До рассвета

      Вот уже около четырехсот лет на склоне горы у подножия Брашова пустует древний замок. За столько лет он не утратил своего величия, по-прежнему возвышается над городом все такой же темный, суровый, словно выточенный из самой скалы. Его силуэт внушает трепет даже издалека, будто сама гора оберегает в своих недрах тайну, которую лучше не тревожить. Лишь безрассудные смельчаки или глупые мальчишки на спор осмеливаются приблизиться и переступить его порог.       Тяжёлые дубовые ворота поддаются с протяжным стоном, будто приветствуя гостя. Внутри встречает огромный зал, где царят пыль, паутина и мертвая тишина. Стены пусты, ни следа мебели — словно из замка вынули все внутренние органы, оставив лишь холодный каменный скелет. Он стоит заброшенный уже четыре века, дожидаясь часа пробуждения. Те же, кто не успевает покинуть его стены до заката, исчезают бесследно.       Накануне праздника улицы Брашова оживают. Женщины вывешивают на окна пучки чеснока, рисуют мелом кресты на дверях, а дети собирают сено и полынь, чтобы отогнать нечистое, когда наступит ночь. В домах пекут сладкие кукурузные лепешки, зажигают свечи и бросают в огонь соль — в память о тех, кому не суждено было пережить старые времена, когда князь все еще властвовал над этими землями. Воздух наполняется тревожным ожиданием: чем ближе полночь, тем гуще туман и тише смех.       И лишь одна не смеется. Лэйн, выбранная старейшинами дева, готовится не к празднику, а ко дню своей смерти. Такова жертва, взамен за которую Брашов получает век благополучия — без проклятия, без кровавых ночей, с щедрыми урожаями и здоровыми детьми.       Потому, когда в окнах старого замка вспыхивают огни и издалека доносится музыка, горожане спешат запереть двери и погасить свечи. Это знак — настал час новой невесты. И вместе с ним пробуждается тот, кто ждал ее имя сто лет.       Что чувствует человек, готовясь к собственной смерти? Страх, тревогу, безысходность. Но Лэйн не знала ни одного из этих чувств. Она покорно склонила голову перед судьбой, словно приняла ее еще задолго до того, как была выбрана.       Прощание с родителями стало единственным, что отзывалось глухой, вязкой болью — будто что-то медленно вырывали изнутри. Девушка не привыкла думать о себе. Она жила ради других, и в голове ее не зрел план побега, в попытке избежать горькой участи. Мать плакала без звука, отец стоял с каменным лицом, и только дрожь в пальцах выдавала тревогу.       По древней традиции для избранной девы шили платье, достойное графини лучшей портнихой города.       Лэйн стояла перед платьем в своей комнате, боясь дотронуться до него, боясь одним прикосновением испортить наряд. Кроваво-алый бархат мерцал в свете свечи, обрамленный белоснежным кружевом по краю открытых плеч. Рукава свободного кроя мягко спадали до запястий, обвивая тонкие кисти узором тончайшего кружева. Под основным слоем ткани пробивался легкий отблеск молочного шелка.       Образ завершали ожерелье из жемчуга и две маленькие жемчужины в ушах. Когда Лэйн, переодевшись, посмотрела в зеркало, дыхание перехватило. Девушка в отражении казалась незнакомкой — бледная, почти призрачная, но прекрасная в своей обреченности. Жемчуг на ее тонкой шее и острых ключицах выглядел так естественно, будто был частью ее кожи. Белоснежные локоны, уложенные в высокую прическу, лишь подчеркивали чистоту и изысканность образа.       Из оцепенения девушку вывел глухой удар колокола, донесшийся с центральной площади. Первый удар — сигнал. Солнце уже скрылось за горами, и в окнах, еще до недавнего времени пустующего, старого замка вспыхнули огни. Время пришло. Лэйн должна была идти одна, по пустым улицам города, мимо наглухо закрытых ставней, вверх по горной тропе, до ворот замка, пока не пробьет полночь. С третьим ударом колокола двери распахнутся, впуская деву — невесту, гостью, жертву.       Согласно легенде, дева олицетворяет жену Дракулы, женщину, что некогда отдала ему кровь из любви, надеясь обрести вечность рядом с возлюбленным. Но он иссушил ее, выпил все без остатка. Теперь Лэйн предстоит сыграть ту же роль.       Не осталось в живых тех, кто помнил бы, как выглядел князь на самом деле. А истинное имя — Борис Романов, давно стерлось из памяти города и заменилось в сказках, которыми пугают детей, дабы те не сбегали в лес, на легенду о графе Дракуле. Безжалостный повелитель ночи, который ради власти отдал душу дьяволу и сам стал воплощением тьмы.       О его облике давно судят лишь по детским страшилкам, где он — чудовище с глазами цвета безлунной ночи и клыками, на которых засохла человеческая кровь. Но старики шепчут, будто в глубинах замка до сих пор хранится портрет, написанный при его жизни, и на нем — человек, а не тварь.

***

      Третий удар колокола разнесся над городом ровно в тот момент, когда Лэйн остановилась у ворот. Грудь, стянутая корсетом, тяжело вздымалась после долгого подъема по узкой, петляющей тропе. Из ее губ вырывались клубы пара, растворяясь в ледяном воздухе. Только темный плащ спасал от холода, но не от страха, что медленно сжимал сердце.       Перед нею возвышался замок Бран — древний исполин из черного камня, чьи башни будто впивались в небо. Лэйн подняла взгляд на стены, где мерцал тусклый отблеск луны.       И вдруг тишину рассек тихий звук, будто дыхание за спиной. Массивные дубовые двери сами собой распахнулись. Петли, словно смазанные специально к празднику, не издали ни звука. На девушку полился мягкий, теплый свет — приглашение войти.       Лэйн сделала шаг вперед, и ворота медленно закрылись за ее спиной, отсекая путь назад.       Как только двери захлопнулись за ее спиной, тьма коридора сменилась движением. Чьи-то ловкие, почти невесомые руки сняли с плеч Лэйн плащ. Перед девушкой возник дворецкий — высокий, сухощавый, в безупречном черном камзоле с серебряной вышивкой. Он почтительно склонил голову и мягким жестом руки в белой перчатке указал вперед.       — Прошу, мисс.       Лэйн сделала шаг. Бальный зал ослеплял, дыхание перехватило. Сотни свечей отражались в хрустальных люстрах, дробясь на тысячи огней и наполняя пространство теплым золотым сиянием. Стены, некогда холодные и черные, теперь были скрыты под кремовой краской с позолотой: тонкие узоры лозы, гербы, ангелы с распростертыми крыльями — все дышало роскошью той эпохи. Контраст с пустыми, мертвыми залами дневного замка был пугающим.       В центре зала кружились пары. Мужчины в строгих фраках и расшитых камзолах вели дам, чьи платья переливались шелком и бархатом. Лица гостей скрывали кружевные маски, украшенные перьями и драгоценными камнями. В конце зала оркестр выводил плавную, чарующую мелодию; музыка словно пронизывала воздух. Вдоль стен тянулись длинные столы, уставленные закусками, пирожными и высокой пирамидой бокалов с шампанским. У самого входа Лэйн остановил мужчина в роскошном темно-зеленом камзоле с золотыми пуговицами. В одной руке он держал лист пергамента, в другой лорнет, изящные очки на тонкой ручке.       — Ваше имя, мисс?       — Лэйн…       Мужчина провел прищуренным взглядом по списку, задержался в конце, затем резко выдохнул в немом осознании.       — Вашего имени здесь нет… — он медленно поднял глаза. — Значит, вы… та самая гостья.       В тот же миг музыка оборвалась. Танцующие гости замерли и десятки масок одновременно повернулись к девушке. От взоров скрытыми за масками веяло холодом, словно неживые, но при этом сохранившие в себе былое любопытство, они оценивающие впились в Лэйн. Зал затаил дыхание.       Лэйн охватил холодный, липкий ужас. На мгновение ей показалось, что толпа бросится к ней, как к жертве, которую давно ждали. Она знала: ни одна девушка не возвращалась после этой ночи живой. Сердце билось так громко, что заглушало мысли, а пальцы непроизвольно сжались в складках платья.       Музыка внезапно вернулась, но уже иная — тише, мягче, наполненная протяжным плачем скрипки. Напряжение рассеялось, будто гости разом утратили к ней интерес. Маски отвернулись, взгляды потекли в одном направлении к мраморной лестнице, возвышавшейся в глубине зала. Ее широкие ступени сияли холодным блеском, а золотые перила отражали свет свечей. По лестнице спускался мужчина. Высокий, статный, он был облачен в темно-синий камзол без единой складки. Белый воротник из тонкой ткани ниспадал на грудь мягкими волнами, подчеркивая линию шеи и создавая ощущение сдержанной, выверенной роскоши. Поверх ткани мерцала дорогая брошь глубокого красного цвета. Его белые волосы были тщательно зачесаны и уложены, ни один локон не выбивался из общей строгости образа.       Он не походил на остальных. Среди безликой, масочной толпы мужчина казался живым, настоящим, от него единственного из всех присутствующих веяло жизнью.       Лэйн вдруг осознала, что слышит не музыку, а собственную кровь, гулко стучащую в ушах. Мужчина не сводил с нее взгляда направляясь прямо к ней. Его глаза, не скрытые за маской были устремлены на нее, словно они здесь одни.       Мужчина остановился в шаге от нее. В голубых глазах, устремленных на Лэйн, читались жажда и голод — холодные, не имеющие ничего общего с человеческими чувствами. Это был тот самый миг обозначающий ее кончину. Тишину разрезал голос распорядителя со списком, стоявшего рядом и слегка склонившего голову:       — Господин… Лэйн — ваша невеста.       Граф протянул руку. Лэйн, словно лишенная собственной воли кукла, вложила пальцы в его ладонь. Прикосновение ударило разрядом — коротким, острым, будто молния прошла по венам. Взгляд мужчины изменился: голод отступил, уступив место вниманию, почти любопытству. Он наклонился, и девушка решила, что сейчас все закончится. Она выполнит свое предназначение и станет сосудом для Дракулы. Со страхом Лэйн зажмурилась в ожидании боли. Горячее дыхание коснулось ее шеи. Мягкие губы едва прикоснулись к коже, осторожно, словно боясь поранить. За этим не последовало ничего. Ни боли, ни крови. Лэйн замерла, не в силах осмыслить происходящее. Чего он ждет? Зачем мучит ее оттягивая момент?       — Мисс Лэйн, — произнес граф тихо, с едва уловимой усмешкой, — вы очаровательны. Окажите мне честь и станцуйте со мной.       Девушка распахнула глаза и лишь молча кивнула. Шея все еще горела в том месте, где мгновение назад были его губы, будто оставив после себя клеймо. По негласному знаку оркестр вновь наполнил зал музыкой и гости расступились, пропуская графа и его избранницу в самый центр зала.       Он вел ее в танце уверенно, почти не касаясь, но при этом не оставляя возможности отступить. Ладонь мужчины нежно сжимала тонкую талии Лэйн. Музыка растворялась где-то на границе слуха, уступая место ритму шагов и тихому шелесту ее платья. Лэйн долго всматривалась в его лицо, будто пытаясь сложить знакомые черты в цельный образ.       — Вы не столь ужасны, как о вас говорят, — произнесла девушка, встречаясь с ним взглядом. — И не так безупречны, как на портрете, Борис Романов.       Страх отступал медленно, нехотя, оставляя после себя осторожное напряжение.       — Откуда вам известно мое имя? — спокойно спросил Борис, легко кружа ее в танце. В его голосе скользнула едва заметная нота удивления от такой смелости: еще недавно девушка дрожала, а теперь смотрела прямо и говорила без запинки. — Даже уже начал забывать как оно звучит из чужих уст. А портретов и вовсе не осталось, как и схожесть.       Их взгляды встретились. Кожа мужчины была бледной, не болезненно, а словно мрамор, холодной, лишенной тепла. Пальцы Бориса, сжимающие руку Лэйн, отдавали прохладой. Резкие черты лица отбрасывали глубокие тени, подчеркивая скулы и прямую линию рта.       — Я видела один, — ответила Лэйн чуть тише, будто опасаясь, что выдаст какую-то секретную информацию. — В старой книге на чердаке нашего дома. Подпись… «Борис Романов». Я не сразу узнала вас. Но теперь уверена. Это вы.       Мужчина едва заметно усмехнулся — не губами, а взглядом. Его завораживали живость и нежность ее образа, дополняемый уверенностью во взгляде, ее рука спокойно покоящаяся на его плече и доверие в танце.       — Имя не исчезает, если его помнят, — ответила девушка тихо, после короткой паузы. В голосе прозвучала осторожность, но не отступление. — Оно живет в словах, в книгах… и в тех, кто все еще верит, что вы были человеком.       — Смело, — произнес Борис. — Большинство боится даже подумать об этом.       — Я боюсь, — призналась девушка, сжимая пальцы на его плече. — Просто… не вас. Не так, как должна.       Он наклонился ближе, сокращая дистанцию между ними и прижимая тоненькую фигурку в красном бархате к себе.       — Человеком, — повторил он задумчиво. — Это не подходящее определение для того, кем я являюсь на самом деле.       Лэйн невольно вздрогнула, но не отвела взгляда и не отстанилась. Холод его ладони больше не пугал — напротив, он странным образом заземлял удерживая в реальности. Музыка вокруг продолжала течь, но пространство между ними сжалось до одного дыхания на двоих. Борис медленно провел большим пальцем по ее кисти, легкое прикосновение, почти невесомое, и в то же время способное вызвать тысячи мурашек по спине Лэйн.       — Скажите мне, — его голос оставался ровным, даже после столь долгого танца, когда оркестр сменил репертуар, а гости перестроились, — вы пришли сюда, чтобы умереть?       Лэйн запнулась, шаг на мгновение сбился, но Романов тут же подхватил ее, не дав упасть.       — Я пришла, потому что так нужно, — произнесла она после короткой паузы. — Если моя жизнь — плата за покой города… значит, такова моя роль.       Он внимательно смотрел на нее, будто пытался прочесть истину, скрытую за этими словами.       — Вы не умоляете, — заметил Борис. — Не проклинаете. Не просите пощады.       — А это имеет смысл? — тихо спросила девушка и нервная улыбка тронула ее губы. — Вы все равно сделаете то, что должны.       Борис замедлил шаг, словно слова Лэйн сбили его с толку. Роли вновь были розданы: он — хищник, она — его жертва.       — Вы слишком многое обо мне знаете, — произнес он. — И слишком мало боитесь.       — А вы слишком живой для чудовища, — ответила Лэйн, не отводя взгляда, хотя сердце ее билось так громко, что казалось, его слышит весь зал.       Впервые за ночь Борис улыбнулся по-настоящему. В этой улыбке не было ни голода, ни тьмы, лишь странное узнавание. Лэйн почувствовала, как его ладонь сжимает ее сильнее. Воздуха стало не хватать, голова кружилась от бесконечного вращения в танце.       — Если я умру — вы останетесь один. Если я выживу — вы будете прокляты еще на сто лет, — произнесла она.       От этих слов огонь вспыхнул в его глазах. Взрыв бешенства пронзил его сознание. Что себе позволяет эта девчонка. Ему не нравиться какие эмоции она пробуждает в нем, отказывается видеть в ней сходства, узнавать, привязываться, а потом вновь корить себя за совершенную ошибку. Борис резко наклоняется к ее шее, на которой уже собирались капельки пота от танца. Без прелюдий, без долгих колебаний, он вонзил зубы, делая глоток заглушая жажду, которую приходилось сдерживать все это время находясь рядом с ней.       Но кровь оказалась иной: она не вызывала голода, не опьяняла, а возвращала воспоминания — его человеческую жизнь, достижения, утрату первой любви. Давно забытое чувство, что проснулось с первым прикосновением к бархатной коже, с первым вдохом дурманящего аромата тела, она была той самой. Той, которую он ждал столетиями.       Глаза Лэйн широко распахнулись. Она пыталась оттолкнуть его, упираясь руками в широкие плечи, но Борис держал ее крепко в своих объятиях. Боль пронзила тело девушки, и, не в силах сопротивляться, она рухнула ему на грудь.       Внезапно музыка стихла, словно ее оборвали на вдохе. Звук растворился под высокими сводами зала, и вместе с ним исчезли шаги, шепоты, само ощущение времени. Гости в масках замерли, а затем, будто лишенные плоти, начали таять, расплываться в тенях, пока не остались лишь догорающие свечи в канделябрах и пустота. Замок выдохнул.       Пересиливая себя, чтобы не иссушить девушку, Борис отнял губы от ее шеи. На коже, где только что касались его губы, блеснули две тонкие ранки, и из них медленно заструилась кровь окрашивая жемчужины. Он тут же прижал ладонь к ее затылку, удерживая, не позволяя телу соскользнуть на холодный пол.       — Лэйн… — тихо произнес Борис, приподнимая ее лицо за подбородок. В голубых глазах, еще недавно полных ярости и жажды, теперь читались тревога и почти забытое сожаление.       — Я… не умерла? — шепотом спросила девушка, глядя на него из-под полуприкрытых век.       Укус не стал для нее смертью. Напротив — он будто вдохнул в Лэйн жизнь, коснулся струны души, о существовании которой она даже не подозревала. Мир плыл, ноги дрожали, но боли больше не было, вместо нее лишь теплое жжение на шее и странная, пугающе-сладкая легкость. Она не хотела, чтобы Борис отпускал ее: в его объятиях было тепло и ощущение дома, чего-то родного.       — Я бы не допустил этого… — ответил Борис, медленно проводя ладонью по ее щеке. Теплой. Живой. Впервые за века позволяя себе слабость. — Еще раз.       Со стороны балкона в зал ворвался холодный ветер. Пламя свечей дрогнуло и стало гаснуть одно за другим, уступая место серому предрассветному свету. Борис наклонился ближе. На этот раз его губы нашли не шею, а ее губы — осторожно, почти неуверенно, словно он делал это впервые. Лэйн обвила руками его шею отвечая на поцелуй. На языке чувствовался вкус ее крови. Смущенно улыбнувшись, Лэйн провела пальцем по его влажной губе, размазывая алую каплю.       — И все же тебе очень идет это платье. Не могу оторвать взгляда. — произнес Борис, ловя ее руку.       — От него?       — От тебя.