Брусника, сахар и сметана

За окном стоял редкий для Елизово вечер, когда мороз не просто щипал щеки, а вгрызался в кожу, стремясь прожечь ее холодом. Январь.  Воздух сухой и дрожащий. За окнами расплывается чёрное небо, отсвечивающее от снежных пластов у подъезда синеватым блеском.  В квартире прокурора было тепло, даже чересчур. Радиаторы гудели, с потолка свисала гирлянда с позапрошлого года, оставленная предыдущими хозяевами. Тусклые, жёлтые лампочки подрагивали, будто от ветра, и весь этот уют казался чем-то неестественным.  Воздух сперт, пропитан табачным дымом, крепким дешевым чаем и сбывающимися опасениями.  Михайлов, ранее не боялся за "Аутсорс". Но сегодня все было иначе. Он стоял у окна и раз за разом машинально поправлял верхнюю пуговицу светлой, застиранной рубашки. То застёгивал для приличия, то расстёгивал, будто воздуха постоянно не хватало.  Сегодня вечер по случаю его недавнего дня рождения. Вроде бы повод мирный, почти домашний: накрытый стол, сослуживцы, жена, тёплый свет. Но каждый этот элемент казался ему декорацией, тщательно подогнанной к роли, которую он играл уже слишком долго — хозяина, законника, который держит все под контролем. На самом деле контроль ускользал. После последнего конфликта с Битюговым — начальником тюрьмы — Михайлов чувствовал, как петля вокруг их шей начинает медленно затягиваться. Приезд в Елизово полковника Копцева, старого следака с репутацией непогрешимого пса закона, он воспринял как шанс.  Как возможность, за которую стоит побороться. Михайлов искал в нём защиту — грубую и честную. Покровительство человека, который, если уж стоит за кого-то, то до конца. И пусть Волков, да и остальные, узнав об этом, рассвирепеют. Это неважно, Андрей хочет выжить. Пусть ценой предательства коллег. Так поступил каждый на его месте. Правда? Только вот беда: Копцев стоял всегда за правду, а не за людей. И если он почует ее, то уже не отступит. К тому же полковник был опасен. Не для Волкова или Рыбкина, а для самого "Аутсорса" как идеи. Он не просто ловил убийц — он верил в их искупление. Поговаривают, показывал медсестре одного из маньяков, привозил им домашнюю еду...  — Андрюш. В дверь звонят. — произносит Волков, прищурившись. И все за столом многозначительно переглянулись. Вечер обещает быть тяжелым. Михайлов вздрогнул. Края пуговицы снова режут пальцы. Теперь человек, пахнущий морозом и опасностью, стоит на пороге. Крупный, широкоплечий, с глазами цвета ледяной корки на подоконнике зрелый мужчина. С угольными волосами, сединой на висках и на кончиках усов. Вместе с ним вошёл мороз, скрип снега и девушка в огромном пальто, которое явно ей не по размеру. Она неловко придерживала в руках форму для выпечки, из которой пахло чем-то терпким, сладким и домашним. — Андрей Валентинович, знакомься — это т/и. Подруга моя, золото, а не человек. Т/и, это наш прокурор местного ФСИН, "хазяин" дома и виновник сегодняшнего торжества, хе-хе! Поздравляем, Андрюша, дай Бог тебе здоровья и поменьше головной боли от этих ваших бумаг —  В квартире сразу стало тише. Копцев помогу девушке снять пальто. Бережно забрал форму из её рук: — Это, как говорится, чтоб не на сухую душу сидеть. Домашнего не боитесь? —  Михайлова быстро выхватила гостинец у полковника и унесла на кухню. — Да-да! Проходите! — ее явно смутило присутствие девушки.  Михайлов протянул руку, неловко пытаясь обхватить огромную ладонь полковника. — Рад познакомиться. Это Катя. Моя жена. Проходите, мы вас ждали. — 

***

Когда вслед за полковником на пороге показалась девушка, Михайлов сперва даже этого не заметил. Мелькнуло движение, светлое пятно на фоне шинели Копцева. Он ожидал кого угодно: помощника, связного, секретаря из прокуратуры, но не ее. Пальто, будто с материнского плеча. Под подолом зимние сапоги, потускневшие от дороги. Волосы спутаны, щеки розовые. Михайлов на секунду растерялся. Вся его броня, выстроенная к приходу Сергея Сергеевича, расплылась какой-то странной, почти детской растерянностью. Но следом пришло раздражение — привычное, спасительное. Она не отсюда. Её присутствие делало всё хрупким, ненадёжным, будто одним неловким движением она могла сорвать с него маску законника и показать Копцеву то, чего видеть ему нельзя.  Сергей одарил рукопожатием каждого из присутствующих. Опустился тяжело за стол, пододвинул стул т/и. Андрей сразу заметил эту перемену в его движениях: слишком плавно, слишком расслабленно. Он никогда его таким не видел. Копцев всегда — хищник, застывший перед прыжком. Собран, сконцентрирован. Ни одного лишнего движения. Но это не мобилизует, не пугает, как сосредоточенность Волкова, а наоборот, заставляет подчиниться и отпустить происходящее.  — Екатерина, здорово, что вы в новую квартиру переехали. Хорошо у вас, уютно. — потирает черные густые усы полковник, осматривая просторный зал. По спине Михайлова пробежал холодок. « Он что, считает мои деньги?». Андрей сглатывает острый ком в горле.  — Сергей Сергеич, вам налить? — лениво спрашивает Волков. Слегка откидывается на стуле. — Та не, Константин, спасибо, хе-хе.. Праздники позади, хватит гульбанить. А то шо я, дармоед какой? Пташка, ты шо будешь пить? Чи опять притворяться порядочной, ах-хах — яркий акцент вспорол воздух над ухом Кулакова.  Саша громко икает. По-детски бесстыдно продолжает пялиться на т/и. Подталкивает Андрея локтем и шепотом, но все равно очень громко произносит:  — Хорошо у нас в Москве живут... — Андрей пододвигает к нему тарелку закусок и злобно бросает:  — Саш. Ты давай, закусывай.  — инстинктивно одергивает друга Михайлов даже не замечая, как защищает т/и. Девушка сидит напротив Волкова. Тот периодически наливает ей шампанское, но та не притрагивается. Неужели не пьет? Или для виду? Девушка весело чирикает, смеется, шутит. Увлеченно слушает рассказы Кулакова о его предыдущем месте работы в елизовской больнице.

***

Вечер тянулся медленно, как засахаренный мед.  Часы на стене тикали сухо, равномерно. За окном крепчал ветер, и звуки редких машин сливались в ровный гул, похожий на дыхание спящего зверя. На столе почти не убавлялось. Алкоголь, салаты, горячее — всё стояло нетронутым. Смех в комнате звучал фальшиво и быстро таял. Копцев сидел в центре стола. Плечи широкие, руки спокойно лежат на коленях. С виду расслаблен. Ему достаточно было пары фраз, сказанных вскользь, чтобы почувствовать, что здесь что-то не так. Слишком слаженно сотрудники ФСИН избегают разговоров о работе. Слишком часто взгляд Волкова задерживается на Михайлове, когда звучат слова "приказ" и "приговор". Копцев слышал о странном посетителе на проходной. О свидании с заключённым в день исполнения приговора. Подробности ему выдал болтливый сержант за перекуром. Подозрительная смерть следователя Жучкова, на смену которому пребывает товарищ Сергея из Москвы волнует Копцева. Он боится, что та же учесть настигнет друга. Волков чувствовал угрозу нутром. Сидел подчеркнуто прямо, руки не покидали колена — правая ладонь едва заметно сжимала ткань брюк. Время от времени он бросал короткие, ленивые взгляды на полковника, словно проверяя: кому из них первым наскучит притворство. Михайлов между ними — как между двух линий фронта. Пытается улыбаться, поддерживать разговор, разливает чай, делает вид, что всё под контролем. Но пот со лба выступает слишком часто, а ладони под столом дрожат.  Вот Копцев спрашивает невзначай:  — Андрей, шо, без Олега сегодня? Не затащили, значит? Вопрос брошен легко, почти праздно — но за ним, как за шахматным ходом, стоит партия, которую Сергей только что начал. Волков отвечает первым — спокойно, по-хозяйски:  — Стульев не хватило. — Кулаков роняет вилку и та ударяется о край тарелки с пронзительным звоном.  Копцев хмыкает.  — Следователь он... парень дельный, только уж больно любопытный… всё меж вами нюхает, как кот у рыбного судна — Сергей медленно отпивает чай. И смотрит на Михайлова. Тот кивает слишком быстро, будто хочет поставить точку.  — Почему не позвали? Я звал. Просто не смог он..  — Волков замечает эту поспешность. И в его взгляде появляется ледяная, злая искорка: "так вот, значит, Андрей Валентинович... к кому ты хочешь прибиться?"  — Да Олег же поимкой каких-то браконьеров занят!  — бросает Рома через весь стол и слова оседают тяжелой взвесью между ними. Копцев напрягается, сжимая вилку.  — Бра-коньер-о-ов... Та я смотрю, зверь нынче золотой пошёл, раз из-за нее следак под землю лег  — Кулаков начинает нервно кашлять, подавившись водой. Вечер, казалось, начинает смещаться. Андрей чувствует, как над ними сгущается внимательный взор двух московских следователей: профессиональных волкодавов. В висках начинает пульсировать кровь. Он пришел сюда, зачем? Чтобы поиграть? Выставить их дураками? Черт бы побрал Волкова и его схемы...  — Господа!  — слегка растеряно, но легко поднимается из-за стола т/и.  — Я.. не знакома с именинником, но мы все собрались тут благодаря нему. Сережа сказал ничего не дарить, но я... я сейчас.  — она уходит на кухню. Пару секунд увлеченное щебетание себе под нос раздается где-то там, за стеной. Кулаков переглядывается с Костей, в попытке углядеть ответ на вопрос: "Это что вообще значит?", будто все позабыли, что сегодняшнее застолье — праздник, и на нем может быть безопасно.

***

Мгновенье  — и т/и осторожно ставит на стол круглую, чуть выпуклую форму для выпечки, ещё теплую снизу. Металл тихо звякнул о скатерть, и по комнате поплыл густой аромат. Воздух наполнился запахом ягод и едва уловимой сладостью домашней выпечки. Когда она сняла крышку, все на мгновение притихли. Окруженная бортиком из золотистого слоеного теста внутри лежала брусника, припущенная с сахаром до полупрозрачности. Ягоды переливались, как тёмные рубины, плавая в густом сахарном сиропе. При свете лампы всё это было похоже на танец розово-бордового пламени, обрамленного хрустящей коркой. Девушка аккуратно разложила пирог на тарелки, предварительно спросив разрешения у хозяйки дома. Но Кате было не до того, она была увлечена шампанским. Сверху на каждую порцию т/и положила ложку густой жирной сметаны. Сергей Сергеевич тяжело вздохнул, но поднялся, терпеливо начал помогать девушке расставлять тарелки. Андрей тоже хотел подняться, но полковник довольно хмыкнул — Сиди, я сам покружу— т/и улыбнулась. Тесто таяло, брусника обжигала кислотой и сладостью, а сметана сглаживала резкость, оставляя после себя сливочный привкус. Запах стоял такой, что даже Волков на мгновение отвёл взгляд от Копцева — коротко, без слов, словно признавая: этот вечер мог пройти самым непредвиденным образом, но раз мы тут все играем в старых друзей, то нужно есть молча и не скалиться. На водопое не убивают. ... Кулакову было неловко брать кусок, принимая почти материнскую заботу от незнакомой женщины. Савельев грубо отломил вилкой кусок, чтобы попробовать, когда Рыбкин уже просил добавки. Пирог ему явно понравился: — А у меня вот! *ик* Хотите? Салатик... с кальмарами — т/и улыбается, опускает взгляд в пол. Андрей смотрит на нее неприлично долго. Что-то незнакомое и первобытное гудит под ребрами Михайлова, когда он, хозяин дома, становится немым зрителем этой картины. Благодарность.

***

Через пару часов Кулаков уводит вусмерть пьяного Рыбкина домой, пообещав доставить его в целости и сохранности. Волков остается, о чем-то говорит с т/и. На кухни Михайлов и Копцев остаются вдвоем. Полковник опирается на дверной косяк, поджигая сигарету. Медленно затягивается. — Пирог вкусный! — роняет Андрей и нервно улыбается, проводя рукой от затылка ко лбу — привычный жест растерянности. Копцев переводит взгляд на Михайлова и впервые, будто видит его. И сомнения, и страх, и всю историю Аутсорса, и ссоры с Катей, и конфликт со старым уродом в погонах - Битюговым. — Помнишь, я всё вспоминал ту врачиху из лазарета? Вот это она и есть. — Андрей многозначительно кивает. Теперь хоть ясно, почему полковник ее сюда притащил: — Доктора зашивала? — Копцев резко поворачивает голову, хмурит брови. Михайлов сам теряется, не ожидав от себя такого прямого вопроса. — Андрей, я ведь человек простой: есть честь, есть слово, и есть те, ради кого всё это теряет цену. Одну из таких ты сегодня видел. Вторая — на юге, но… хе-хе… если они вместе ха вас возьмутся... Эти две женщины нам друг друга перегрызть не дадут... — Не ожидая ответа, полковник возвращается за стол, а Михайлов остается во тьме стен с нелепыми цветочками на обоях. Растерянный и ничего не понимающий. С привкусом брусники на языке.