Красное мини

      Билли стоит в краденом платье, словно, если бы купил его за свои заработанные с автомастерской деньги — потерял бы честь.       Но он стоит в платье, в красном облипоне, он специально выбирал его в тон своей рубашке, ступая по натоптанной дорожке. Если и делать что-то унизительное, то на привычный ощуп.       Кудри липнут к мокрым от пота плечам, Билли злится, потому что потеет как черт и не может пошевелиться лишний раз, полиэстер стягивает его в куколку, которая вот - вот станет бабочкой. Билли надеется на быстрое превращение, потому что его ляжки обхвачены так плотно, что он держит ноги, словно они слиплись.       — Ну и срань божья, — его губы, выкрашенные в плотный слой помады дергаются и сжимаются в звуках. Наверное, он не должен быть настолько категоричен, когда выглядит так.       Но Билл так похож на дешевую шалашовку с трассы US66, что все, что он может, это извергать новые и новые ругательства.       Красная помада совершенно не совпадает по оттенку с платьем, но пробивает яблочко с «сукин ты сын, сначала десять баксов, потом уже руки в трусики».       Тонкие бретельки на крепких широких плечах смотрятся неуместно, но Билли это нравится, он кажется таким несуразно большим в этом маленьком платье. Он вгрызается в свое отражение в зеркале, проходится от кончиков пальцев по небритым ногам в черных чулках выше к плотно сбитым коленям и крепко напряженным бедрам. Он ебанный титан в костюме заправской шлюхи.       Стиву нравится такое?       Вообще Билли насрать что там нравится Стиву, а что нет, они тут решили экспериментировать.       Звонок в дверь пробивается сквозь гул в ушах. Билли замирает, его пальцы, только что скользившие по кружевному подолу, впиваются в собственные бёдра. Сердце колотится где-то в горле, угрожая сорвать с плеч всю эту дурацкую, удушающую маску.       «Нахуй, — шипит он в пространство. — Нахуй, нахуй, нахуй».       Но ляжки, склеенные узким мини, сами несут его к двери. Он не идёт, а плывёт, этот ебучий полиэстер шуршит, словно шепчет ему вслед: «ну ты и пидрила».       Дверь открывается.       На пороге Стив. Заморённый, с взъерошенными волосами и парой бумажных пакетов в руках. В его глазах нет удивления, нет смеха или отвращения. До Стива всегда медленно доходило.       Молчание затягивается на три вечности, и Билли готов издохнуть, провалиться сквозь землю, сжечь это платье и вместе с ним всю эту квартиру, чтобы не оставить улик.       А потом Стив говорит, и голос у него спокойный, совсем бытовой:       — Чё стоишь? Проходи, я курицу взял. И пива.       И это... это выбивает Билли из колеи сильнее, чем любой хохот. Он отступает, пропускает Стива внутрь, чувствуя, как жар пылает на его щеках под слоем тональника. Стив проходит на кухню, швыряет пакеты на стол, и только потом оборачивается, окидывая его долгим, оценивающим взглядом. Взглядом, от которого по коже расходятся мурашки.              — Ну и видок у тебя, Харгроув, — констатирует Харрингтон, и уголок его губ дёргается.       — Пошёл на хуй, — тут же выстреливает Билли, но уже без прежней злобы, скорее устало.       Стив подходит ближе, он не смеётся - он изучает. Его взгляд скользит по тонким бретелькам, впивающимся в мясистые плечи, по обтянутому красной тканью торсу, по чёрным чулкам на небритых ногах.       — Тесно тебе, да? — спрашивает он, и в его голосе проскальзывает что-то понимающее.       — Да я тут, блять, как сардина в консервной банке, — хрипит Билли. — Дышать не могу.       Стив делает ещё шаг. Теперь он так близко, что Билли чувствует запах его одеколона, смешанный с запахом жареной курицы.       — А мне нравится, — тихо говорит Стив. Его палец протягивается и касается одной из бретелек, сдвигает её на сантиметр. Кожа под прикосновением горит, — Ты как греческий герой, которого нарядили для похабной пьесы.       Билли замирает, глядя на него. Всё его нутро кричит, требует вернуть контроль, оскорбить, оттолкнуть. Но тело не слушается. Оно заточено в этот тряпочный плен, и единственное, что оно хочет, — это чтобы Стив прикоснулся снова.       — Вообще-то, — Билли выдавливает из себя, цепляясь за последние остатки бравады, — мне насрать, что тебе нравится.       — Знаю, — усмехается Стив, и его рука опускается с бретельки на бицепс. Его пальцы сжимают напряжённую мышцу. — Но сейчас-то ты вырядился как шлюха, чтобы встретить меня.       И в этот момент Билли понимает, что это и есть та самая, скользкая дорожка. Унизительная, скользкая, неудобная. Но Стив стоит на ней с ним рядом. И от этого всё жуткое, нелепое великолепие происходящего обретает странный, искривлённый смысл.       Он не стал отвечать. Вместо этого развернулся и пошёл прочь — к столу, оставляя Билли стоять в центре комнаты, ощущая дурацкую уязвимость. Шуршание платья теперь казалось оглушительным.       — Так что, — Стив доставал из пакета контейнеры, — будешь есть в этом? Или переоденешься?       Уловка. Всегда он с этими уловками, даёт выбор, а на самом деле загоняет в угол. Переодеться — значит признать поражение, стыд. Остаться — продолжить этот порочный, душный спектакль.       — А тебя ебёт? — Билли подходит к столу, нарочито грузно усаживается на стул. Полиэстер натягивается на бёдрах с противным скрипом, — я тут сижу, как пиздоблядский супермен в комбинезоне из презерватива. Буду есть.       Стив хмыкает себе под нос и ставит перед ним бумажную тарелку с курицей.       Взгляд Стива падает на губы Билли, на эту кричаще-красную помаду.       — Сотри это, — его голос звучит неожиданно резко, — тебе не идёт.       И снова этот ебучий приказной тон.       Из-за стола тянется рука, большой палец Стива грубо проходится по губам Билли, смазывая помаду, стирая её. Движение совсем не нежное, собственническое. Билли сидит неподвижно, позволяя, чувствуя, как по телу разливается тяжёлое тепло. Унижение и возбуждение сплетаются в тугой клубок внизу живота.       — Вот, так лучше, — Стив вытирает палец о салфетку, словно убирая грязь с ботинок. Он ломает кусок курицы и принимается есть, глядя на Билли поверх пивной банки. — Расслабься. Ты скованнее, чем на допросе у копов.       А как, блять, расслабиться, когда всё тело — один сплошной зажатый мускул? Когда каждый шов этого долбаного платья впивается в кожу? Билли тянется к банке пива, чтобы сделать большой глоток. Пиво холодное и горькое со вкусом минутного спасения.       — Я не скованный, — бурчит Билли, — Мне, блять, просто нечем дышать.       — Дышишь же, — парировал Стив. — И ругаешься. Значит, не всё так плохо.       Он снова смотрит. Пристально — так, что Билли хотелось либо ударить его, либо схватить за шиворот и притянуть к себе. Может, и то, и другое сразу.       Взгляд прожигал красную ткань — Харгроув как на рентгене. Стив видел всё, что под мясом — всю ту нервную, злую дрожь, которую Билли пытался задавить гадостями изо рта.       — Что? — срывается с губ Харгроува, — ты все еще думаешь о том, что я похож на заправскую приблядь?       Стив отставляет банку, облизывая губы, его выражение лица непроницаемо.       — Похож, — он отвечает просто. — Но на дорогую. Такую, с которой за один раз можно и квартиру продуть.       Идиот. Конченый идиот.       Уголки губ Билли дёргаются против его воли, обнажая что-то вроде ухмылки сквозь напускную злость.       — Мечтай, уёбок, — он отламывает куриную ножку, — мне за мою уникальность — отдельный прайс.       Стив ест молча, Билли только делает вид, перекладывает кости дальше от мяса, он слишком долго готовился, чтобы начинать все заново. Напряжение не уходит, скорее эволюционирует, становится гуще, осязаемее. Оно витает в воздухе, смешиваясь с запахом еды и дешёвого пива. Билли чувствует, как под пристальным взглядом Стива его стыд по капле превращается в вызов.       Да, он сидит здесь, завернутый в тугой красный саван, с размазанной по лицу помадой. Да, он, блять, выглядит нелепо, но эти условия он поставил сам. Билли до блядского все контролирует даже когда сидит в платье.       И Харрингтон, этот чистенький Стив Харрингтон, смотрит на него не с отвращением, а с голодом. Таким же грубым и неприкрытым, как и сам Билли.       Билли откидывается на стуле, ткань впивается в живот. Он широко расставляет ноги под столом — вызывающе, неприлично.       Пусть видит. Пусть смотрит.       — Ладно, — Стив отодвигает тарелку, — раздевайся.       Билли ненавидит этот приказной тон ровно настолько же, насколько ему хочется подчиниться.       — А если я не хочу? — хорохорится Харгроув, чувствуя как по голым плечами расходится дрожь.       — Я не спрашивал, — Стив встает, теперь его тень полностью накрывает Билли. Ебанная лыжня Стив Харрингтон. — Встал. И пошёл.       Билли иногда бывает очень послушным мальчиком, поэтому он встает. Медленно, с вызовом поднимается так, что стул падает за его коленями.       — Командный голосок, блять, пробило, — усмехается Билли, но ноги - предатели, уже повинуются и несут его в сторону спальни.       Платье с каждым шагом шуршит все больше, Билли идёт как утка. Стив идёт сзади, и Харгроув чувствовует его взгляд на своей спине, на чулках и на напряжённых икрах.       Это невыносимо. Это пьяняще.       В спальне Билли останавливается, не поворачиваясь.       — Ну? Раздевай. Посмотрим, что ты умеешь, кроме приказов.       За спиной раздается короткая тихая усмешка. Пальцы Стива нащупывают молнию на спине — дзинь.       Медленно, мучительно медленно, Стив не спускает платье. Змейка расходится, обнажая влажную от пота кожу, и Билли вздрагивает от холодного воздуха. Освобождение было болезненным, будто с него сдирали кожу.       — Видишь? — Стив говорит прямо в его ухо, голос низкий, без единой нотки насмешки. — Теперь ты можешь нормально вдохнуть.       Горячие руки ложатся на плечи Билли, всё ещё прикрытые тонкой ниткой плечиков, и с силой, не терпящей возражений, тащат платье вниз. Алый полиэстер с шипением ползет к ногам, оставив Билли стоять в чулках и тёмных боксерах.       Билли пугается прохладой и собственной наготой - он оборачивается, когда перешагивает через платье.       Стив подбирает ткань с пола. Теперь он стоит, скомкав платье в руке, и смотрит. Не на платье.       Смотрит на широкую грудную клетку Билли, на его живот, на бёдра, затянутые в чёрное кружево чулок. В взгляде Стива не было ни восторга, ни осуждения, только холодный, почти клинический интерес.       — Ну? — выдыхает Билли, и голос его предательски ломается, - и на кого я похож теперь?       Стив откидывает платье, чтобы встать рядом, нос к носу.       — На Билли. — Он тянет руку в ключицам, проводит ладонью ниже до крепкого пресса, оглаживая горячую кожу. Его прикосновение такое же твердое, словно он снова стирает помаду с чужих губ, — на отшибленного уебана, поверь это даже за платьем не спрячешь.       Пальцы Стива цепляются за резинку чулка на бедре, оттягивая её и с щелчком отпуская.       Больно. Унизительно. У Билли перехватывает дыхание, он слишком отчётливо ощущает свое возбуждение.       — Я думаю то, что ты надел платье это совсем не про платье.       Билли впервые в жизни тормозит, позволяя Стив сделать шаг вперёд, Харгроув отступает к кровати.       Колени Билли упёраются в край матраца, он смотрит на Стива снизу вверх, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. — А про что, по-твоему? — голос Билли звучит хрипло. — Про контроль, — отвечает Стив. — Кому-то очень хочется все контролировать.       Стив толкает его, несильно, но достаточно, чтобы Билли упал спиной на одеяло. Стив тут же нависает над ним, зажав коленями по бокам. Ладонь опускается на отвёрнутый чулок, сдавливая и сминая крепкое бедро.       — А я не люблю, когда мной пытаются управлять, — тихо говорит Стив. — Даже вот так изящно.       И он запустил пальцы под повязку чулка, отодвигая резинку и с громким шлепком отпуская её обратно.       — Так что давай, Харгроув. Скажи честно. Чего ты хочешь? Пока я не начал снимать эту хуйню с тебя по кускам. Хочешь, чтобы я тебя трахнул в чулках или хочешь отсосать мне с помадой, чтобы она размазывалась по твоим щекам, вперемешку со слюной?       Билли замер. Он лежал, пригвождённый к кровати, с грудью, вздымавшейся от частого дыхания. Вся его злость куда-то делать, разбилась об ебанный взгляд Стива.       — Контроль, — прохрипел он, глядя в потолок,— Я хочу... Чтобы ты взял контроль хотя бы на один вечер, чтобы я мог не думать вообще, блять, ни о чем. Просто трахни меня, Харрингтон.       Стив замирает на мгновение.       Ощущение горячей ладони на бедре ичезает.       — Вот видишь, — его голос смягчился на полтона. — Как просто оказывается говорить ртом.       И Стив наклоняется, чтобы наконец-то, наконец-то, блять, его поцеловать, впервые за весь вечер.       Поцелуй не выходит нежным. Это продолжение диалога, губы Стива твёрдые и требовательные, а его рука ползет под боксеры, сжимая мягкую задницу, впиваясь пальцами в разгоряченную кожу. Билли отвечает с той же яростью, вцепившись в волосы Стива, таща его ближе, пытаясь поглотить, подчинить даже, когда договор о передачи власти подписан.       Стив первым прерывает поцелуй, отстранившись всего на сантиметр, его дыхание ужасно тяжелое, обжигает чужие щеки.       — Молчи, — приказывает Стив коротко, и его пальцы тянут резинку трусов, — и не двигайся.       Билли откидывает голову на подушку, сжимает кулаки в простынях. Приказ обжигает, но на этот раз — сладким огнём. Билли закрывает глаза, позволяя ощущениям взять вверх. Он сейчас столько всего чувствует: шершавая ладонь Стива на его животе, щёлканье резинки подвязок, шелест одежды, которую Стив стягивает с себя. И Билли не видит, но знает наверняка, Харрингтон не отрывает от него взгляда.       Когда Стив возвращается, вспоминает о Билли, его кожа горячая, но он не спешит. Его движения точные и выверенные, как будто он разбирал новенькую дорогую машину.       — Руки на решётку, — Стив кивает на железное изголовье кровати.       Билли колеблется всего секунду.       Металл холодный под ладонями. Билли сжимает прутья, чувствуя, как последние остатки контроля утекают сквозь пальцы, и это было унизительнее и слаще любой силы.       Теперь Стив придумывает правила, а Билли, скрепя сердце, сломя голову их принимает.       Стив наблюдал за ним с тёмным, одобрительным блеском глаз.       — Вот так, - Харрингтон цепляет наручники на крепкие запястья, - теперь ты никуда не денешься.       Его прикосновения становятся интенсивнее, настойчивее, он трогает чужое, лапает всюду, где только можно дотянуться. Зубы на твёрдом бицепсе, губы на соске, ладонь, обхватывающая горло — не чтобы задушить, а чтобы напомнить, кто здесь главный.       Билли издает сдавленный звук, его спина прогибается. Весь его мир сужается до этого матраца, до этого веса на себе, до этих рук, которые выжимали из него всё напряжение, всю злость, всю накопленную ярость.       — Стив... — его голос срывается в хрип.       — Я сказал — молчи, — Стив дышит ему в губы, его собственное тело напряжено, — все, что тебе нужно делать, — это чувствовать.       Стив умело закидывает чужие ноги себе на плечи, выдавливая на пальцы смазку (без ароматизаторов, они же не педики). Стив входит сразу на два пальца, вообще Билли никогда не хотел быть снизу, это было слишком по пидорски, но, блять, они и были пидорами. До Билли, видимо, дошло только на третьем году их отношений.       И это до Стива ещё долго доходит...       Билли открывает рот, чтобы что-то сказать, но сегодня почти Рождественское чудо, потому что он снова затыкается.       Какая, черт возьми, разница, если за три года они так друг к другу придрочились, что в голове Стива разносится само по себе:       "Что ты со мной как с телкой, не нужно нежностей"       И Стив позволяет себе полную гадость. Вытаскивает пальцы и подставляет головку к плотном кольцу мышц. Входит резко, без предупреждения, заполнив его целиком, выбив из лёгких весь воздух.       Боль была острой и яркой. И Билли вскрикнул, его пальцы судорожно сжали прутья.       Но через боль прорвалось что-то другое — освобождающее, всепоглощающее.       — Ебанный ты мазохист, Харгроув.       Движения Стива были грубыми, злыми. Он держал Билли за бёдра, поднимая над матрацом. не оставляя ни сантиметра пространства для манёвра, ни секунды для мысли. И это было именно то, о чём Билли просил. Чтобы кто-то другой взял на себя бремя контроля.       Это, блять, было чертовски неудобно, в следующий раз, когда Билли попросит трахнуть себя, они сделают все как надо. Так, как делает сам Билли, когда трахает Стива.       Билли позволяет своему телу расслабиться, позволяет Стиву ебать его так, как ему хочется, и с каждым толчком Билли чувствует такое освобождение, что он хочет затеряться в этой мешанине из боли и наслаждения. Он смотрит на Стива снизу вверх, на его перекошенное гримасой сосредоточения лицо, на взгляд, полный тёмного, безраздельного обладания.       И Билли просто наконец-то хорошо, впервые за несколько лет.       Когда Стив, с громким стоном, утыкается лицом в его шею, Билли осознает, что и сам на грани. Его собственное тело взрывается волной спазмов, более сильных, чем всё, что он испытывал раньше.       Это, блять, не просто кончить, это ебанный конец света, Билли почти чувствует, что расходится на куски, он закрывает глаза и позволяет себе утонуть в этом.       Тишину нарушало только их тяжёлое, ещё не выравнивающееся дыхание. Стив медленно ослабил хватку, стащил с плеч чужие ноги, но Билли не торопился двигаться. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как безумное напряжение последних часов наконец-то покидает его мышцы.       Стив откатился на бок, провёл рукой по лицу.       — Ну? — его голос все еще был хриплым, — получил то, что хотел?       Билли медленно разжал онемевшие пальцы на решётке. Он повернул голову на голос, взгляд скользнул по скомканному красному платью на полу, потом вернулся к Стиву.       Уголок его рта дёрнулся.       — Да, блять, — он выдохнул. — Получил.       Когда Стив отстегнул его от кровати, Билли перевернулся на бок, спиной к Стиву, в позе, которая за годы отточилась до автоматизма. Но на этот раз в ней не было отторжения. Была лишь усталость.       Билли почувствовал, как одеяло легло на его плечо - неловкий жест. Не объятие, не примирение. Просто... факт заботы.       Билли закрыл глаза. Впервые за долгое время в его голове не было ни единой мысли. Только тихий, умиротворяющий гул.