Скорость сердца.

(Тейлз Прауэр) Зимние каникулы подходили к концу, оставляя за собой шлейф из запаха мандаринов, гирлянд и того самого, самого важного ощущения — будто весь мир ненадолго затаил дыхание, чтобы дать нам время всё обдумать. И мы обдумали. Первое января мы встретили в моей мастерской, вдвоём, с кружками какао и видом на редкие, завораживающие фейерверки над спящим городом. Мы не давали громких обещаний на год вперёд. Мы просто сидели, обнявшись, и слушали, как бьются наши сердца в такт. Этого было достаточно. А потом началась школа. Возвращение после каникул всегда было странным. Но это возвращение было особенным. Раньше я шёл по коридорам, ощущая на себе взгляды — любопытные, насмешливые, жалостливые. Теперь я шёл, держась за руку Соника. Мы не кричали об этом на весь мир. Мы не целовались при всех у шкафчиков. Мы просто... были вместе. Его рука в моей была таким же естественным продолжением меня, как мои хвосты. И мир, к моему удивлению, принял это. Не сразу, не весь, но — принял. Первой, конечно, отреагировала Эми. Она завизжала от восторга так, что, кажется, её было слышно даже в кабинете директора Вектора, и тут же принялась строить планы на наше первое «официальное» свидание, с розовыми сердечками и прочей мишурой, от которой Соник корчил недовольные гримасы, а я только смущённо улыбался. Наклз, узнав, хмыкнул, скрестил руки и сказал: «Наконец-то. А то эта ваша возня с намёками уже всем надоела». А потом добавил, глядя на Соника сурово: «Только смотри, не навреди ему, а то мои кулаки ещё помнят, как лупить». Соник в ответ только рассмеялся и похлопал его по плечу: «Расслабься, Накс. Я буду беречь его больше, чем свои самые любимые ботинки». Крим, мы встретили её у шкафчика. Она перебирала книги, но, увидев наши сплетённые руки, не закричала и не бросилась обнимать, как Эми. Она просто остановилась, её большие голубые глаза внимательно изучили наши лица, а потом на её губах расцвела такая тёплая, такая знающая улыбка, что у меня на мгновение снова загорелись уши. Она подошла, осторожно обняла нас обоих по очереди — сначала меня, потом Соника. «Я так за вас рада, — прошептала она мне на ухо, и в её голосе звучала неподдельная, чистая радость. — По-настоящему. Вы нашли друг в друге именно то, что нужно». Соник, получив свою порцию объятий, смущённо потёр шею, но улыбался во все лицо. «Спасибо, что тогда... ну, знаешь», — пробормотал он. Крим лишь покачала головой: «Вам не за что меня благодарить. Вы сделали это сами. Просто... будьте счастливы. Обещаете?» Мы кивнули — синхронно, как по команде. И её улыбка стала ещё ярче. Скордж и Фиона... их словно подменили. Они больше не шептались, не строили козни. Фиона, встретив нас взглядом, лишь холодно отворачивалась, а Скордж и вовсе делал вид, что нас не замечает. Обещание Шедоу, видимо, всё ещё висело над ними как клеймо. И, честно говоря, мне было всё равно. Их яд больше не мог меня достать. У меня был свой щит. И не один. Самым неожиданным было отношение остальных. Одноклассники, учителя... никто не указывал пальцем, не отпускал ядовитых шуточек. Было пару любопытных взглядов, пара осторожных вопросов от самых смелых, но в целом — всё осталось по-прежнему. Мы были просто Соник и Тейлз. Только теперь «просто» значило нечто большее. Жизнь вошла в новое, удивительно устойчивое русло. Утром Соник забегал ко мне перед школой. Он всё равно просыпался с первыми лучами, и мы шли вместе. На переменах мы могли сидеть в углу столовой, и он, болтая о чём-то, бессознательно играл моими пальцами. После уроков — тренировки. Но теперь это были не изнурительные забеги ради победы над Шедоу, а просто... игра. Гонки наперегонки по холмам, где я иногда использовал «Торнадо», чтобы не отставать, а он делал вид, что страшно негодует по поводу «технического преимущества». Мы смеялись. Часто и заразительно. А ещё были свидания. Наше первое настоящее свидание состоялось не в пафосном кафе, как хотела Эми, а в парке, на катке. Соник, как оказалось, катался на коньках с той же грациозной бесшабашностью, что и бегал. Я же чувствовал себя неуклюжим утёнком, постоянно хватаясь за него. Но он ни разу не засмеялся. Он терпеливо держал меня, пока я не поймал равновесие, и его руки на моей талии были надёжнее любого поручня. Потом мы ели жареные каштаны, и у него на носу застыла снежинка. Я смахнул её пальцем, и он, поймав мою руку, поцеловал мне ладонь прямо на виду у всех. Я покраснел до корней волос, но внутри расправил крылья от счастья. Были и тихие вечера. Он мог прийти ко мне в мастерскую и, вместо того чтобы болтать, просто сидеть рядом, пока я паял какую-нибудь новую схему, положив голову мне на колени и почти засыпая под монотонный гул приборов. Его присутствие перестало быть событием. Оно стало фоном, самой приятной частью моего мира. Однажды вечером, когда мы так сидели, он спросил, глядя в потолок-купол: —Тейлз,а тебе не страшно? Что всё это... вдруг закончится? Я отложил паяльник и посмотрел на него. На его серьёзное лицо в синеве экранов. —Раньше— да. Каждую секунду. Но сейчас... — я положил руку ему на голову, осторожно перебирая иглы. — Сейчас я знаю, что даже если что-то пойдёт не так, мы разберёмся. Вместе. Как с той горой. Ты ведь никуда не убежишь, правда? Он перевернулся, чтобы посмотреть на меня, и улыбнулся своей самой мягкой, домашней улыбкой. —Куда я могу убежать,если мой дом там, где ты? Вот так, тихо и без пафоса, мы и строили наш новый мир. Без великих угроз и гонок за спасение вселенной. Из маленьких, прочных кирпичиков: совместных завтраков, споров над домашкой по физике, прогулок под дождём под одним зонтом, глупых шуток, которые понятны только нам двоим. Иногда я ловил себя на мысли, глядя на него: этот дерзкий, стремительный ёж, который когда-то ворвался в мою жизнь, как ураган, теперь был моим самым тихим и надёжным убежищем. А он, как признался позже, в моей способности разбираться в сложных вещах и создавать новое находил ту самую стабильность и почву под ногами, которой ему всегда не хватало в его вечном беге. Мы дополняли друг друга. И в этом была наша сила. Шло время. Снег растаял, сменившись первой робкой зеленью. Учёба, проекты, планы на лето... Жизнь шла своим чередом. Но в самом её центре, в самом сердце каждого обычного дня, было наше «мы». Уже не скрытое, не пугающее, а просто — существующее. Как воздух. Как закон всемирного тяготения. Как то, что солнце встаёт на востоке. Однажды в конце апреля мы снова забрались на наш холм — тот самый, с которого когда-то начиналась наша дружба. Лёжа на траве, мы смотрели на облака и строили планы. Никаких то грандиозных. Просто — куда поедем на каникулах, что нового я соберу в мастерской, какую новую трассу он хочет покорить. —Знаешь, — сказал Соник, переплетая свои пальцы с моими. — Раньше я думал, что счастье — это скорость. Ощущение ветра, когда ты обгоняешь сам себя. А оказалось... — он повернулся ко мне, и в его глазах отразилось всё небо, — оказалось, счастье — это не скорость. Это путь. И самое классное в нём то, что я иду по нему не один. Я не стал ничего говорить. Я просто притянул его и поцеловал. Под щебетание птиц и шелест молодой листвы. Под безоблачным небом нашего общего, спасённого и такого прекрасного мира. Наше приключение не закончилось. Оно только начиналось. И мы знали — что бы ни ждало впереди, мы справимся. Потому что у нас мы есть у друг друга. И это сильнее любой скорости, любого Изумруда и любой горы на свете. --- Конец.