы тебя ждали.       Не успев полностью обработать картину перед собой, Ин Хо вздрогнул от звука внезапно отворившейся двери, которая служила входом на территорию со стороны огорода. Тот паренёк выронил лопатку из рук и обрадованно подбежал к вошедшему с радостным криком «Аджосси!», звук его шлёпанцев о каменную дорожку резал уши.       — Малыш! — Мужчина с широкой улыбкой взъерошил его смоляные волосы, а после перевёл взгляд в сторону. — Ин Хо? Ну наконец-то!       Бён Хо сложил пакеты на землю, сократил расстояние между ними и заключил внука в крепкие объятия, хлопая его по спине.       — Как там у вас в городе? Давай, проходи внутрь, Ки Хун нальёт нам чаю.       Уже за столом на до боли знакомой кухне Ин Хо узнал о том, что этот самый Ки Хун, сейчас подливающий ему улун, переехал в соседний дом именно в тот момент, когда отпрыск семейства Хван поступил в университет и уехал покорять Сеул. Он живёт там со своей матерью, но часто приходит в гости к Бён Хо и помогает ему по хозяйству.       — Думал, без тебя будет совсем худо, — старший отпил из своей чашки и тепло посмотрел на юношу в растянутой майке. — Но, слава богу, сильно тяжко не пришлось. Ки Хун — парнишка рукастый. Трудолюбивый.       Тот не ответил, только вернул мужчине его полный нежности взгляд, и от этого у Ин Хо тут же кольнуло в груди. Липкое, неприятное чувство заменимости окутало его с ног до головы, ведь эти двое выглядели куда роднее друг другу, чем он сам с собственным дедом. Неужели за время его отсутствия он вот так стал... ненужным?       Но эти мысли довольно быстро выветрились, стоило двум юношам начать проводить время вместе. Они почти каждый день ходили на пляж, где купались, загорали и ели свежие арбузы; ездили на велосипедах до соседней деревни, где был утёс с потрясающим видом на загородный пейзаж; помогали Бён Хо с бытом и огородом. Ревность растаяла как забытый на окне фруктовый лёд, уступая место чему-то новому. Нечто такому, чему Ин Хо так отчаянно боялся дать название.       Ведь как разобрать, откуда берётся этот трепет в сердце, когда Ки Хун так очаровательно смеётся над забавными и не очень шутками Ин Хо, сравнивая его с чувством юмора «аджосси»? Почему низ его живота предательски посасывает каждый раз, когда его новый приятель предлагает ему сходить на речку, прекрасно зная о том, что тот предпочитает плавать полностью обнажённым? А то, как легко и непринуждённо он называл его «оппа» несмотря на все уговоры перейти на «хён»… В непроглядной тьме вопросов не было ни намёка на ответ — лишь лживые проблески светлой кожи чуть повыше края проклятых шорт, которые так любит носить этот чёртов соблазнитель с ангельской улыбкой.       В один из особенно жарких дней Ин Хо мучился не только от постоянных раздумий, но и от жажды. Он вспомнил про лёд, оставленный в последней полке морозильной камеры, и мысли о холодном зелёном чае сами понесли его вниз на кухню. Миновав спальню деда, он было завернул туда, куда собирался, но его уха коснулись странные, похожие на кряхтение звуки.       «Неужели ему плохо?» — забеспокоился юноша, быстро вернувшись к щели между стеной и раздвижной дверью.       Честно говоря, лучше бы ему и правда было плохо, чем так хорошо.       Бён Хо лежал спиной на своём спальном матрасе с полусогнутыми коленями, чтобы придерживать тело в пресловутой растянутой майке и вбиваться в него сильнее. Его жилистые руки обхватили узкую талию так, как хотел этого Ин Хо каждую их утреннюю зарядку, и собственнически сжали так, что сверху послышался томный стон.       — Аджосси!.. — Ки Хун закатил глаза и склонился ближе к лицу мужчины, сжимаясь вокруг его члена ещё сильнее. — М-м!       — Не захотел терпеть — так будь тише, маленький, — он не прекратил коротких, но внушительных толчков, загипнотизированный подрагивающими перед ним острыми сосками. — Иначе разбудишь своего «оппу»…       Ин Хо перестал дышать и верить своим глазам. Казалось, что его обычную реальность подменили этой — предательской, грязной… и до боли, блядь, возбуждающей. Его мозг не стал долго разбираться в деталях и, только завидев предмет своих влажный мечтаний посреди вполне реального действа, велел всей крови, что есть в организме, отлить вниз. Лунный свет из окна делал явной каждую капельку пота на спине со светлыми от лямок полосками, ровно как и перекатывающиеся от усилия и удовольствия мышцы.       Тихие вздохи, глухое рычание и влажные шлепки кожи о кожу сливались в сладостную симфонию их грехопадения, прорезая ночную тишь вместе со скудными обрывками здравомыслия тихого наблюдателя за щелью двери. Так себя чувствовал Змей-искуситель, смотря на то, как Адам и Ева вкушали запретный плод? Вряд ли. Он, должно быть, мнил себя победителем, но ничего общего с Ин Хо это не имело. Жгучий стыд, желание, жгучий стыд от этого желания, смятение и ярость смешались в такой ядерный коктейль, что в конце концов Ин Хо не придумал ничего лучше, кроме как высвободить из нижнего белья свой изнывающий член и начать поглаживать его с немыми стонами на губах.       Его ладонь двигалась в том же темпе, что и бёдра Бён Хо, который так неистово трахал своего драгоценного «помощника», сжимая его задницу до белых ногтей и ловя его дыхание своим ртом. Не в силах больше сдерживаться, они слились в мокром поцелуе так, будто мир вокруг них неумолимо рушился, и крепкая рука Бён Хо с силой сжала член Ки Хуна в последнем аккорде этого дуэта. Оба тела затряслись в ярком экстазе, потираясь друг об друга в попытках растянуть удовольствие, пока один изливался глубоко внутрь, а другой — себе и ему на живот.       Они были так поглощены друг другом, что совершенно не заметили ауру чужого оргазма, которая витала не в самой спальне, но за её пределами. Грудь Ин Хо вздымалась от неровного дыхания, а его рука блестела перламутром от последствий его же необдуманного поступка. Сладкая послеоргазменная нега исчезла так же быстро, как и появилась. Вместо неё была пустота. Сожаление. Отвращение. К себе или к ним — непонятно.       Юноша больше не мог там находиться. Он поспешил обратно в свою комнату, стараясь двигаться как можно более тихо и не спотыкаться об осколки собственного сердца по дороге. Как? Почему? Когда? От вопросов хотелось избавиться, но их стало только больше. Ин Хо не спал всю оставшуюся ночь и прислушивался к любому шороху в доме, борясь с желанием разнести себе голову из-за колючей боли в груди и невыносимой жары.       Лёд в морозильнике так и остался нетронутым.