Узелок развяжется

      – Саша...       Он узнал сначала запах, только потом — голос. И что из этого сбило с толку сильнее — очень даже хороший вопрос, он обязательно задал бы его, если бы мысли не разбрелись из черепушки по своим делам, а кровь уже не потекла вниз.       – Наталья Николаевна, – попытался он вежливо поприветствовать гостью, не вставая из-за массивного рабочего стола. Это был уже поздний вечер, часы приема должны были кончиться, и как и кто девушку сюда пустил, тоже был очень хороший вопрос, но вопросы и, что более важно, ответы на них, как мы уже поняли, сейчас не были сильной стороной Александра Христофоровича. – Какими судьбами, голубушка?       Наталья Николаевна на самом деле не была похожа на голубушку. Голуби, бесспорно, были очень элегантными и полезными птицами: на них до сих пор иногда рассчитывали при отправке корреспонденции, хотя сейчас это считалось скорее развлечением, а все важные передавались только доверенными лицами, в результате чего птицы теряли полезность, выпускались на улицы и заполоняли собой пространство. Из плюсов — душноватый аромат, который стоял в таких местах, мог притупить обоняние и ослабить чужие запахи.       Короче говоря, Наталья Николаевна не была похожа на голубя в большинстве отношений. Со стороны она напоминала скорее милого, маленького воробушка, прыткого, юркого, всегда веселого. И очень... любвеобильного.       – Саша, – повторила она требовательно — в голосе прозвенели нотки, от которых отлившая от головы кровь пустилась у Бенкендорфа к конкретному месту. – Я же знаю, что здесь никого нет.       Она стремительно, даже требовательно прошагала вглубь кабинета, хотя ее поступь оставалась нежной и трепетной. Бенкендорф обращал внимание на этот чарующий, фактически дух захватывающий контраст очень часто, но всегда как-то невовремя — ровно в те моменты, когда его честь находилась под угрозой.       Видимо, почуяв, что он уже находился в подвешенном состоянии, Пушкина вдруг мило улыбнулась. Заиграли ямочки на щеках. Бенкендорф, не в силах сохранить лицо, улыбнулся в ответ.       – Наталья Николаевна, в вашем состоянии... – он старательно сглотнул, стараясь дышать неглубоко, потому что запах активно наполнял собой пространство кабинета и прилипал, кажется, прямо к его мозгам. – Приличным семьянинам полагается уединяться со своими супругами.       – Мой супруг, как вы прекрасно помните, в отъезде, – сообщила Наташа, дерзко вздернув подбородок, – трудится на благо отечества. И в моем состоянии, – она выделила это слово выразительной интонацией, – будет на порядок полезнее провести время с тем, кого я захочу.       – Вот как, – произнес Бенкендорф так бесстрастно, как мог, хотя подбирать слова приходилось, делая небольшие паузы, – в таком случае я искренне надеюсь, что вы сможете найти достойного на эту роль кандидата, в то время как я...       – В то время как вы — уже он и есть, – нетипично резко для самой себя ответила Наташа — редкий случай, когда она переставала казаться аленьким цветочком. Бенкендорф только теперь, когда она подошла совсем близко к столу, заметил, как расширены её зрачки. – И вас мне искать вовсе не нужно.       Она элегантно похлопала красивыми ресничками.       – Наталья Николаевна, – снова попросил он, – вы ведь не в себе.       Наталья Николаевна только невинно хмыкнула, обошла вокруг стол и встала прямо возде Бенкендорфа. Положила ему на плечо руку — он поперхнулся.       – И вы никогда не можете мне отказать, – напомнила она, понизив голос.       Было что-то в её нотках — что-то темное и сильное, что люди ее положения позволяли себе использовать либо в крайних случаях, не рискуя показаться дерзкими, либо в моменты, когда риск показаться дерзкими переставал их волновать.       – Александр Христофорович, – сказала она неожиданно серьезно, и Бенкендорф даже посмотрел на нее краем глаза. — Я преодолела не одну преграду на пути сюда. Сначала вас не оказалось дома, – тонкие пальцы сжались на плече, и он чуть вздрогнул, – затем мне не смогли объяснить, где же вас искать, – она склонилась над ним — запах стал совсем плотным, и он почувствовал, что в штанах стало тесно и влажно, – а после пришлось ехать, пугая всех запахом и растерянными манерами — простите, право слово, но что-то мне не до манер, — сюда, минуя многочисленные лица, которых видеть мне не хочется. Я уж боялась, что вас и тут не окажется, и придется пугать придворных Зимнего, – она сдвинулась, плавно переместившись ему за спину, и накрыла свободной рукой другое плечо, склонив голову рядом с ним, прислушиваясь к его неровному дыханию, – чтобы перехватить вас после доклада Его Величеству. Боюсь, ему бы не понравилось услышать на своей территории альфу, – она уже почти мурчала, стремительно убивая в нем остатки благоразумия, – во время гона.       – Это... верное замечание, – смог выдавить он из себя, вспоминая вспыльчивый характер императора. Тот, кажется, и его-то подпустил к себе так близко, ближе всех прочих, исключительно из-за того, что Бенкендорф в силу собственной несчастной природы не мог бы составить ему никакой конкуренции. Уж точно не когда стоял с докладом, пряча под мундиром начавший округляться живот, или когда отлучался раз в несколько месяцев прочь из Петербурга, чтобы сохранить остатки репутации в приватном отдаленном месте с минимумом знакомых лиц. Наташа в такие периоды очень злилась — ее либо не приглашали, либо не отпускали.             Положение женщины-альфы было столь же двояким, что и мужчины-омеги: прав больше, чем у женщин-омег, но только формально и только до тех пор, пока это не оскорбит чем-нибудь очередного мужчину-альфу, который поспешит сделать для уничтожения репутации непонравившейся ему персоны все, что было в его силах. В силах у него было, как правило, немало, а потому Бенкендорфу было полезно заручаться протекцией двора, а Наташе — положением при муже, который имел склонность сочинить ей несколько од и в следующий же вечер проиграть их в карты, еще не узнав, что она теперь ждет от него третьего ребенка.       Наташа, тем временем, продолжая мурчать что-то свое — он уже и не вслушивался, потеряв нить от окружившего запаха, ей-богу, — опустилась еще ниже за его спиной, положив голову на плечо и почти касаясь ухом его скулы, и протянула освободившейся рукой вниз, резко сжимая пальцы. Бенкендорф вздохнул.       – Наталья Николаевна, право слово, – пробормотал он, но Наташа сжала еще раз и провела рукой вдоль ткани, закусив губу, а затем втянула воздух близ его шеи.       – Я уже сказала, – мурлыкнула она, – что ты сегодня никуда не денешься. Я хотела пригласить тебя к себе, но все это было слишком долго. Мне надоело. Я хочу сейчас, — и она резко отняла руку, заставив его вздрогнуть бедрами, обхватила его подбородок и повернула к себе. Он снова взглянул в ее глаза — две прекрасные, голодные бездны, которые пожирали черты его заалевшего лица.       Она поцеловала его требовательно, настойчиво, почти агрессивно, двинув юрким язычком промеж зубов — он не успел сомкнуть рта, поддаваясь движениям губ, — и притеревшись к его языку своим. Он выдохнул, бездумно отвечая, и двинул бедрами в воздух. Между бедер стало совсем, совсем жарко. Не запачкать бы кресло.       – Вставай, – сказала она, отрываясь от поцелуя, и сама потянула его вперед, прочь со стула, так что у него не было и выбора. Она не была физически сильнее — скорее наравне с ним, может быть, немного уступая в мускулатуре рук, но у неё, как у альфы, был удивительный дар убеждения. Особенно в гон — когда у Бенкендорфа и без того меж бедер собиралась влага, член уже упирался в ткань брюк, а мысли обращались к ней и только к ней. Да, в такую пору сопротивляться ее ангельскому властному тону было особенно невыносимо. Как с ней уживался Пушкин?       Он постарался сохранить равновесие, протянув к ней руки и завозившись с нежно-голубого оттенка платьем — свою верхнюю одежду она уже скинула на пол, откинув ногой прочь и принявшись за его мундир.       – Хороший генерал, – мурлыкнула она и стянула платье сама, оставшись в корсете, утягивавшем рубашку с панталонами. Тонкая ткань яростно натягивалась в районе паха. Бенкендорф тяжело сглотнул и поднял взгляд на её довольное личико. – Корсет.       Он отмер и потянулся руками снова — завязки поддавались с трудом, но он справился, и жесткий корпус упал к платью, а ткань рубашки отлипла от кожи. Наташа тут же нетерпеливо скинула её и обернулась обратно к Бенкендорфу, демонстрируя полные, не очень большие белые груди.       – Не трогать, – шикнула она. Бенкендорф остановил руки и посмотрел на нее виновато. Теперь, когда она стояла перед ним почти обнаженная, в одних тонких, почти ничего не скрывающих панталонах, продолжая хищно смотреть и источать умопомрачительный запах, чудом держа себя под контролем — удивительная женщина, бога ради, будь у него течка, он бы уже ползал по полу, не стесняясь своего позора — он чувствовал, как сам изнывает от желания, жара и тесноты собственной одежды. – Сначала сними с себя все. Я хочу тебя покусать.       Он с трудом вытолкнул из легких воздух, застрявших там от этих слов, и завозился с пуговицами. Она больше не пыталась помочь — решила стоять и смотреть, демонстрируя собственное прекрасное тело. В какой-то момент не выдержала — когда он отбросил платок и принялся за жилетку, подняла руку и обхватила грудь сама. Прошлась пальчиком по соску, сжала и потерла — с губ сорвался выдох. Рот у Бенкендорфа наполнился слюной. Он стянул брюки, которые, кажется, всё-таки немного промокли сзади, и остался перед ней в одной длинной рубашке, прикрывавшей стоявший член. Она нахмурилась:       – Её тоже.       Он снова услышал эту мучительную интонацию: чистый и властный приказ, от которого подкашивались ноги. Он не должен так реагировать на приказы. Он живет приказами! Едва ли эта реакция была бы полезна на службе. Может, поэтому омег так редко принимали на службу — боялись, что солдат подставится первому же командиру, но Бенкендорф обычно не реагировал так даже на императора, что уж говорить про прочих. Но вот она пришла, окутала запахом, стояла, лаская руками грудь, смотрела, как он раздевается перед ней, истекая смазкой, и приказывала снимать рубаху. Пальцы сжались у полы, не сразу подчинившиеся его воле, и потянули вверх. Наташа довольно хмыкнула, выпустила грудь и подошла ближе, снова его целуя. Он тут же вцепился в её талию руками и двинул бедрами — твердый краснеющий член проехался по её, обтянутому тканью, и он тихо простонал. Наташа простонала в ответ — прямо в поцелуй, пока сплетала их языки, — опустила руки и сжала его ягодицы, притягивая вплотную. Он не выдержал и потерся снова, застонав от того, как это было хорошо, прямо в поцелуй. Запах вокруг сгустился.       – Саша-а-а, – протянула она тонко, оторвавшись от него и прикусив за нижнюю губу — он зашипел от короткой боли, – ты совсем-совсем не хочешь потерпеть, да?       – Ты сама не захотела ехать в подходящее место, – прохрипел он, слизывая выступившую капельку крови под её жадным взглядом языком. – Но нетерпеливый я?       – Мне можно, – вздернула она подбородок, снова поцеловала его и спустилась одной рукой ниже, пробираясь пальцем к проходу. – Я хочу разложить тебя прямо на этом столе и мучить узлом до рассвета. Потом отпущу на службу, но лучше ненадолго. Потом ты вернешься, и мы повторим. Может быть, в кровати.       – К-какая, а-ах, щедрость, – простонал он, чувствуя, как палец медленно раздвигает стенки прохода, собирая по пути обильную смазку.       – Какой ты мокрый, – хихикнула она, резко просунула палец на две фаланги, заставив его вскрикнуть и податься бедрами, и тут же вытащила, – обожаю тебя. Я говорила про стол? Ляг на стол.       Она подтолкнула его, растерявшегося от сладкого, но совсем мимолетного ощущения легкой наполненности и ласки, к столу сама. Он оперся о него руками, стараясь не напороться на чернильницу или пресс для бумаг, и чуть выгнул поясницу. Тут было холодно. Ему не нравилось. Тепло было только сзади, там, где оставалась Наташа, которая вцепилась взглядом в блестящую от смазки кожу на ягодицах и бедрах, пока снова раздвигала их пальцами. В этот раз внутрь проникло сразу два. Он сжал зубы, закатывая глаза, поражаясь, что альфа в гоне одним запахом довела его до того, что он так легко смог их принять, и стараясь не насаживаться слишком сильно, чтобы не опозориться окончательно.       – Нет, ты невозможно мокрый, – пожаловалась Наташа, почти простонав эти слова, – я так не могу. Ты что, потек от одного моего присутствия? Ты так хочешь, чтобы тебя трахнули?       – Наталья Николаевна, – застонал в ответ он, всё-таки поведя бедрами слишком сильно — пальцы врезались до костяшек, и Наташа тут же их вытащила, чтобы добавить третий, заставляя его ерзать от желания сильнее. – Пожалуйста, – всё-таки сказал он.       – Что — пожалуйста? – она задвигала пальцами быстрее, хлюпая смазкой, и, кажется, обхватила рукой собственный член, сжимая. Он стиснул зубы. Пальцы были прекрасны. Пальцы были самые прекрасные в его жизни — тонкие, аккуратные, но трахающие так великолепно, что ему совсем не хотелось бы думать, если бы этого не было совершенно недостаточно.       – Узел, – попросил он невнятно, в стол, но Наташа услышала и неровно выдохнула.       – Не жалуйся, – предупредила она, одной рукой приспустила панталоны так, чтобы член показался полностью, и, едва вытащив пальцы, мгновенно пустила внутрь головку. Она тут же растянула стенки, почти болезненно протолкнулась дальше, то и дело замирая, но все равно не давая ему передохнуть, и погрузилась на самую глубину, мимолетом задев простату. Он вскрикнул и дернул рукой, кажется, уронив что-то на пол.       – Я же сказала, – шикнула Наташа, протискивая член дальше и впиваясь короткими когтями ему в кожу.       – Я не.. жалу...юсь... – выдавил из себя Бенкендорф, останавливаясь на каждом коротком толчке. Когда член замер, находясь целиком внутри, Наташа качнула бедрами в предвкушении, и он попытался выровнять дыхание, но ничего не вышло — член вышел из него почти целиком и тут же резко влетел по смазке обратно, снова задевая простату и выбивая из него весь воздух.       – Наконец-то, – сквозь стоны пробормотала Наташа, нависая над ним и начиная размашисто двигаться, – мы к этому перешли. Я скучала.       Головка ткнулась в простату — сильнее, чем прежде, — и он простонал коротко и громко, жмурясь, от того, как его прошило удовольствием.       Он тоже скучал. Она приходила вот так, спонтанно — находила его дома, на приеме, даже на улице бывало, окружала незаметно запахом — шлейфом, который альфа способен направить к своей цели, а не газовой атакой по либидо Бенкендорфа, — и манила за собой его тело и душу, которые больше никто не мог насытить. Как воробушек, который крадет кусок хлеба из-под клювов голубей — да, именно так, именно поэтому она не была голубкой, а была воробьем, да что за мысли-то в голову лезут, господи...       – Господи! – хрипнул он, задыхаясь, уже не слыша, что шептала ему на ухо Наташа. Она наклонилась совсем близко, груди легли на мокрую спину и прижались к ней, и его окутал кокон яростного запаха, который запрещал думать о чем-то кроме того, какая Наташа прекрасная, даже если воробушек, как замечательно подставляться под нее и млеть от быстрых толчков, от того, как твердеет внутри член, особенно у основания, в узле...       – Не ругайся, mon amour, — мурлыкнула она, касаясь губами уха, и с силой, которую никто не ожидал бы от хрупкой светской красавицы, вогнала член до основания.       Бенкендорф понял, что уже не может кричать — только постанывать и, кажется, ужас какой, позорно всхипывать, выгибая поясницу и подставляясь, пытаясь прижаться к ее телу как можно ближе и раствориться в ее запахе. И именно тогда, когда он поверил, что действительно вот-вот в нем растворится, он стал особенно густым и ярким, и Наташа с тонким "ах!" кончила, загоняя основание члена внутрь ануса.       Узел он почувствовал мгновенно. Узел невозможно было не почувствовать, даже если очень постараться, но он чувствовал, как распирает стенки ближе ко входу, казалось бы, до невозможного широко, и мечтал о том, чтобы она трахнула его прямо этим узлом, хотя это было физически невозможно.       Тут Наташа отмерла, сглатывая, приподнялась, опираясь на локоть, и опустила руку, надрачивая его набухший мокрый член. Ему хватило двух уверенных движений руки и небольшого, едва заметного толчка узла внутри, чтобы протяжно заскулить и ненадолго потерять связь с реальностью.             Когда он открыл глаза, вокруг все еще был кокон запаха, а за спиной нависала возбужденная, но довольная Наташа, прикусившая ему лопатку.       – Я хочу поставить тебе метку, – пожаловалась она, – но так нельзя. Поэтому я просто тебя обглодаю.       И она снова толкнулась, заставляя узел сместиться, а Бенкендорфа — увидеть перед глазами звезды и почувствовать, что член снова твердеет.       – Наталья Николаевна, – прохныкал он совсем себе не по чину, но вполне по самоощущению, – вы невозможны.       – Я невозможна, – подтвердила она и снова взялась за его член.       Узел спал через час. Наташа воспользовалась этим временем, чтобы оставить на доступной ей коже на спине Бенкендорфа карту следов, трижды кончить и заставить его, растекшегося по столу, кончить еще дважды. Когда член мягко выскользнул из растраханного отверстия, она провела по кромке пальцем, размазывая смесь их смазок и ее спермы, и натянула на свою липкую кожу панталоны. Подобрала корсет, не надевая, накинула, повозившись, платье, и прикрыла все это пальто, рассчитывая, видимо, добраться так до дома, не привлекая внимание.       Бенкендорф наблюдал за сборами сквозь усталую пелену перед глазами, меланхолично задаваясь вопросом о том, куда она спрячет корсет. И стойкий, кричащий запах удовлетворенной, пусть и временно, альфы в гоне.       – Тебе бы, Саша, домой, – заметила она с достоинством, – к себе. У меня свидимся завтра вечером. Не придете — я вас найду.       – Не сомневаюсь, – проворчал он, отлипая от стола и осматривая воцарившийся на его рабочем месте хаос.       Наташа направилась к дверям. Когда рука в перчатке коснулась ручки, в спину донеслось:       – До завтра.       Дверной замок едва слышно щелкнул. ***       – Чудно, – резюмировал он, медленно ощупывая кожу на чуть выпирающем животе.       За окном сходила с ума предрассветная вьюга. Он собирался вставать, но впервые заметил это изменение, до этого как-то совершенно не уделяя ему внимания, хотя прекрасно знал все признаки.       Он готов был руку на отсечение дать, что это снова будет девочка. Боже упаси, чтобы не альфа. Еще одну такую он не потянет.