Океан, влюбленный в луну

Куай Лян знал, чем все закончится. Еще с самого начала. Он знал. Когда принимал заботу, когда позволял привычным насмешкам отступить, освобождая место для чего-то… более хрупкого. Он знал, насколько сильно рискует, знал, что играет с огнем. Сам Ханзо неоднократно повторял это, угрожая ему, становясь так близко, что Куай Лян мог бы сосчитать каждую ресницу на его веках, каждую едва заметную родинку на коже, которой касались и соленый ветер, и пески пустынь, и бесчисленные вьюги тундр. Он видел каждую золотистую крапинку в карих глазах врага, каждую искру, каждое изменение тона кожи, когда кровь едва заметно приливала к щекам, а дыхание слегка учащалось. Тепло, излучаемое им, было всепроникающим. Ханзо угрожал, и его голос звучал тихо, вкрадчиво, безжалостно, шепот касался уха, вызывая мурашки по коже. Куай Лян улыбался, но улыбка застывала на губах, когда он видел тень смущения, рябившую под фасадом своего тюремщика. Он так не хотел этого. Он знал, что все закончится катастрофой. Знал и все равно шагал в бездну, пытаясь спорить, отвечал едва слышным вздохом, дрожью в пальцах, пристальным взглядом. Он видел чужие сомнения, сожаления, печаль, человечность. — Они всего лишь огненные ублюдки, — рычала Фрост. Его сильная и хрупкая невеста, его ученица, его названная сестра. И он возражал, негромко, спокойно, что происхождение не определяет судьбу человека. Они враги, но они такие же люди, как и мы, со своими мечтами, целями, заблуждениями. Фрост замолкала, и сомнение мелькало в ее льдисто-голубых глазах. Многие восхищались красотой семнадцатилетней девушки, ее серебряными косами, огнем в ее очах, шутили, что Куай Ляну, странному целителю и затворнику, повезло, но сам маг воды лишь чувствовал тоску, ибо знал, что ни Фрост, ни он сам не желали этого брака, этой помолвки. И все же они дружили, и он своими руками учил ее, заботился о ней, когда она болела, улыбался на ее насмешки. В свои двадцать шесть он чувствовал, что любовь лишь миф, но знал, что женившись на Фрост, он сделает все, чтобы стать ей примерным мужем, что не изменится ничего в их отношениях, поскольку он по-прежнему будет заботиться о ней. Он старался не думать о прикосновениях, которых избегал как огня, потому что в таком случае его эгоистичное желание разорвать помолвку возрастало до небес. Но он знал, что не посмел бы опозорить ту, что была его сестрой и близкой подругой, его ученицей. Он чувствовал несправедливость, что Фрост будет опозорена из-за его поступка. Потому что отвергая брак с ней, он мог еще жениться, но она бы считалась оставленной, недосягаемой, оскверненной. И он думал до боли в сердце, почему так выходит, почему осуждение получит она — искренняя, колкая и чистая душой Фрост, кто тоже не хотел этого брака. Он думал и не находил ответов и логики. Как и не находил логики в том, что товарищи посмеивались над его целительством. Что ты как баба, право дело, занимаешься ерундой? Но все же позволяли лечить свои раны, полученные в боях, с тихим облегчением вздыхали, когда вода на глазах затягивала все повреждения, будто их и не существовало. Куай Лян принимал все со смирением, не тратя внимание на насмешки, хотя старший брат Би-Хан не раз ввязывался в конфликты из-за него, не в силах вытерпеть того, что его младшего брата оскорбляют. Но Куай Лян просил его остановиться. Он не хотел проблем. Его целительство высмеивали все, кому не лень. Кроме целителей, женщин, что все же согласились обучить его, когда он пришел к ним в свои четырнадцать, обнаружив свой дар. Они не доверяли ему, относились с подозрением, ожидая глумления над их искусством и над формой использования магии воды. Но когда он безропотно перевязывал самые страшные раны, ухаживал за тяжелобольными, выполнял любую грязную работу, они смягчились. И стали учить. Несмотря на нарушение традиций, на недовольство отца Куай Ляна, на насмешки в деревне. Куай Лян был привычен к этому. Он держался отстраненно и холодно. Он не нуждался в чужом тепле, в чужом одобрении. Это все не имело значения. Он был полезен. Это признавал и его отец, и командир, и сослуживцы. Куай Лян тренировался самостоятельно, изучая возможности льда, надеясь найти новые боевые приемы. И Би-Хан присоединялся к нему, одобрив идею младшего. Они часто смеялись, вдохновленные успехом. Хлопали друг друга по плечу, улыбались, не зная, что в будущем эти приемы станут их грозной и отличительной чертой, но также и мишенью для солдат Огня. Те часы были счастливыми, и Куай Лян забывал обо всем, ощущая полное единство с братом, благодарный судьбе за то, что Би-Хан его самый близкий и родной человек, за их движения в синхронном мотиве, за их доверие друг к другу. Он не представлял себе жизни без брата. И это было утешением, константой, что несмотря на холод остальных, на брак по договорённости, Би-Хан всегда останется рядом, они будут вместе, плечом к плечу сражаться против захватчиков. Это держало его на плаву, когда он получал унижения от Сектора, их командира. Это помогало, когда товарищи смотрели на него странно в те моменты, когда он вежливо, но твердо отказывался от походов в трактиры, от азартных игр, от развлечений, о которых говорили лишь шепотом, ибо целомудрие и ясность ума ценились всем Севером превыше всего, но все же и солдаты были людьми, и те девы, кто был предназначен другому, тоже. Но Куай Лян казался не от мира сего, погружаясь в свитки, в исследование приемов, не отвечающий на насмешки, избегающий бессмысленных драк. Позже он помнил, как Ханзо говорил ему тихими вечерами, когда тишина нарушалась лишь плеском волн, и привычная качка заставляла порой хвататься за собственные цепи, за железный прут койки, и солома не согревала от соленых брызг, въедающихся в кожу, — и слова Ханзо звучали эхом в его разуме, наполненные пылом, скрытой яростью и ощущением ложного превосходства. — Твои товарищи глупцы, раз не видят твой дар. В стране Огня ценят силу. Твое умение исцелять стратегически и необозримо важное преимущество. Если бы только магия огня могла исцелять… но она лишь сжигает дотла. Голос его на последнем слоге становился совершенно тихим — вздохом, шепотом, не звуком. Куай Лян замирал, ощущая невиданную горечь. Его рука сама тянулась к вражескому командиру, желая утешить. Но он сжимал ладонь в кулак, и цепь грохотом звякала в пустоте. Он не должен. Не должен ощущать хоть что-то, кроме ненависти. Но проблема была в том, что ненависти в нем никогда не жило изначально. Куай Лян попался, леча товарища. Он не заметил, что они остались одни. Солдаты Огня обступили их со всех сторон. Куай Ляну пришлось сложить оружие, в дозволение попросив возможности долечить раненого. Его товарищ, парень по имени Сайракс, смотрел на него в ужасе, широко раскрытыми глазами, но не смел пошевелиться. Он был еще слишком молод, чтобы умирать. Солдаты Скорпиона являлись превосходящей силой. Куай Лян не выказывал страха, уходя с ними. Он не знал, поступил ли правильно, позволив себя пленить. Возможно, стоило сражаться. Но рана Сайракса была слишком тяжела. В пылу битвы его могли убить. Им не получилось бы выбраться двоим. Кто-то должен был остаться. А солдатам врага требовался лишь он один. Они отпустили его товарища, позволив ему уйти. И позже он предстал перед самим командиром, кто, однако, не был ему враждебен. Их первый допрос состоялся тем же вечером. Ханзо вошел спокойно и властно, его голос был наполнен превосходством. Что может этот жалкий пленник, когда он уже в их руках? Его учтивый тон и насмешка в голосе не могли обмануть Куай Ляна. Он знал, что Ханзо сделает все, чтобы сломать его. Но сложно сломать гибкую ветвь, извивающуюся, хлещущую по лицу при попытке согнуть, возвращающуюся назад при попытке отпустить. Поэтому он улыбнулся, ярко, бесстрашно, потому что самое худшее уже случилось, потому что они не взяли брата, потому что потеря Куай Ляна не так важна для племени. Он улыбнулся и промолчал. На тот момент его веселье было почти искренним. Враги считали, что новые ледяные приемы — это тайные свитки, школы, учителя. Если бы только они знали, что это часы двух братьев, их островки свободы в океане субординации и подчинения, их совместное творчество и близость. Поэтому он улыбался, и Ханзо застыл на полуслове. Его учтивый тон рассыпался, взгляд стал цепким, внимательным. Раздражение мелькнуло на лице. — Запомни, северный лекарь, твои умелые красивые руки не спасут тебя от боли. Тебе лучше не забывать о том, куда ты попал, и сотрудничать. Иначе, — он приблизился почти вплотную, — ты пожалеешь. — Это намек на пытки, командир? — Куай Лян осознавал его правоту, но не мог ничего с собой поделать. Если он не мог высвободиться сейчас, то по крайней мере он не хотел выдавать своего страха, своей тоски перед неопределённостью своего положения. И Ханзо застыл на месте, лицо его стало каменным. — Народ Огня не варвары, северянин. Я не использую пытки в допросах. Но не думай, что это везение. Ты расскажешь все, не будь я командиром Хасаши. Он ушел, держа спину гордо и прямо. Солдаты, молчавшие до этого, последовали за ним. Видно было, что они уважали Скорпиона и беспрекословно слушались командира. Куай Лян задумался о своем командире. Уважал ли он Сектора? Доверял ли ему? К сожалению, на все эти вопросы он прекрасно знал ответ. Сектор презирал его за целительство, но уважал его брата, советуясь с ним по тактике. Возможно, Сектор намеренно разделял братьев, потому что Би-Хан боготворил его, чувствуя гордость за доверие, и брат после встреч с командиром казался отрешенным, отстранялся, критиковал решения Куай Ляна, хотя и признавал, что они работают. Куай Лян чувствовал, что Сектор опасен. И что он благосклонен к брату не по доброте душевной. Но он не осмеливался заговорить об этом с Би-Ханом, прекрасно понимая, что натолкнется на отрицание. Он знал, что когда они сражались вместе с братом, то были сильны. И все же Сектор намеренно разделял их. Куай Лян не понимал, почему Сектор не использует их связь как преимущество? Ведь в первую очередь важнее всего победа? Но Би-Хан заверял, что Сектор превосходный тактик и все знает лучше. Куай Лян не возражал. После ухода командира он остался в одиночестве. Но тишины не было. Он слышал, как переговаривались солдаты за дверью, слышал четкие шаги караула, шум корабельной жизни, приглушенный, но ощутимый. И Куай Лян считал эти звуки, цепляясь за них, чтобы не цепляться за тяжёлые мысли. Что сделает с ним грозный командир Скорпион, которого боялись многие, чьи солдаты были наиболее эффективны? Убьет? Заставит под давлением предать свою родину? Сломает психологически? Куай Лян обдумывал эти варианты, и они призрачными видениями струились сквозь пальцы. Но мозг его еще не мог осознать новую реальность. Он одновременно чувствовал разрыв и со старой жизнью, зная, что Би-Хан не найдет его в военном лагере, а Томаш не позовет играть в пай шо. И его спальный мешок так и останется нераскрытым. Фрост и отец не подадут морских моллюсков к ужину, когда они вернутся в деревню, взяв у Сектора вольную. И его отец не скажет: «Я же говорил, не стоило тратить время на целительство, оно не спасло тебя от поражения, сын.» Куай Лян опустил голову на колени. Ощущение усталости и печали затмевало все. Он знал, что должен думать о побеге, но корабль плыл в неизвестность, оставляя между ним и его родной землей разрыв невиданной величины. В прошлом Куай Лян ездил на ярмарки вместе с Фрост и Би-Ханом, обменяться товарами, но это никогда не ощущалось таким далеким. А сейчас время превращалось в несуществующую концепцию, и Куай Лян считал удары собственного сердца и сбивался со счета. Он здесь только день, но это уже казалось бездонной вечностью, отделяющей его от дома. Его тишину нарушил звук шагов. Вошел командир. В его руках был поднос с миской супа. Куай Лян прищурился. Еще одна форма давления. Угроза и ложное участие одновременно. — Поешь, — он поставил поднос перед ним. Куай Лян взял миску осторожно, принюхался, пытаясь по запаху определить все известные ему яды. Но это была обычная рыбья похлебка. — Я изучал твои приемы. Ты умеешь извлекать влагу из воздуха, замораживать почти мгновенно и крепко, и даже этот суп станет в твоих руках оружием, стоит нам отвернуться. Я знаю о тебе все. Я давно наблюдаю за тобой, северный лекарь. Я не хочу, чтобы наш вечер закончился так неприглядно. Поэтому предупреждаю тебя воздержаться от глупостей. Ты видел, на что я способен. Ты мог сбивать с толку моих солдат, но не меня. Не рискуй. Не хотелось бы портить наше прекрасное знакомство, — легкая усмешка тронула его губы. Куай Лян ощутил волну гнева. Но он знал, что враг прав. Потому отпил из миски. Суп был простым, но вкусным. Их повара часто готовили похожее. Он знал, что если хочет сбежать, то ему нужны силы. Даже если еду предлагает враг. — Благодарю, командир Хасаши, — он снова улыбнулся. — Очень любезно с твоей стороны лично покормить меня. Ханзо нахмурился. Отнял миску, но ничего не сказал. Его бровь слегка дернулась. — Твои нелепые попытки дерзить ни к чему не приведут, — он развернулся, и Куай Лян подумал о ледяной игле, что мог бы отправить ему вслед. Но Ханзо наверняка к ней был готов, Куай Лян изучал его движения. А ему необходима была неожиданность. Потому он просто проводил его взглядом. Его разум уже работал над решением новой задачи — плана на собственное освобождение. Последующие дни, вопреки ожиданиям, не добавляли уверенности. Куай Лян размышлял о побеге. Вот солдат прошел мимо. Он часто выходит на палубу покурить трубку. Когда Куай Ляна выводили на прогулки «на свежем воздухе», он мог бы напасть и взять его в заложники. Этот солдат стоит справа от него. Его движения, как он помнил из многочисленных боев, слегка замедленны. Реакция заторможена. Можно этим воспользоваться. Но прежде чем он думал приступать к осуществлению своего плана, Ханзо оказывался рядом, перехватывал его локоть, совсем близко, будто читал его мысли, и глядел с насмешкой. Он уверенным тоном советовал солдату отойти, будто знал о планах пленника, не стоять на уязвимом месте. Солдат смотрел с замешательством, но слушался командира, в глазах его читалась настороженность. Куай Ляна хорошо знали. Он часто дезориентировал солдат Хасаши на поле боя. И, конечно, симпатии к нему со стороны подчиненных Ханзо это обстоятельство отнюдь не добавляло. — Ты не сбежишь, лекарь, — Ханзо говорил тихо, шепча на ухо. Куай Лян вздрагивал, стремясь отодвинуться. — Только не от меня. Его злило, что командир слишком четко видел план его действий, цепочку его мыслей. Будто непрерывно был подключен к чужому разуму. Поэтому Куай Лян отметал очевидные варианты побега и придумывал новые. Допросы проводились стандартно. Ханзо допрашивал, либо поручал это солдату по имени Ли, верному и преданному своему командиру. Ли исполнял приказ тщательно, голос его был ровным и монотонным. — Назови имена своих учителей, северянин. Кто это был, сколько их, есть ли подобные группировки в других регионах? Но Куай Лян улыбался снова, и глаз Ли едва заметно дергался. Его раздражал этот пленник, которого командир не пытался приструнить. — А кто учил вас? — Куай Лян спрашивал невинно. Ханзо смотрел на него изучающе, потирая пальцем подбородок. — Я, — он все же удостоил пленника ответом, и брови Ли снова поднялись едва заметно. Но он ничего не сказал, привыкший к неожиданным маневрам своего командира. — И твои учителя проиграют мне, — тон Ханзо был спокойным и самодовольным. — Но, быть может, у тебя есть шанс превзойти их. Скажи их имена, и я обучу тебя, как сражаться так же смертоносно, как сражаюсь я. Ли тихонько ахнул. Предложение обучать врага было за гранью его понимания. Куай Лян рассмеялся. — Мой учитель — это океан, командир Хасаши. А кто учил тебя? Дух огня? Ханзо едва заметно усмехался и переходил к следующим вопросам. Куай Лян не знал, работает ли его тактика. Контроля над собой командир больше не терял. На насмешки он едва заметно улыбался, будто его веселила дерзость Куай Ляна. Раздражение, как в первые дни, мелькало все реже. Но порой, совершенно неожиданно для него, Ханзо сжимал его запястья, грубо, резко, глаза его горели угрожающим огнем. — Не забывайся, лекарь. Помни, что играешь с огнем. Ты понимаешь, что находишься в руках врагов, тех, кто может сотворить с тобой все, что угодно? Тебе лучше не дерзить мне зазря. Куай Лян замирал. Сердце отчего-то билось сильнее. Он бледнел и краснел, ожидая расправы. Но Ханзо отступал, словно недовольный его реакцией, взгляд его становился тяжелее. Куай Лян брал себя в руки, выравнивал дыхание, злясь на себя за потерю самообладания. Но улыбка не возвращалась, вместо этого он лишь пристально смотрел на командира, ожидая его дальнейших слов и действий. Потому что собственная речь покидала его в эти моменты. Ханзо казался изумленным, застигнутым врасплох. Он уходил, но возвращался снова. С какой-то новостью, угрозой, поблажкой. И Куай Лян отчего-то стал замечать за собой, что ждет его визитов. И злился на себя, что тратит время на анализ поведения командира, вместо того, чтобы прорабатывать план побега. Однажды он попытался сбежать, и план был почти успешен. Караульный заснул на посту, а около Куай Ляна осталась вода в чашке, что было явной оплошностью, которой он собирался воспользоваться. Он перерезал цепи, вставил созданный ледяной ключ в скважину. Он старался делать все тихо. Караульный не пошевелился, продолжая храпеть. Сердце колотилось бешено от предвкушения. Неужели получилось? Он двинулся к шлюпкам, зная, что на корабле они должны быть. И замер в ужасе, поскольку увидел Ханзо, скрестившего руки на груди. — Ты не разочаровал меня, лекарь, — его усмешка была кривой. — Победи меня, и быть может, у тебя будет шанс. Куай Лян чувствовал, как жжет в груди смесь стыда и унижения. Он не ожидал, что командир будет не спать глубокой ночью. Его слова были явной ловушкой. И все же он метнулся, создавая ледяные стрелы. Они вонзились около головы мага огня. — Если ты отойдешь в сторону, я отпущу тебя с миром, и ты не пострадаешь, — его голос был хрипл от адреналина. Он блефовал, зная, что не сможет ничего противопоставить. Его угроза была бессмысленной. Но кровь текла в венах, и пульс лихорадочно бился, когда он формировал ледяную ловушку, надеясь заморозить Ханзо. Ханзо рассмеялся, искренне, весело, будто Куай Лян сказал что-то забавное. Его пламя не взметнулось ввысь, однако лед рассыпался водой. Температура нагрелась. Куай Лян попытался схватить водяным хлыстом командира за ногу, чтобы ошеломить, но прежде чем вода настигла мага огня, Ханзо увернулся. Их движения повторялись. Куай Лян бросился голыми руками на командира, но не успел ударить, ибо Ханзо почти мгновенно оказался сзади, метнувшись в сторону, огонь обвился вокруг запястий Куай Ляна, и маг воды замер, ощущая враждебный жар. — Я не хочу тебя обжечь, — тихо пробормотал Ханзо. — Тебе лучше вернуться в камеру. Солдаты уже сбежались на шум, изумленные, но находящиеся в режиме боевой готовности. Ханзо подошел ближе. Огненная сеть создавалась вокруг него. Куай Лян не мог пошевелиться, ощущая, как сердце глухо бьется в груди. Контроль над такими сложными формами пламени был невиданной вещью. Он чувствовал себя выставленным на посмешище. Командир все знал, возможно, намеренно приказал не отнимать источник воды. И Куай Лян попался, посчитав провокацию за удачу. Какой же он глупец! Уши горели от досады. — И на будущее запомни, — сказал ему Ханзо, когда конвой вел его в камеру. — Лучше не вступать в диалог на условиях врага. Пока ты отвлекался на меня, мои солдаты уже пришли, и у тебя просто не оставалось шансов на то, чтобы сбежать. Быть может, в следующий раз у тебя получится лучше. Его улыбка была почти мягкой. Куай Лян лежал, подложив ладони под щеку, отвернувшись к стене, и думал. Думал о том, как все глупо. И испытывал досаду за то, что улыбка врага теплом отзывалась у него в груди. — Глупости, — прошипел он в ярости. — Какие же это все глупости! Но первая брешь в броне уже была безвозвратно пробита. Однажды Куай Лян услышал, как шептались солдаты Ханзо. Это были Шон и Хиро. — Слушай, — голос Шона был настороженным. — Тебе не кажется, что с пленником слишком хорошо обращаются? Ему позволено дерзить, позволено нарушать протоколы допроса, и ничего при этом! Он что, какой-то знатный и ценный пленник, только командир об этом не сказал? Как думаешь, может, это сын самого вождя? Или кто-то еще? Просто инкогнито. — Да глупости, — Хиро усмехнулся. — Командир просто наблюдает за ним, изучает. Он же уже давал нам контрприемы, разработанные специально на их атаки — его и его брата. Но что по-настоящему странно, так это поведение пленника. На его месте, попади я в плен, так и вовсе не стал бы ни улыбаться, ни дерзить, это же враги, чего с ними церемониться? Да и помнишь бои с северянами, с этим Лин Куэй? Он же и в боях улыбался. Я однажды услышал, как он говорит: «Сработало, ура!». Вот сумасшедший! — он ухмыльнулся. — Все его товарищи суровы как ледники, а он как ученик, который опробовал новый прием. Вот же абсурд! Но парень явно непредсказуем. Командир правильно делает, что опасается его. — Ну, судя по всему, командиру он нравится, — сказал Шон, хохотнув. Хиро расмеялся тоже. Сама мысль о том, что Скорпиону может кто-то нравиться, являлась оксюмороном. — В общем, не забивай голову, — Хиро хлопнул друга по плечу. — Мы вытащим из него все, что нужно. Командир Хасаши к каждому находил подход. — Это точно, — лицо Шона расслабилось. Куай Лян застыл, не зная, как реагировать на подслушенный разговор. Он уже не радовался тому, что смог незаметно направить влагу в воздухе в свою сторону, чтобы послушать вражеские слова. Он слегка сжал кулаки. Они все дальше отдалялись от дома. И маг воды знал, что его вряд ли кто-то отправится искать. Сектор не станет жертвовать своим временем и рисковать остальными солдатами ради одного. Это если не брать вопрос непонятной неприязни к нему со стороны командира. Би-Хан будет в ярости, но он Сектора уважает, поэтому, скорее всего, подчинится приказу. А это значит, что рассчитывать нужно только на себя. Только бы брат не вздумал пойти за мной, подумал он с тяжестью в сердце. Он не хотел, чтобы Би-Хан рисковал своим положением в армии, жизнью и честью. Хотя знал, что ради брата без раздумий сбежал бы из армии, наплевав на Сектора, честь воина и приказ. Но так то он. Брат совершенно другой породы. Ханзо сообщил ему свое имя совершенно внезапно, в одной из остановок. Куай Лян увидел его переодетым в городскую одежду и невольно осознал, что встреть он Ханзо где-то на рынке, он бы ни за что не признал в нем командира Скорпиона, грозного противника всего Севера. Да, военный, да, сильный, возможно, красивый, но не опасный. Куай Лян задумчиво прищурился. Имя командира скользнуло на языке, чтобы поселиться в памяти. И Куай Лян сообщил свое. Он не знал, почему это сделал, почему представился. В конце концов, он привык к обращению «лекарь». Но Ханзо замер, а потом улыбнулся. Мягко, почти нежно. Его взгляд казался изумленным, словно он не ожидал того, что Куай Лян добровольно что-то сообщит о себе. — Красивое имя у тебя, — негромко пробормотал он, прежде чем развернуться и уйти. Куай Лян прижал руку к лицу, пытаясь найти опору. Было жарко, воздуха не хватало. Его лоб казался разгоряченным. Он едва не сказал: «У тебя тоже.» И это было совершенной промашкой. После того визита Ханзо неожиданно принес ему фрукт. Куай Лян смотрел настороженно, ему было непривычно видеть Ханзо не в военной форме. Он все еще не снял городскую одежду. Возможно, собирает слухи в такие визиты, решил маг воды про себя. Или же просто не хочет привлекать излишнее внимание. — Не хочешь манго? — Ханзо протянул ему фрукт, на губах играла улыбка. Куай Лян замер, пытаясь проанализировать значение жеста. Это угроза? Издевка? Ловушка? Он позволил магу огня положить фрукт в его ладонь. Теплый, с гладкой золотистой кожицей, он пах чем-то непостижимым, далеким. Куай Лян за все двадцать шесть лет своей жизни пробовал фрукты всего раза три или четыре, на летних фестивалях. Тогда же впервые отведал вина, от которого кружилась голова. Он чувствовал себя сейчас похожим образом. За исключением того, что теперь он находился в плену, не пил, и ему предлагал фрукт командир Скорпион. Он рассеянно заморгал глазами, ощущая явное замешательство. Ханзо же не думает, что Куай Лян все скажет только потому, что тот угостил его фруктом, сладостью? — На твоей родине фрукты — редкость, не правда ли? — Ханзо наблюдал за его реакцией, явно пребывая в хорошем настроении. — Почему бы не откусить и не попробовать манго, раз представилась такая возможность? Эти фрукты растут на моей родине, в Стране Огня. Торговцы в нейтральном городе творят чудеса. Я даже поторговался за этот фрукт, — он усмехнулся. — И все для того, чтобы впечатлить тебя, лекарь. Куай Лян опустил взгляд. Ловушка. Яд? Он снова осознал, что не чувствует ничего, кроме восхитительного аромата. — Что ты хочешь получить? — спросил он. Он не понимал логику происходящего. — О, совершенно ничего, — Ханзо откровенно веселился. — Кроме информации о свитках и учителях, ну и, возможно, сотрудничества с нами. Но я уверен, что сейчас твой ответ будет «нет». Поэтому просто наслаждайся вечером. Считай, что мне захотелось тебя порадовать. Куай Лян сжал пальцы. Издевка. Это издевка. Насмешка. Но Ханзо лишь улыбался, тепло и спокойно, и маг воды ощутил, как в груди становится слишком горячо, будто распирает само сердце, и вместо крови в нем течет смесь чего-то обжигающего, золотистого, пьянящего. Он откусил кусочек от фрукта, ощущая сладость на языке. Все происходящее казалось совершенно сюрреалистичным. Ему это снится? Он же не сотрудничает с врагом, он лишь сказал свое имя, а затем принял редкий на Севере дар. Ханзо не получил от него ни информации, ни согласия на предательство. Но он невольно сжался, представив реакцию Сектора или отца на его действия. Или Би-Хана. Он помотал головой и обнаружил, что Ханзо все еще не отвел взгляда. А ведь у него глаза тоже золотистые, пришла неожиданно мысль. Карие, но с золотистыми росчерками. Необычные. Куай Лян никогда таких не видел. В основном, глаза сородичей были голубыми, как у него, карими или серыми. У жителей Царства Земли должны были быть зелеными. — Тебе нравится? — тихо спросил Ханзо, будто его это и вправду волновало. И отчего-то именно это все и казалось неправильным. Голова путалась. Куай Лян кивнул, не доверяя своему голосу. Он бы хотел сказать что-то насмешливое или дерзкое, но ощущал лишь волнение, заполнявшее как волны. Он думал, что следует поблагодарить, но вместо этого просто откусил еще. Кровь прилила к щекам. Он никогда так себя не чувствовал. Потерянно, смущенно, странно. — Спасибо, — он все же прошептал это слово. На корабле солдаты переговаривались и шутили. Но все это казалось отдаленным гулом, будто камера была отдельным, изолированным пространством. — Ешь, — Ханзо смотрел пристально, с чем-то невыразимым, от чего кровь билась быстрее. — Пожалуйста, — его голос обволакивал и гипнотизировал. — Я хочу, чтобы ты думал обо мне. Куай Лян ощутил, как краснеют его уши. Он не знал, как вести себя, смущенный таким вниманием. И не мог просчитать действий Ханзо. В дверь постучались, и Ханзо поднялся, оглянувшись на Куай Ляна. — Ли, — его голос звучал спокойно. — Я займусь отчетами скоро. В мое отсутствие пленник ничего не натворил, я так понимаю. Вы отлично справились. Он подошел к двери и вышел, оставляя Куай Ляна с фруктом, с замешательством и ощущением того, что он действительно играет с огнем, но не может уже выбраться, отшагнуть от притягательного, опаляющего пламени. Он провел рукой по волосам, глубоко вздохнул. Это всего лишь тактика. Попытка усыпить бдительность. В следующий раз он будет готов лучше. В следующий раз он не потеряет самообладания. После того случая все изменилось кардинально. Будто этот эпизод с манго стал тем камушком, обрушившим лавину. Ханзо стал приходить к нему чаще — не для допросов, для разговоров. Он спрашивал у Куай Ляна об увлечениях, о прошлом, о его мотивах, словно стремился его понять. И Куай Лян невольно отвечал, испытывая голод по какой-никакой, но связи, зная, что так пристально им не интересовались даже близкие. Большинство своих размышлений он держал при себе. А сейчас он вступал в спор с Ханзо, выкладывал свою точку зрения, внимательно выслушивал его. К Ханзо становилось сложно относиться как к врагу, как к тюремщику. Конечно, Куай Лян не прекращал своих попыток. Брешь в ряду конвоиров, ослабленные цепи, усыпленная бдительность — в ход шло все. Но Ханзо всегда оставался на шаг впереди. Шлюпки тщательно охранялись, и добираться до них прежде чем его ловил командир или сбегались солдаты, становилось трудно. Куай Лян с каждой неудачной попыткой ощущал жар раздражения, ибо по-прежнему оставался слаб. И это было мучительно. Солдаты, раздраженные его провокационными вопросами о политике страны Огня и бесчисленными попытками сбежать (они были бы успешные, если бы не вмешательство Ханзо — Куай Лян в какие-то моменты и вправду начинал думать, что враг читает его мысли) относились к нему с немой враждебностью, особенно на фоне того, что во время поимки Ханзо строго-настрого запретил причинять пленнику физический вред и не наказывал за неподчинение и дерзость. Они хмуро смотрели всякий раз, когда Ханзо усмехался на его колкость, но отводили взгляды. Куай Лян чувствовал, что это равновесие хрупкое. Однако он молчал. Быть может, это спектакль, разыгранный самим Скорпионом. Ибо Ханзо стал относиться к нему слишком… странно. За неимением другого слова Куай Лян называл это так. Он принес ему лишнее одеяло, потому что заметил дрожь северного мага воды от холода. Позволял иногда снимать цепи под его строгим надзором, даже лично смачивал запястья, но не разрешал Куай Ляну использовать магию воды для исцеления синяков на коже. Приносил фрукты в различные остановки. Однажды пришел с книгой, потому что Куай Лян пожаловался на скуку в одном из допросов, надеясь разозлить командира. Но тот не отреагировал на подколку, лишь задумчиво подпер рукой подбородок, наблюдая за ним. Куай Лян не знал, что и думать. Ты принимаешь подачки из его рук. Начинаешь привязываться к нему, к Скорпиону, к нашему злейшему врагу. Ты разочаровал меня, Куай Лян. Не будь таким. Воображаемый голос брата звучал в тишине камеры, ставшей теперь его миром, если не считать прогулок по палубе. Он сжимал руки в кулаки, и стыд обжигал его всякий раз, когда он невольно поворачивал голову, заслышав чужие шаги. И ощущал разочарование, если шаги принадлежали не Ханзо. За столь долгий и краткий срок в то же время он научился узнавать ритм его поступи. Четкий, быстрый, но вкрадчивый и тихий, когда намеревался подкрасться незамеченным. Куай Лян изучал все вариации. Я не хочу быть таким, отвечал он брату. Но все его мысленные диалоги рассыпались в прах, когда Ханзо приходил. Его тепло, излучаемое им, невидимое, но пронизывающее все, его внимательный взгляд, его улыбки, негромкий голос, расспрашивающий о чем-то, что не имело никакого отношения к допросам, заполняли собой его ментальное пространство. — Ханзо, — однажды он сказал это. Назвал его по имени. Ханзо замер, глаза его широко раскрылись. Он резко вздохнул, развернулся, но не сократил расстояния между ними. Отчего-то Куай Лян не чувствовал страха, хотя умом знал, что должен бы, ведь нарушение субординации командир Скорпион вряд ли потерпит. Но Ханзо промолчал. — Отдохни, Куай Лян, — произнес он, прежде чем уйти. Куай Лян закрыл глаза. С каждым днем ему казалось, что он пересекает черту, за которой нет возврата. — Ханзо, — повторил он тихо, замирая от странного волнения, будто боялся, что его услышат, будто боялся разоблачения. Он крепче зажмурил веки и погрузился в сон. Это все не имеет значения. Он просто пытается выжить. Но с теплом и странной, непрошеной заботой оставались и допросы, угрозы командира. Казалось, еще более яростные, еще более гневные. И Куай Лян цеплялся за них, зная, что должен разозлить Ханзо, должен снять эту маску невыносимой, ложной доброты. Он спрашивал о политике, о мотивах самого Ханзо, насмехался над его пламенными речами о прогрессе, который несет страна Огня другим народам. — Ты хоть понимаешь, что насильно сделать ничего не получится? — спросил он с улыбкой. Хотя был далек от веселья. — Нести прогресс, завоевывая территории. Да большей чуши я в жизни не слышал. Это как если бы тюремщик заботился о пленнике, но из плена не выпускал, однако говорил, что любит по-настоящему, ведь оберегает таким извращенным способом, — он расхохотался, ощущая прилив странной, болезненной тоски. Лицо Ханзо окаменело. — Лекарь, — прошипел он и прижал его к стене, бросаясь резко, словно хищная птица. Куай Лян не ожидал физической эскалации конфликта, поэтому замер. Но злая радость билась огнем в жилах. Давай, причини боль, чтобы я не забывал о том, кто ты такой, чтобы я ненавидел тебя. Я хочу ненавидеть и злиться. Не испытывать что-то другое. Не считать, что ты другой. — Ты пожалеешь. Не забывай, где ты находишься. В моих руках. Я могу сделать с тобой все, что угодно. Тебе лучше помнить об этом. — И что ты можешь сделать? — все еще улыбаясь, спросил Куай Лян. Он не знал, чувствует ли страх. Дышать было сложно. Но он не пытался вырваться. Возможно, знал, что лучше не бороться с Ханзо, когда в его глазах был такой лихорадочный блеск. Но это была рациональная причина. А правда заключалась в том, что он почему-то не мог пошевелиться, словно загипнотизированный, завороженный. — Что ты можешь мне сделать? — горько рассмеялся он. Ханзо отнял его свободу, его достоинство, его право на собственное тело. Куай Лян во всем зависел от собственного тюремщика. Вода, еда, холод, скука, эмоциональный голод. Ханзо мог причинить ему физическую боль в любой момент, отозвать свой приказ, тем более, что несмотря на пламенную риторику о прогрессе, в стране Огня все же не запрещали применять пытки к пленным, чтобы выбить из них информацию. И Куай Лян был готов к боли, когда попал в плен. Однажды ему пришлось залечивать раны пленного вражеского солдата, когда Сектор приступил к допросу. Куай Лян помнил собственное отвращение к самой идее войны, чужих мучений ради информации. Но что значит жизнь одного, если это спасет все племя? И он ожидал, что не переживет плен или будет лечить себя самого по приказу врага, чтобы в будущем его тело ломалось вновь. Он лишь рассчитывал продержаться, чтобы дух его не был сломлен, чтобы он смог воспользоваться возможностью и сбежать или умереть, пытаясь, но не выдав ничего врагу, не принеся ему никакой пользы. Но Скорпион с самого начала повел себя иначе, запутывая и дезориентируя его. И Куай Лян ощущал, как руки мага огня что-то необратимо переплавляют в его душе, ломая его прежнюю личность, а он даже не может этому противостоять, как не может лед не растаять, когда сталкивается с всепоглощающим пламенем. Ханзо мог бы его убить, и это было бы чище, чем то, что он делал изо дня в день, размывая границы между ними, заставляя забывать о том, кто он такой на самом деле. Ханзо прижал руку к его горлу, но не сдавил. Взгляд его потемнел. Он был слишком близко, и Куай Лян не знал, чего ожидать. Пульс бился часто, неровно, как пойманная птица в силках. — Значит, ты считаешь, что мы несем лишь боль и разрушение, — прошептал он ему на ухо, заставив вздрогнуть. — Но что ты скажешь, Куай Лян, — собственное имя прозвучало как удар, вызывая волну мурашек вдоль позвоночника. — На то, что ваши обычаи и вправду отсталые? Я давно наблюдал за тобой на поле боя. Я знаю, что над тобой смеялись твои же товарищи. За твой дар исцелять. Потому что он не вписывался в их ограниченное представление о мире. Мужчина должен быть суров, жить сражениями, не проявлять никаких эмоций. Так они говорят, да? В стране Огня никто не разделяет способности по полу. Есть женщины-офицеры, есть мужчины-лекари. Какая разница, если учится мозг, а не что-то… иное? — он усмехнулся. — А что скажешь о договорных браках? Разве это благо? Что никто не может выбирать? На все воля старейшин, отцов, семьи, но не тех, кто вступает в брак. Разве это не нелепо? И участникам нельзя отказаться, ибо оба станут париями. Разве это не жестоко? Тогда как любовь — это то, что воспевается в стране Огня. Выбор. Выбор собственного сердца. Куай Лян слушал внимательно, и тоска сжимала его сердце все сильнее. Ему хотелось оттолкнуть командира, закрыть уши, лишь бы не слышать все это, все собственные размышления, вывернутые наизнанку. Разве дают солдаты Огня выбор? Разве дает Ханзо выбор? Это ложный выбор. Ты можешь исцелить товарища или вступить в заведомо безнадежный бой. Ты можешь принять чужую доброту-ловушку или столкнуться с всепоглощающим, бесконечным одиночеством. Но на Севере выбора нет как понятия. Есть долг. Ты должен жениться на Фрост. Ты должен быть сильным. Ты должен не позорить свой род. — Любви не существует, — прошептал он, борясь с подступающей горечью. В свои семнадцать он кричал яростно, что против брака с Фрост, бывшей еще маленькой девочкой, веселой и не знавшей о своей участи, доверчиво рассказывающей Куай Ляну о рыбах и луне, о собственной магии воды. Это было бесполезно, потому что помолвки заключались по большей части именно так. Без согласия жениха и невесты, задолго до самого брака. Он предсказуемо столкнулся с обвинениями в эгоизме. Ты должен позаботиться о ней. Я дал обещание ее отцу, когда он умирал. Мой сын будет мужем для дочери моего умершего лучшего друга, потому что он так попросил. Не сейчас. Потом. Когда она станет женщиной. Когда вы оба будете готовы. Куай Лян ощущал горечь, ведь все его аргументы разбивались о ледяную стену, а эмоции были чем-то жалким и неконтролируемым. Он помнил рассказы матери, ее ласковые речи о том, что он не должен никогда забывать о любви, что любовь — это самое прекрасное, что есть на свете. Но разве существовала любовь между его родителями, если после ее смерти отец упорно стремился искоренить память о ней, называл его слабаком из-за ее воспитания, а при жизни обращался с матерью холодно, с презрением? — Это всего лишь легенды из сказок. Ханзо застыл. Его взгляд не отрывался от его лица. Словно он впитывал все. И Куай Лян знал, что он использует все его уязвимости. — Почему ты так думаешь? — спросил командир. Его голос звучал почти грустно. — Это то, что внушили тебе? Что любви не существует? — Разве ты можешь говорить о любви? — Это была последняя попытка защититься, огородить свою душу стеной. — Разве ты когда-нибудь любил? — Представь себе, да, — Ханзо отвернулся. — Но она умерла. Однако важно лишь то, что это было. Куай Лян вспомнил лицо своей матери, светящееся от чего-то ему совершенно непостижимого. Нет ничего лучше взаимной любви. Поцелуя влюбленного человека. Куай Лян знал, что мать любила его сильно. Но такая открытая нежность не приводит ни к чему хорошему. Она пожертвовала своей жизнью, чтобы спасти его. Если бы на ее месте был отец, он бы убил врага, или позволил убить Куай Ляна, но не пострадал бы сам. Ощущение собственной недостойности сжимало горло подобно тискам. — Если любовь и есть, то она приводит только к боли, командир. Твоя история лишь доказывает это, — он знал, что ему следует быть готовым к удару. Сердце его сжималось, когда он видел, как во взгляде напротив мелькнула вспышка горя, давней скорби. Но Ханзо отпустил его шею. Рука коснулась его щеки. И Куай Лян замер, скованный чем-то сильнее цепей. — Лучше обрести и потерять, чем никогда не иметь, — серьезно и тихо сказал он. Взгляд его был странно нежным, болезненным, жадным. — В свое время я прятался за формальностями, не зная, что моей невесте оставалось жить самое большее два года. Пути судьбы непредсказуемы. Но я жалею не о том, что любил, а о том, что не дал этой любви выхода, — его палец коснулся скулы, обвел ласково. — Подумай об этом, Куай Лян. Он отстранился и ушел, а Куай Лян так и остался стоять, растерянно глядя на собственные руки. Провел рукой по щеке, там где клеймом еще чувствовалось чужое прикосновение, слишком напоминающее ласку. — Немыслимо, — прошептал он. — Просто немыслимо. Как он посмел? — но злость не приходила, лишь горечь, печаль. Потому что он не мог получить ласку ни от кого из собственного племени. Мать дарила ему и поплатилась за это. Би-Хан обнимал в детстве, но перестал позже, находя это бессмысленным. Сенсорный голод был сокрушительным, неожиданным, пугающим. Куай Лян до сих пор помнил тепло чужих пальцев на собственной щеке. Вопрос следовало поставить иначе. Не почему он посмел? А почему маг воды позволил? Однако этот вопрос оказался слишком сложным и не находящим ответа, лишь камнем в груди осел на воды его души. — Я не знаю, что со мной происходит, — пробормотал он. — Не знаю. Но теперь его собеседниками были лишь чайки, кричащие в небе, да плеск волн. Они не могли предложить ничего путного. Он знал с самого начала, чем все закончится. И все же он не был готов. Он забыл обо всем, будто это плавание было вечным, будто он был неприкосновенен, будто Ханзо являлся целым миром, а все другое перестало существовать. Удар солдата по имени Сора был ошеломляющим, оглушающим. Конечно, он знал, знал, что опасно стараться достучаться до других, задавать вопросы, стремиться к диалогу. Это было глупо. Совершенно глупо. Он забыл, что беззащитен, что на самом деле его мнение не являлось важным ни на Севере, ни здесь. Забыл о том, что его плен не может быть вечным. Речи Ханзо, его внимание, его мягкость ослабили его. Он стал забывать, где находится, но реальность в лице солдата напомнила ему. Он улыбнулся снова, ощущая вкус крови во рту. Что ж, теперь он будет знать. Теперь он не забудет. — Не думай, что раз ты любимчик командира, значит, ты чего-то стоишь, — прошипел Сора. — Я не потерплю, чтобы какой-то северный варвар смел ставить под сомнение идеалы моей родины. Я не потерплю оскорблений. Куай Лян мог бы сказать, насколько легко бить того, кто в цепях. Насколько нелепа его праведная ярость, если защита идеалов требует лишь физического гнева, воплощения насилия. Что его удар это и есть ответ. Он сплюнул кровь и отвернулся, ощущая усталость. Это все неважно. В какой-то мере он был благодарен солдату за напоминание о том, в каком мире они живут. Ханзо создал реальность, где спор важнее подавления, где цепи на запястьях менее опасны, чем невидимые узы на сердце. Он вспомнил последний визит Ханзо, когда тот пришел в ночи, касаясь его лица так, будто боялся, что маг воды исчезнет. Его растерянный испуганный взгляд, когда Куай Лян открыл глаза. Его сомнения, когда они опять вступили в спор. И нелепое предложение стать его помощником. Ханзо больше не навещал его. Четыре дня прошло, но он был отстранен. И Куай Лян злился. На него, на себя, на то, что все равно искал его взгляда. Допросы проводились Ли, а Ханзо молчал. Порой Куай Лян все равно ощущал его ответный взгляд, но отворачивался сам, не в силах встретиться с ним глазами. Он испытывал странную, иррациональную обиду, злившую его самого. Какая разница, почему Ханзо отдалился? Какая разница, если он больше не читает вслух книг и свитков о философии страны Огня, о любовной поэзии. Куай Лян знал, что он должен быть рад. Это все равно манипуляции. Попытки ослабить его бдительность, его внимание. И все же ощущение пустоты оказалось слишком сильно. Он положил голову на колени, вслушиваясь в тишину. Он отвык молчать. Ханзо говорил с ним. Ханзо был тем, кто внимательно слушал его. И Куай Лян не мог не отметить, что порой его речи завораживали. Если бы мир был другим. Если бы страна Огня не была жадна. Они могли бы объединиться. Смешать культуры. Обмениваться тем, что важно и значимо. Если бы только существовало место, которое стало бы сплавом культур, где можно было бы быть собой, где различия бы приветствовались и поощрялись. Он вспомнил, как один из учителей презрительно сощурился, когда Куай Лян предложил движение, способное улучшить стандартный прием магии воды. — Ты осмеливаешься учить меня, юнец? — тот был оскорблен до глубины души. — Скажу твоему отцу о дерзости его младшего сегодня же. Куай Лян помнил, как получил наказание и сидел, дрожа от холода, в особой комнате. Если ты провинился, тебе напоминали о том, где ты находишься. Если будешь вести себя эгоистично, то останешься в тишине, в изоляции, в пустоте. Мороз проникнет сквозь кожу, в самые кости. Но хуже даже не это. Хуже полное одиночество. Последствия твоего эгоизма, несдержанности. Куай Лян ненавидел эти наказания. Но приходилось с ними мириться. Сейчас он сидел в пустой камере, цепи на его запястьях, на ногах сковывали движения. За стенами бушевал океан. Они могли погибнуть в любой момент. Буря, враждебный корабль, айсберг, трагичная случайность. Он никогда не думал об этом. — Ханзо, — прошептал он, дрожа от странного предчувствия. Он вспомнил, как маг огня рассказывал легенды Царства Земли. Свиток с поэмой о запретной любви изображал события, а Ханзо говорил, и его голос стелился бархатным туманом на сознание. Ома и Шу были из враждующих деревень. Они встретились в кристальных катакомбах, гибельных и опасных, и полюбили друг друга. Их любовь зажигала звезды в подземье, указывала путь. Они всегда находили друг друга, в самых запутанных лабиринтах. Они учились у крото-барсуков магии земли, и это позволяло им оставаться незамеченными. Никто не мог их выследить, а те, кто пытался, был обречен на незавидную участь — погибнуть, навсегда заблудившись. Но однажды Шу погиб. Его убили воины деревни Омы. Война оказалась сильнее любви. Шу не пришел на их встречу. Вечная разлука ждала их теперь. И Ома была вне себя от горя. Она использовала магию земли, обрела невиданную силу. Но не стала мстить, лишь прекратила войну, и обе деревни заключили мир. Они объединились, и город вырос вокруг. Город, который получил название Омашу. В честь двух возлюбленных. В честь мира, построенного благодаря любви. — В Северном племени Воды считают, что океан влюблен в луну. Дух океана силен и могуч, всеобъемлющий, ужасающий. Но луна направляет его. Ее тонкое влияние, ее притяжение ведет волны океана, его сердце и душу. Он влюблен в луну, однако никогда не может ее достичь. Они находятся в вечном противостоянии. Тяни и толкай. Приливы и отливы. Баланс всего мира строится на этой динамике. Куай Лян тогда говорил о своих легендах, легендах, что рассказывала мать. Он никогда не был в Царстве Земли. И знал, что вряд ли увидит знаменитый город Омашу. Да и Ханзо, если бывал там, то как захватчик и разрушитель. Но когда Ханзо говорил, все отступало. Картины сами строились перед глазами. И Куай Лян хотел остаться в этом зыбком пространстве снов, разделенных на двоих. В какой-то момент предательское желание затмевало все. Он сидел в одиночестве, зная, что его утро началось с допроса и удара в лицо. И думал о том, что сейчас делают Би-Хан и Фрост, как чувствует себя отец. Наверное, они грустят. Возможно, ругались, когда узнали о пленении. Одновременно и на врагов, и на его действия. Они проявляли заботу о нем все равно. Они любили его. Он верил в это. Дверь неожиданно распахнулась с тяжелым скрипом, и Куай Лян замер. Тот солдат вернулся. Он намеревался ввязаться в драку, если тот опять решит его ударить. В конце концов, хуже уже не будет. Возможно, если они пристанут к берегу, то у него получится сбежать, устроив стычку с солдатом. Если тот пришел поглумиться, то ему же хуже будет. Он опустил голову, изображая ложное смирение, но замер, услышав знакомые шаги. Сердце взволнованно трепыхнулось. Куай Лян стиснул зубы и отвернулся. Что он здесь делает? Пришел прочесть выговор? Наказать за честь своего солдата? Но шаги Ханзо были слишком осторожными. Куай Лян заметил в его руках бинты и миску с водой. Пришел позаботиться о его синяке? Как мило. Злость захлестнула его с головой. — Уходи, — безэмоционально произнес он. — Просто уходи. Он чувствовал на себе тяжёлый пристальный взгляд. И стремился увернуться, спрятать собственную уязвимость. Потому что он уже поддался, уже забылся. Повторять подобную ошибку во второй раз в его ситуации смертельно опасно. Ханзо вздрогнул от его резкого тона. — Я позабочусь о тебе, — тихо пробормотал Ханзо и все равно подошел ближе. Куай Лян ощущал его присутствие, его тепло, пронизывающее пространство. И какая-то часть его тянулась доверчиво, словно к солнечным лучам, помня, что этот человек не причинял никогда боли, проявлял мягкость и доброту в тех условиях, в которых этого не должно было быть. Но он стиснул зубы крепче. Именно этот человек держал его в плену, именно этот человек командует всем, и он не отпустит его, пока не получит информацию. Однако даже тогда что мешает Ханзо просто убить его? Скорее всего, начальство прикажет просто избавиться от пленника. — Он не должен был, — Ханзо казался сожалеющим. — Я назначил ему наказание, теперь он драит палубы за отсутствие дисциплины. Все это казалось откровенно сюрреалистичным. Командир Скорпион извиняется за поведение своего подчиненного? Какая разница, если в плену не действуют обычные законы. Тот солдат имел полное право. Разве это как-то исправит ситуацию? Солдат останется при своем мнении. Ты даже не видишь, что теряешь авторитет в глазах же собственных солдат, захотелось крикнуть Куай Ляну. Очнись, Ханзо! Но он промолчал. Имеет ли это значение? Это не его проблемы. Ханзо враг, и Куай Лян не должен думать о нем как-то иначе. Он не должен колебаться перед побегом, не желая до конца причинить вред ему или его подчиненным. — Мне все равно, — ответил маг воды. Было унизительно предстать перед Ханзо таким, наиболее жалким, уязвимым. Он изо всех сил отворачивался от его внимательного обеспокоенного взгляда. Стремился скрыть кровоподтек и ту часть лица, которая пострадала. Возможно, Ханзо уйдет, увидев его холодность. И он останется в полном одиночестве. Какое облегчение, с сарказмом прокомментировал он мысленно. — Уходи. — Пожалуйста, — в глазах Ханзо мелькнула боль. — Позволь мне тебе помочь. Куай Лян ощущал лишь тоску и гнев. Он вскочил, оказываясь рядом с Ханзо, и цепи на запястьях ударились друг о друга. — Хватит. Прекрати! Прекрати все это! Прекрати вести себя так, будто… — он не договорил. Будто тебе не все равно. Будто я для тебя что-то значу. — Просто уходи, Ханзо. Я не хочу тебя видеть, — он чувствовал усталость и горечь. Какой во всем этом смысл? Он никогда не обретет желаемого. — Тебя ударили, — Ханзо, как всегда, не терпел отказов. Конечно, вздохнул Куай Лян. Здесь нет ничего удивительного. — Я должен позаботиться о тебе как командир, ибо это мой провал. — Я уж точно не умру от какого-то там удара, — Куай Лян нашел в себе силы саркастично хмыкнуть. — Так что это не твоя забота, командир Хасаши. В любом случае, я ничего тебе не скажу. Ты бессмысленно тратишь силы. Займись чем-то более полезным. — Ты мое дело сейчас, — Ханзо схватил его за запястье. Что-то в маге воды дрогнуло. Будто не осталось сил на сопротивление. Будто чужое прикосновение лишило его гнева, желания продолжать спорить, огня. Он взглянул на Ханзо внимательно, отмечая его взволнованность, его отчаянное желание помочь, его искренность. Он так хотел поверить в его искренность. И Куай Лян решился на последнее безрассудство. Ему все равно было нечего терять. — Я мог бы залечить свою рану сам. Если ты позволишь мне воспользоваться магией воды, — маг воды посмотрел на свои руки. Сколько дней он не использовал свою магию? Пальцы чесались в желании вновь коснуться воды, направить ее поток. Он даже не собирался сбегать, не собирался причинять вреда Ханзо. Просто хотел, чтобы тот показал, что доверяет ему. Что они действительно не только враги. Не тюремщик и его пленник. Сколько дней прошло? Луна два раза оборачивалась кругом и превращалась в тонкий серп. Кажется, где-то два месяца. Но такое чувство, будто он был здесь всегда. Ханзо замер. Его глаза расширились от удивления. Дыхание было неровным, поверхностным. Куай Лян видел сомнение в глубине его золотисто-карих глаз. Маг воды неосознанно придвинулся ближе, не желая ничего упустить. Он почти мог ощутить чужое дыхание на собственных губах. Ханзо закрыл глаза, глубоко вздохнул. Ты мог бы сейчас его ударить, прошептал в голове голос брата. Воспользоваться его слабостью. Он сейчас уязвим. Ты и сам видишь это. Он глупец, раз позволил тебе приблизиться, раз закрыл глаза рядом с тобой, будто ты не его враг. Накажи его за глупость. Извлеки влагу из воздуха. Ударь по щеке. Закуй в крепкий лед. Перережь собственные цепи. Я бы сказал перерезать и его горло, но я знаю, ты не сделаешь этого. Однако ты можешь воспользоваться шансом. Сбежать. Домой. Но несмотря на разум, безжалостно показывающий все уловки и возможности, Куай Лян не сдвинулся с места. — Нет, — почти простонал Ханзо. В его глазах плескалось смятение. Словно он был готов уступить, словно он не понимал, почему он держится. — Я не могу рисковать тем, что ты сбежишь. Ты попытаешься. Ты упрямый и не сдашься. Поэтому нет. Но взгляд мага огня упорно искал его взгляда, будто он боялся реакции Куай Ляна, боялся его обиды. И мощное, практически сбивающее с ног ощущение облегчения, радости, победы захватило разум мага воды. Он улыбнулся Ханзо, почти инстинктивно, испытывая непонятную ему самому эйфорию. Ханзо задержал дыхание. Взгляд его пылал огнем. Куай Лян позволил Ханзо прикоснуться к себе, обработать рану. Движения командира были деликатны и осторожны. Такие же, как если бы сам Куай Лян исцелял бы его рану, проявляя бережность по отношению к командиру. Прохладный компресс приносил успокоение воспаленной коже. Пальцы мага воды непроизвольно сжались, оставляя следы инея. Чувство облегчения при прикосновении к собственной стихии было колоссальным. Он так давно не прикасался к своей сути. Это было громадным, глубоким откровением. Он замер, когда Ханзо перехватил его пальцы. Жест не был грубым, скорее предостерегающим. — Ты не должен использовать свою магию, — тон командира был строгим, но в глазах отражался тот самый огонь. — Иначе я запрещу тебе прогуливаться по палубе. Куай Лян улыбнулся снова. Он чувствовал, что угроза пуста. Ханзо всегда обещал лишить его тех немногих привилегий, что были ему позволены, но никогда не выполнял этого. И Ханзо отвел взгляд, щеки его слегка покраснели. И эта реакция была ошеломляющей. Куай Лян неоднократно замечал, как его тюремщик терял самообладание, смущался, отводил глаза при разговоре с ним. И всякий раз видеть это было мучительно-сладко. Словно власть была теперь не только у мага огня. Словно он сам проигрывал собственной человечности. И тихое торжество в груди мага воды расцветало медленно, но всепоглощающе. — Я ведь не в боевых целях, — он пожал плечами. Видеть Ханзо снова, говорить с ним, смотреть на него было тем, в чем он нуждался. И он больше не пытался этому сопротивляться. Пусть будет, что будет. — Куда же я сбегу? — он чувствовал откровенное веселье. Но Ханзо казался задумчивым и настороженным. В глазах его отражалась глубокая тоска. — Мы должны будем направиться в Шенг, в тамошний трактир, там я передам тебя другому командиру, — голос Ханзо был слишком ровным. Куай Лян замер. Улыбка застыла на его губах на краткий миг, прежде чем исчезнуть окончательно, подобно ряби на воде. Он стремился скрыть свои эмоции, чтобы глубоководное движение их волн подо льдом осталось незамеченным. Слова эти был как удар под дых. Другой командир? Шенг? Трактир? Все это казалось какой-то бессмыслицей. Острая боль в груди была неожиданной и сильной. Ханзо… отдаст его? Другому? Он чувствовал панику, но внешне никак не отражал этого. В пальцах ощущалась непонятная дрожь. Он опустил взгляд, не в силах больше смотреть на мага огня открыто. На этот раз о реальности напомнил сам Ханзо. Не кто-то из его солдат. — Ясно, — бесцветно пробормотал он. Ощущение радости и эйфории испарилось вмиг. Конечно, чего он ожидал? Что Ханзо не подчинится приказу? Все это с самого начала было бессмысленным, опасным. Он должен был знать, чем это все закончится. Но если бы только Ханзо сообщил это сразу. Не так, не тогда, когда Куай Лян полностью сдался его рукам, позволив упасть в эту связь, решив, что к черту последствия. Почему он поступил так жестоко? Почему перевязал рану лишь чтобы нанести новую, более глубокую, незаживаемую? — И я не советую тебе пытаться сбежать. Там патруль солдат на каждом углу. Они не станут разбираться, сожгут на месте. Но если ты сделаешь все, как я скажу, то ты не пострадаешь. Просто держись рядом со мной. Командующий Шанг Цунг прибудет через пару дней. А пока мы снимем комнату. Я тебя не отпущу, — уверенный тон Ханзо даже не мог разозлить его. Потому что вся злость была истрачена на сопротивление. Теперь, когда Куай Лян проявил доверие, он оказался в окончательной ловушке. Для Ханзо он всего лишь пленник. И ничего больше. Приказ, который надлежит выполнить. Так почему его гложет обида, почему так больно? Какая разница, кто будет его стражем? Враг есть враг. Но он отчаянно пытался смириться с этой новостью. — Кто бы сомневался? — буркнул маг воды. Он хотел сейчас лишь одного — чтобы Ханзо ушел и оставил его в одиночестве. — Ты не обрадован этой новости, — во взгляде Ханзо было что-то странное, тяжелое, интенсивное. Куай Лян ощущал, будто ему трудно дышать, когда маг огня смотрит на него так. Ханзо подошел ближе и схватил его за подбородок, вынуждая держать зрительный контакт. — Почему? Сердце колотилось отчаянно. Куай Лян чувствовал каждый удар и не мог отвернуться. Он молчал, ибо даже при всем желании не смог бы произнести ни слова. Присутствие Ханзо казалось медленным удушающим ядом. — Я для тебя лучше? — выпалил маг огня. И это настолько ошеломило Куай Ляна, что он не смог скрыть свою реакцию. Его глаза пораженно распахнулись. Он глядел на Ханзо и видел, как тот взволнованно дышит, как глаза горят лихорадочным огнем. Его пальцы сжались крепче на подбородке, но он не пытался причинить боль. — Ты… знакомое зло, — голос предательски дрогнул. — Но это не важно, — он хотел удержаться, хотел не выдать себя, напомнить, где он находится. Потому что Ханзо все равно отдаст его, потому что их хрупкой связи не место в том мире, где семьдесят лет идет война. И сам Ханзо человек войны. В то время как Куай Лян почти всю жизнь занимался мирными делами — торговал зельями, лечил жителей деревни, разрабатывал приемы. Лишь когда два года назад рухнул мирный договор между вождем Северного племени Воды и Хозяином Огня, он пошел на войну добровольцем, повторяя путь отца, вслед за Би-Ханом, горевшим желанием покончить с захватчиками. А Ханзо со своих двадцати лет непрерывно воевал — с Южным племенем Воды, с Царством Земли, а теперь и Северным племенем, родным народом Куай Ляна. И Ханзо верил, что совершает все на благо. Что это другие народы не понимают пути, насаждаемого страной Огня. Ханзо патриот своей страны. Он не откажется от карьеры, от славы, от долга ради какого-то северного лекаря. Как и сам Куай Лян не отречется от родины. Он почти гордился собой, тем, что голос его звучал холодно и решительно. Так бы вел себя Би-Хан с Ханзо. Так следовало вести себя с самого начала. Он забыл, что гибкая лоза обвивается вокруг другого растения, зависящая от чужой жизни. Нужно было быть стойким, как камень, или сломаться, а не идти на компромисс. — Я все равно ничего не скажу. Вы никогда не узнаете имена моих учителей, потому что… — Потому что их нет, — спокойный и серьёзный голос Ханзо оборвал его решимость. Куай Лян почувствовал, как что-то в нем оборвалось и камнем рухнуло вниз. Нет… не может быть… Как он узнал? — Потому что ты сам придумал все эти приемы. — Что? — Куай Лян рассмеялся, но его смех вышел неровным, неправильным. — Куда мне? Я же слабак, в моем племени все это знают. Конечно, все знают. Конечно, никто не может поверить в то, что он видит дальше. Возможно, он позвал брата, прошептала какая-то эгоистичная часть, чтобы через него его приемы признали легитимными. Значимыми. Серьезными. Нет, он тряхнул головой. Он хотел, чтобы Би-Хан был с ним. Они все делали вместе. — Не лги мне, — прикосновение Ханзо безжалостно вырывало из воспоминаний, внушало лишь большее смятение. Потому что заставляло обращать внимание на себя. — Я изучал твое мышление. Ты слишком умен. Слишком нестандартно мыслишь. До появления вас двоих на поле боя таких приемов не было. Я должен был догадаться раньше. Куай Лян с вызовом взглянул ему в глаза. Какая разница, знает ли теперь враг обо всем? Потому что это все не поможет народу Огня. — Даже если и так, то что с того? Контрприемов ты не дождёшься, свитков нет, учителей тоже. Тебе от меня никакой пользы, командир Хасаши. — Командование считает обратное, — тон Ханзо перестал быть категоричным. Он отступил на шаг, выглядя… уставшим? — А насчет пользы, — он провел рукой по волосам. — Знаешь, мое предложение еще в силе, Куай Лян. Стань моим помощником. Я защищу тебя от Шанг Цунга. Ты не будешь пленником. Я никому тебя не отдам. Я все для этого сделаю. В конце-то концов, я и так принес им много побед. Они не могут не послушать меня. Никто и пальцем тебя не тронет, если ты будешь со мной. А твои идеи… я и вправду восхищаюсь ими, — голос его смягчился. — Вместе мы могли бы сделать столько хорошего, принести прогресс миру. Скажи да, и я отклоню этот приказ. Всего одно слово. Знаешь, — тон его снизился почти до шепота. В голосе сквозила невиданная страсть, будто сама идея была для него желанной, важной, значимой. Куай Лян сглотнул. — Я ведь… привязался к тебе… по-своему. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Куай Лян ощущал шок. Эти слова выбили почву из-под ног. Опять. Неизбежно. Ханзо… привязался к нему? Ханзо… тоже это чувствует? Страх и ощущение падения в пропасть, неуверенности, неустойчивости заполонило душу. Он колебался. Но маятник уже качнулся. И его не повернуть обратно. Центром равновесия всегда оставалось это притяжение. Ядро его души приняло в себя Ханзо, его влияние, его личность. Когда он слушал его слова, его голос, его прошлое. Он чувствовал лишь, как сердце отбивает отчаянный болезненный ритм. Ему так хотелось шагнуть ближе, прикоснуться, обнять, чтобы убедиться в реальности происходящего. Но он не мог сдвинуться с места. — Ханзо… — прошептал он, испытывая странный трепет. Щеки горели огнем. Ханзо смотрел на него завороженно, жадно. В глазах его сверкали искры желания. Желания связи, контакта, новой реальности. Куай Лян едва ли мог обдумать дальнейшие слова Ханзо, что-то о помощнике, о том, что тот не отдаст Шанг Цунгу, если Куай Лян скажет да. Но маг воды не мог этого сделать. Однако и отвергнуть Ханзо не мог тоже. Он потянулся к чужой руке, коснулся запястья. Прикосновение лишь усилило интенсивность его эмоций. Маг воды провел пальцами по линии чужого пульса. Сердце Ханзо тоже билось невероятно сильно. И, кажется, это было последней каплей. В золотисто-карих глазах мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое, жаждущее. Он подался вперед и накрыл губы Куай Ляна своими, прижимая к себе. Куай Лян вздрогнул, теплая волна накрыла его разум. Его тело не сопротивлялось. Он закрыл глаза. Его губы приоткрылись. Чужие уста впечатывались в его, медленно, но неотвратимо, и Куай Лян ощущал лишь их тепло, их жар, сбивчивое дыхание Ханзо, его руку, впивающуюся в спину, прижимающую ближе, крепче. Другая зарылась в волосы. Ханзо целовал отчаянно, нежно, будто не мог остановиться. И сам Куай Лян чувствовал, что все это слишком для него. Будто его тело не принадлежало ему. Он наблюдал со стороны и в то же время не мог не чувствовать каждого соприкосновения, каждого тихого выдоха, каждого подавленного стона. Значит, вот к чему все шло, отстраненно подумал он. Мысли о поцелуе ни разу не возникали в его разуме. Словно он боялся даже желать, даже думать об этом. Но правда теперь вонзалась беспощадно, огнем заключала в ловушку. Если это падение, то отчего оно так похоже на полет? Его пальцы слегка сжали ворот формы Ханзо, губы слабо подались навстречу. Все напряжение, что витало между ними, нашло выход в этом жесте. И так же неожиданно, подобно удару молнии, Ханзо отстранился. В глазах его отражался ужас. И Куай Лян отчего-то ощутил холод. Он отступил на шаг. Сколько раз за этот разговор Ханзо разобьет его? Он чувствовал потерянность, ошеломление, не до конца ещё осознав реальность этих чувств, поцелуя. Но Ханзо уже жалел об этом. Сейчас он отстранится и уйдет. И опять не будет смотреть на него, избегать, потому что проявление уязвимости, потери контроля для командира Скорпиона смерти подобно. — Ханзо… — тихо пробормотал он, не зная, что сказать. Быть может, предложить забыть? Только не разрывать связь окончательно, не возвращаться к одиночеству. Чего от него хочет Ханзо? — Куай Лян, я… — маг огня столь редко произносил его имя, что каждый раз это ощущалось подобно удару током. — Я… пожалуйста, прости меня! — он ухватил его за руки, сжимал ладони отчаянно. — Пожалуйста, скажи, что я не причинил тебе боли. Я отвратителен тебе? Я должен был сдержаться. Я не хотел тебя пугать. Я так не хотел терять контроля. Я не должен был. Прости, прости, прости. Куай Лян лишь ошеломленно смотрел, ощущая жалость, сжимающую сердце. Горло его сдавило. Он никогда не видел Ханзо таким неуверенным, таким боящимся его реакции, его отвращения. Голос командира дрожал, его глаза отчаянно скользили по лицу мага воды, выискивая все признаки отторжения. — Ханзо, — голос его был хриплым. — Ханзо, подожди. Он чувствовал, как всего становится слишком много. Одна эмоция накатывала за другой, как волны в бушующем океане. — Ханзо, я не… не считаю тебя отвратительным. Я… — как объяснить то, чего сам не понимаешь. — Мне не за что прощать тебя. Он сжал руки Ханзо крепче, стремясь приободрить. — Все хорошо, — прошептал он. — Не за что просить прощения. Он подался ближе и опустил голову, прижимаясь лбом к чужой груди. И руки Ханзо коснулись его волос. Куай Лян прикрыл глаза, ощущая, как его тело плавится от эмоций. Он так хотел этой нежности, этого ощущения, будто твою душу видят насквозь. Чужое сердце в груди билось сильно, лихорадочно. И это волновало и успокаивало одновременно. — Ты удивительный человек, — пробормотал Ханзо. — Я так давно думаю о тебе. Ты снишься мне каждую ночь. Разве ты не понимаешь, что я схожу с ума по тебе? Разве не осознаешь, как давно я не могу выбросить тебя из головы. Еще до приказа пленить тебя. Твои движения искусство. Твой разум завораживает меня. Твои глаза… я могу смотреть в них вечность. Ты сводишь меня с ума. Я не могу этому противостоять. Я готов на все ради тебя. Это безумие. Но я так боюсь тебя потерять. Мне снится, будто ты распадаешься водой, утекаешь сквозь пальцы. В последнее время в своем дневнике я пишу только о тебе. Потому что не могу иначе. Я хочу быть твоим. Я сделаю все, что ты скажешь, — его пальцы провели по шее, и Куай Лян вздрогнул. Мурашки прошлись по коже. Он тонул в своих и чужих чувствах. Притягательных, опасных, интенсивных. Слушал жадно чужие лихорадочные признания. Они вливались в вены подобно чему-то темному, обжигающему, сводящему с ума. Его собственное сердце колотилось бешено. Ему так хотелось быть ближе. Растворить все границы между ними. Собственная жажда должна была бы испугать, но все, чего он хотел, так это того, чтобы Ханзо не останавливался. — Куай Лян, — прошептал он нежно, прижимая к себе крепче. — О, даже твое имя столь сладостно произносить. Я так давно хотел поцеловать тебя. Но так боялся. Прости меня, я должен был сдержаться. Скажи мне, что это хоть как-то взаимно? Скажи, молю тебя. Если ты не испытываешь того же, — он резко выдохнул, — я все равно отпущу тебя. Я не позволю тебе страдать. Я не отдам тебя Шанг Цунгу. Я не отдам тебя никому. — Ханзо, — Куай Лян чувствовал опьянение и эйфорию. Он едва ли мог помыслить, что с ним происходит. Он не хотел, чтобы это останавливалось. — Ханзо, пожалуйста… — Эти цепи… Они никогда не должны сковывать тебя, — он порылся в кармане в поиске ключей. — Я сниму их. Прямо сейчас. Куай Лян с изумлением осознал, что Ханзо действительно его освободил. Но едва ли он мог сейчас помыслить о побеге. Все происходящее было совершенным безумием. Он покачал головой в неверии. Так непривычно было видеть цепи у своих ног. Он мог творить магию. Он мог напасть. Но вместо этого он лишь потянулся к Ханзо, молча, доверчиво. — Я отклоню приказ. Я пытался помешать Шанг Цунгу, но Хозяин Огня стоит за ним. Однако Шанг Цунг все равно ничего не получит. Я скажу, что ты нужен мне. Что ты готов сотрудничать только со мной. Это не имеет значения. Я принес им столько побед. Я всю жизнь служил стране Огня. Они должны уступить, ведь я никогда ничего не просил. Я никогда ничего не желал так сильно, как твоей любви, твоего внимания. Ты будешь моим помощником, моим гением. Но тебе не нужно говорить ничего. Я знаю, ты не хочешь причинять вреда своим. Я понимаю. Все хорошо. Я не заставлю тебя, ты не сделаешь ничего, что не хочешь. Ты просто будешь рядом со мной, а когда внимание руководства ослабнет, то ты вернешься домой. Или… — в глазах его полыхала надежда. — Быть может, ты останешься со мной. Если захочешь. Возможно, мы могли бы уйти вместе. Только одно твое слово. Я бы последовал за тобой хоть на край света. Куай Лян слушал внимательно, впитывая каждое слово. Впервые в жизни он сталкивался с силой столь могущественного, всепоглощающего чувства. Ханзо… любил его? Он осторожно коснулся его щеки. Маг огня прижал его ладонь к своему лицу, закрыл глаза. — Ты так прекрасен. Ты слишком чист душой. Я не мог не полюбить тебя. Конечно, не мог. Скажи, ты любишь меня? Ты думаешь обо мне так же часто, как я о тебе? Куай Лян не знал, что на это ответить. Он никогда не задумывался о любви. Но он думал о Ханзо постоянно. Он тянулся к нему, сочувствовал. Он не хотел, чтобы маг огня страдал. Он желал найти в Ханзо родственную душу. Он уже нашел того, кто его увидел, чье пристальное внимание стало и ядом, и спасением. Потому он потянулся к магу огня и коснулся его губ своими, не уверенный до конца в том, что делает, но зная, что слов недостаточно, а эмоции лучше выразить действиями. Он сжал его руку, целуя осторожно, изучающе. Ханзо застыл, будто не ожидал этого. Тело его напряглось. Он положил руку на затылок, мягко отвечая, направляя, закрывая глаза. И Куай Лян закрыл тоже. Прыжок веры должен был быть таким, безумным и самоотверженным одновременно. — Ты мое счастье, — прошептал Ханзо. — Я не могу поверить в это. Но, пожалуйста, знай, я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Куай Лян слушал его слова, его признания, отвечал на пылкие поцелуи, и все в нем плавилось от чувств. Он не ожидал этого. Но подсознательно он не был удивлён. Будто так и должно было быть. Будто это было… правильно. Он потянулся за чужими губами, ощущая жадность. Ханзо тихо рассмеялся, прислонив свой лоб к его. — Обожаю тебя, — и слова были такими искренними, такими неподдельными. Куай Лян лишь нежно обхватил его шею. Если любовь такова на вкус, то, быть может, его мать была права. Нет ничего лучше любви. Нет ничего лучше поцелуя влюбленного человека. Куай Лян должен был знать, что ничем хорошим эта вспышка безумия не закончится. Но он был так опьянен своей и чужой страстью, этой иллюзией их мира на двоих. Когда Ханзо наконец выпустил его из своих объятий, когда дал нейтральную одежду, когда отпустил своих солдат, и они зашагали к трактиру, так легко было поверить, что все будет проще. Ханзо защитит его, Ханзо отпустит. Куай Лян вернётся домой, предупредит брата, что жив. А потом они с Ханзо могли бы уйти на восток Царства Земли, помогать беженцам, не воевать, но исцелять тех, кто пострадал от войны. Он не был уверен, согласится ли Ханзо, но когда озвучил свои планы, Ханзо лишь горячо заверил его в том, что неважно, как, неважно, где, — главное вместе. Эти два дня прошли в каком-то делирии. Куай Лян пошел вслед за Ханзо, ощущая опьянение свободой, любовью, связью. Солдаты Огня внушали опасения, ибо город принадлежал врагам. Но Ханзо закрывал его от пристальных взглядов, ободряюще сжимал руку. — Они не тронут тебя, пока ты со мной. Не бойся, любимый. Куай Лян подчинялся, расслабляясь, привычный к тому, что Ханзо был всем для него эти два месяца. Чувствовать твердую землю под ногами, слышать гомон толпы, видеть ясное небо, было непривычно после долгого плавания. Торговцы кричали, заманивая покупателей к себе. В воздухе пахло рыбой, солью и чем-то пряным. Люди ходили вокруг, переговаривались, волновались, переругивались и смеялись. Куай Лян замер, услышав знакомые голоса. Он так привык и почти смирился с той мыслью, что брат не придет за ним, не станет нарушать свой долг, что его присутствие стало осколком, вонзившимся в разум. Би-Хан… здесь? Он ошеломленно смотрел на старшего брата и невесту, споривших о том, куда им двигаться. Как такое возможно? Неужто они ослушались Сектора? Все это время они шли за ним? Почему он настолько не верил в себя, в них, почему поверил, что Би-Хан и Фрост смирятся с его пленом? Сердце его заколотилось как бешеное в надежде поймать взгляд родных, поговорить с ними. Он и не осознавал, что по ним скучал. Но он забыл о Ханзо, о том, кто никогда не ослаблял своего внимания, кто сразу же заметил северян, кто четко следил за каждым его взглядом, ходом мысли, намерением, привычный своему долгу командира, а позже ведомый желанием влюбленного человека. — Не здесь, — прошептал Ханзо ему на ухо. — Здесь слишком людно. Нам надо спрятаться в толпе. Если твой брат увидит тебя, он может совершить что-то импульсивное, например, попытаться вступить в бой. А в городе, где патрули на каждом углу, это опасно. Проще всего проследить за ними и оставить послание, что ты жив, с тобой все хорошо, и я не трону тебя. Ты… хочешь уйти с ними сейчас? — во взгляде мелькнула вспышка боли, но исчезла тут же. Ханзо взял себя в руки и смотрел спокойно. Куай Лян сжал руку Ханзо, задумавшись над его словами. Он бы хотел увидеть брата. Но тот и слушать его не станет, если маг воды скажет, что не хочет покидать Ханзо. А если он вернется в Северное племя Воды, то встретиться вновь будет сложнее. Он вспомнил уверенный и пламенный тон Ханзо, о том, что тот его защитит, и покачал головой. Разве мог он не верить ему? — Я хочу дать понять, что со мной все в порядке, поговорить. Ты же не выдашь их? — Нет, — заверил Ханзо. — Они дороги тебе. Я никогда не причиню тебе боли. Они надели капюшоны на голову и двинулись осторожно в сторону северян. Ветер доносил их голоса. — Надо поскорее вернуть брата домой, пока он не пострадал. Я даже думать не хочу, что за это время могли с ним сделать огненные мерзавцы. Проклятый Хасаши! Сектор сказал, что он раскалывает пленников на раз-два, манипулирует ими. Мой брат слишком доверчив и добр, как бы он не попался в эту уловку. Куай Лян замер. Мог ли Ханзо изменить тактику, чтобы заполучить его доверие? Притвориться влюбленным, чтобы заставить зависеть от себя, выдать все секреты своего племени? И все же он не верил в это, не верил, что Ханзо на это способен. Он видел его эмоции, сомнения, потерю контроля. Ханзо столько раз проявлял неосторожность. Куай Лян мог бы убить его, воспользовавшись его слабостью. Или все же это не так?.. Он вспомнил уверенный взгляд Ханзо при первом его побеге, когда тот ждал его, когда сковал его, показав свою мощь. Ханзо напрягся, Куай Лян чувствовал это сквозь соприкосновение их рук. — Главное, чтобы он не раскололся. Я не знаю, что этим огненным нужно, но брат не должен им это дать. Сектор позволил мне вернуть его домой, отпустил из армии, но только с одним условием — если Куай Лян расколется, я его убью. — Что? — Куай Лян резко остановился. Воздуха не хватало. Он ощущал, как что-то в нем ломается навсегда. Брат согласился на это? Неужели он и теперь посчитает, что так правильно? И Фрост знает тоже? Или… Боль в груди была неожиданно острой. Он глотнул ртом соленого ветра. — Куай Лян, — Ханзо схватил его за плечи. — Все… хорошо. Дыши. Я здесь. Его глаза отражали сочувствие, печаль и гнев одновременно. Куай Лян глубоко вздохнул. Нужно прийти в себя. Однако когда он поймал взглядом толпу, то осознал, что больше не видит своих. Ханзо обернулся. — Кажется, я потерял их направление. Но мы можем поискать их. Время у нас пока есть. Вряд ли они ушли далеко. Поговорить, понять их намерения. Ощущение тяжести камнем легло на грудь. Би-Хан, который превозносил отца, что унижал Куай Ляна. Оправдывал тем, что тот хочет лишь, чтобы младший выжил и стал сильнее. Би-Хан, что уважал Сектора. Би-Хан любил его. Но никогда не говорил, что не правы те, кто подавлял его. Он сам видел в этом долг и заботу, желание помочь. Он… не понимал его до конца. — Неважно, — сухо ответил он. — Если он считает, что Сектор во всем прав, то смысла что-то доказывать нет. Они никогда не поймут меня. Я оставлю записку, чтобы они не рисковали собой, но больше я ничего сделать не могу. Я не думаю, что хочу разговаривать лично. — Пойдем тогда. Напиши все, что хочешь сказать. Мы найдём их след. Когда они вновь наткнулись на северян, те отрешенно молчали. Взгляды их были мрачными. — Сделай то, что должен, — сказал Ханзо. Куай Лян нацарапал записку и двинулся к Фрост. Он знал, что невеста слишком забывает о бдительности, концентрируясь на лобовых атаках. Прежде чем расстояние между ними сократилось, он остановился и направил листок при помощи влаги в воздухе в ее приоткрытую суму. Дело было сделано. Фрост удивленно обернулась, но Ханзо и Куай Лян уже скрылись из виду. — Что ты написал? — спросил Ханзо с любопытством. — Что со мной все в порядке. Не стоит меня искать, пусть возвращаются обратно. У нас с братом был свой личный шифр. Он поймет, что все написал я. Он чувствовал боль от решения брата. Как он мог? Как он мог согласиться на такое? Неужели сам Куай Лян для него ничего не значил? Чувство горечи было слишком сильным. Когда они пришли в трактир, Куай Лян ощущал себя подавленным. Он позволил Ханзо позаботиться обо всем. — Поешь, пожалуйста, тебе нужны силы, — Ханзо мягко тронул его за плечо. — Мне больно видеть тебя таким. Прошу тебя. Куай Лян сглотнул ком в горле. Он покачал головой. И Ханзо распахнул объятия, собственными руками ограждая от всего остального. Куай Лян чувствовал печаль и тоску. Но в то же время и благодарность. Он никогда и не думал, что найдёт человека, который примет его любым, который будет видеть в его слабости силу. — Может быть, тебе действительно стоит поговорить с ним? — Ханзо нежно гладил его по волосам. — Прояснить все? Вдруг все не так, как думаешь? Иногда приходится подчиняться командиру, чтобы иметь возможность для маневра. Возможно, Би-Хан не собирается убивать тебя. Куай Лян не знал. Он хотел бы верить, что Ханзо прав. Но он вспоминал слова брата, эхом отражавшиеся в памяти. Отец лишь хочет, чтобы ты был сильнее. Отец знает, как лучше. Проявление эмоций опасно, оно ни к чему не ведет. Не обнимай меня больше. Мы не дети. Сектор знает, как правильнее. Не спорь с ним, он опытный командир, а ты новобранец. Я лишь хочу, чтобы ты выжил, Куай Лян. Мама учила тебя сказкам. А отец и остальные — суровым реалиям жизни. — Я не знаю, — пробормотал он. — Я уже ни в чем не уверен. — Я тебя люблю. Я не отступлюсь от этого. Ты можешь рассчитывать на меня. Даже если ты передумаешь, я все равно сделаю для тебя все. Куай Лян лишь крепче обнял Ханзо, пытаясь найти опору в нем. — Я знаю, — ответил он тихо. — Я верю тебе. И когда спустя пару дней Шанг Цунг прибыл, он не ощущал страха, впитывая любовь и уверенность Ханзо, даже сам прошептал в последнюю ночь, что тоже любит, замирая от чувства того, что он совершает что-то непоправимое, не просто смотрит в бездну, но уже шагнул и летит. Ханзо покрывал поцелуями его лицо, плакал от эмоций, и Куай Лян лишь крепче сжимал чужие пальцы, испытывая жажду. Казалось, он жил только ради этого момента, ради того, чтобы встретиться с магом огня, ради того, чтобы между ними возникла связь. И казалось, как может после такого катарсиса, очищения, огня пойти что-то не так? Если они обрели друг друга абсолютно и бесповоротно? Если на какой-то момент показалось, будто война не имеет больше значения, будто ничего больше не имеет значения, кроме их двоих. И самая настоящая верность и преданность должна быть у них только друг перед другом. Что их чувство стало выше морали, выше законов, выше всего, что их сковывало. — Я никогда не забуду этого, — повторял Ханзо. — Никогда. Ты чудо, которого я не ждал, не заслужил, но то, что ты подарил мне — свое доверие, свою любовь, бесценно. Моя кровь — твоя. Мое сердце тоже. Если ты захочешь, чтобы я вырвал его из груди, только скажи мне. Если хочешь моей души, то ты единственный, кто ее получит. Все мои мысли твои. Все мои помыслы и желания связаны с тобой. Я отдам свою жизнь ради тебя, если потребуется. Я дам тебе всего себя. Куай Лян целовал его руки, запястья, шею, задыхаясь от эмоций. Он едва ли мог помыслить трезво в эти дни. Понять, что существует много того, что превосходит их любовь, власть Ханзо, их мир. Но он не думал, только чувствовал. Головокружение и радость, тоску и желание, страсть и слияние. Казалось, эта любовь разрывала его на части, но эти муки не были болезненными. Он отчаянно стремился к ним, к Ханзо. — Ханзо, пожалуйста, не покидай меня, не оставляй меня. Я тоже все сделаю ради твоего счастья. Я буду твоим. Всегда. — Всегда, — печать их договора, их клятвы, не имеющая силы во внешнем мире, но значащая все для них двоих. Печать, скрепляющая поцелуем уста, клятва, заключенная в переплетении тел, где исчезают все различия, все бездны, что должны были их разделить. И теперь они стояли на пирсу, и чайки тревожно кричали над ними. Куай Лян был в цепях, но знал, что Ханзо ослабил их, дал возможность двигаться, чтобы он мог сбросить их в любой момент, чтобы если все пойдет не так, он смог сражаться за себя, за них. Но Ханзо верил, что сумеет договориться. А Куай Лян не мог не верить Ханзо. Серое небо нависло над ними. Шанг Цунг шагал к ним, спускаясь по трапу, что с тяжелым стоном опустился на берег. Солдаты командующего шли почетным эскортом. Солдаты Ханзо были насторожены, с некоторым непониманием следили они за своим командиром, но тот не замечал этого, не отрывая взгляда от пленника. — Приветствую, командир Хасаши, — учтиво поздоровался командующий. — Я вижу, вы привели пленника, как и было приказано вам Хозяином Огня. По вашим донесениям, вы ничего не добились от мага воды. Он ничего не рассказал. — Командующий Шанг Цунг, — поклон Ханзо был вежливым и безукоризненным. Его голос был спокойным и ровным, тон — уверенным. Куай Лян наблюдал за Ханзо, ощущая полное доверие. Он волновался, нервничал, но все же надеялся на то, что маг огня прав. Его возлюбленный всегда исполнял обещанное. — Надеюсь, ваше плавание было безмятежным, и бури обошли ваш корабль стороной, — он ничем не напоминал того уязвимого влюбленного, плачущего от эмоций, от восторга взаимности прошлой ночью. Сейчас он был собран, осанка была безупречной, взгляд ясным. — Я получил ваш приказ, но не согласен с ним. Я вижу иной путь. Маг воды талантливый самоучка. Он готов сотрудничать, но только со мной. Стране Огня нужны такие, как он. Я хочу перевести его под свою юрисдикцию. Он будет помогать мне в организации тактики и анализе слабых мест северян. Поэтому я прошу у вас дозволения изменить приказ. Он будет полезен под моим руководством. Передавать его расточительно и опасно. Мне пришлось поработать два месяца, но я уверяю вас, пленник не расколется никому другому. Он доверяет только мне. Бессмысленно тратить лишние ресурсы. — Командир Хасаши, — Шанг Цунг подошел ближе. Его поза была открыта и расслабленна. — Не кажется ли вам, что вы немного противоречите себе? Если пленник готов сотрудничать, то где же информация? Почему он все еще не выдал ее? Почему в вашем последнем донесении, что доставил мне ваш сокол, вы говорили, что пленник все еще молчит? Все, что вы знаете о пленнике, так это то, что он из подразделения Лин Куэй, а также его имя. Не кажется ли вам, что этого... маловато? — командующий слегка усмехнулся. — К тому же, если пленник готов сотрудничать со страной Огня, проникшись нашей идеологией, то почему именно с вами, командир Хасаши? Если он прозрел, отбросив заблуждения, то должен помогать любому гражданину нашей страны. Если только… — он снова усмехнулся, — здесь не стоит вопрос личной привязанности. Но даже в таком случае вы обязаны передать его мне и присутствовать на допросе, чтобы использовать эту связь как крючок, за который можно вытянуть искомую информацию. Вы ведь верный гражданин своей страны? Вы, народный герой, принесший нам столько побед, сам Скорпион, конечно, не должны волноваться о благополучии пленника, если на кону стоит судьба всей страны. Куай Лян похолодел. Этот командующий под учтивыми речами готовил ловушку для Ханзо. Он захотел крикнуть, предупредить, хотя бы взглядом, но маг огня повернулся к нему спиной. — Я лишь говорю о рациональности, командующий, — тон Ханзо был слишком взвешенным, слишком размеренным. — Вы можете сразу получить ценный ресурс. А можете потратить впустую время. Выбор за вами. Но я бы не советовал вам глупить. Вы знаете, что я всегда был нацелен только на то, чтобы служить стране Огня. — Правда, командир Хасаши? — вкрадчиво поинтересовался Шанг Цунг. — Тогда исполните мой приказ. Не нужно ничего выдумывать. Отдайте мне пленника. Если он к вам привязан и доверяет только вам, то вы будете сопровождать меня. Это прекрасный компромисс. Если вам уж так сильно интересен этот северянин. Как его, Куай Лян? Ханзо слегка вздрогнул. Но не отступил, с вызовом взглянув в лицо начальству. — Нет, — его ответ был как гром среди ясного неба. — Пленник находится под моей защитой. Он эффективен лишь только когда за ним наблюдаю я. Он должен оставаться в моих руках. Я поймал его, и я же закончу дело. Как и было всегда. Солдаты Ханзо в неверии смотрели на него. Казалось, их бы меньше удивил боевой носорог, ворвавшийся внезапно на пристань, чем открытое неповиновение собственного командира. — Командир Хасаши. Ханзо, — Шанг Цунг опять улыбнулся, и взгляд его был притворно ласков, как смотрят на буйного полоумного или на расшалившееся дитя. — Я понимаю, вы устали. Плавание было долгим, вы сражались неустанно с северянами, в диких тундрах. Конечно, это временное помутнение объяснимо. Я дам вам отпуск. Отдайте мне пленника. И мы забудем про это недоразумение. — Нет, — снова повторил Ханзо, и в голосе его звенела сталь. — Пленник мой. Я не отдам его. — Командир Хасаши, — Шанг Цунг не повел и бровью. — Вы и вправду готовы рискнуть своей карьерой и репутацией ради какого-то северного мага воды? Что сказал бы ваш почивший отец? Или отец вашей невесты? Только из уважения к вашим былым заслугам я повторяю в последний раз — отступитесь или будете уничтожены. Прямое невыполнение приказа равносильно мятежу. Вы осмеливаетесь бросить вызов самому Хозяину Огня, чья воля единственна и неприкосновенна? Солдаты Ханзо в ужасе ахнули. Куай Лян сжал кулаки, готовясь к атаке. Он понял, что время переговоров миновало. — Мне никогда не было нужно ничего от страны Огня. Я служил безвозмездно. И сейчас, когда я прошу всего один раз, вы отказываете мне? — прошипел Ханзо в ярости. — Он нужен мне. Я его вам не отдам. Я не позволю причинить ему вред. — Что ж, — Шанг Цунг вздохнул. — Жаль, жаль. Вот так и разлагаются моральные ориентиры и рушатся легенды. Солдаты — задержите вашего командира! Он отныне преступник и предатель. — Солдаты, защищайте пленника! — резко приказал Ханзо. Но солдаты застыли на месте, в замешательстве глядя то на Шанг Цунга, то на их командира. И Куай Лян понял все. Он метнулся к Ханзо, создавая ледяную стену, замораживая ноги подчиненных Ханзо. Им необходимо бежать. Срочно. Ханзо отскочил в сторону, лихорадочно ища взглядом мага воды. Он отвел пылающую стену жара Шанг Цунга и его солдат. Они были в кольце, но, быть может, они могли бы продержаться. Они никогда не сражались вместе, плечом к плечу. Они даже не сражались друг против друга. Но оба изучали движения другого. Оба чувствовали один другого на каком-то до-сознательном уровне, уровне инстинктов, предвосхищения, предчувствия, предзнания. Ханзо закрывал его от снарядов, а Куай Лян замораживал всех, кто пытался добраться до них. Он был готов умереть ради Ханзо, прямо здесь, если не вышло договориться. Система предала Ханзо. Общественное всегда важнее личного. Он знал это всю жизнь. Но теперь они были друг у друга. И либо они выберутся вместе, либо разделят последний вздох. Он чувствовал себя в безопасности, находясь за плечом возлюбленного, несмотря на то, что вокруг них творился полный ад. Солдаты кричали от ярости, огонь и лед смешивались, пар застилал глаза. И тогда произошло это. Несколько солдат вырвали его, рискуя быть обмороженными, подкравшись сзади. Он не заметил их, оберегая Ханзо от стрел, замораживая их на подлете. Он так сосредоточился на идее умереть вместе, в бою, что не вспомнил, что они нужны системе живыми. Униженными. Ханзо обернулся и закричал. Отчаянно, яростно, с агонией раненного зверя. Сердце у Куай Ляна разрывалось от боли. — Куай Лян! — он вытянул руку, в тщетной попытке поймать, но это было бесполезно. Куай Лян оказался в натиске, и чужие копья перекрестом воткнулись в землю вокруг него, запрещая дальнейшие движения. — Не трогайте его! Прошу вас! Умоляю! — он глядел с чистым ужасом. Шанг Цунг рассеял пар. — Сложи оружие, Ханзо. Мне нужен этот маг воды. Он будет жить, потому что я этого хочу. А ты… боюсь, что уже нет. — Ханзо! — Куай Лян закричал в отчаянии. Его сердце могли с таким же успехом исторгнуть из груди, кровоточащее, истерзанное. Он безуспешно дернулся вперед, стремясь вырваться, не обращая внимания на боль, но Ханзо снова вскрикнул: — Не двигайся! Пожалуйста! Не причиняйте ему боли, я все сделаю, только не трогайте его, не причиняйте ему вреда, прошу вас! Он опустился на колени, позволив собственным солдатам заковать себя. Куай Лян смотрел в шоке и неверии. По щекам его струились слезы. Он чувствовал, как рушится все. Они проиграли. Это было фатальной ошибкой. Он чувствовал себя раздавленным и опустошенным. Его руки снова стянули цепи. Но на этот раз туго. Он знал, что спасения не последует. А Ханзо погибнет из-за него. И во всем виноват только он один. Если бы он отверг Ханзо, если бы сбежал, воспользовавшись его доверием, то того бы не осудили. Он бы злился, стремился отомстить, но не стал бы с такой саморазрушительной преданностью противиться приказу собственного руководства. Шанг Цунг подошел к коленопреклоненному Ханзо. — Что ж, Ханзо Хасаши, — он улыбался торжествующе, будто предвидел этот бунт, будто был доволен сложившимся поворотом событий. — Ты променял все на какого-то северянина. Как был бы разочарован твой отец. Я слышал о нем так много хорошего. Ты заигрался, Скорпион. Забыл о том, что истинная власть находится только у Хозяина Огня. Лишь его воля имеет значение. А не твоя… одержимость, — он слегка сморщил нос, будто разглядывал диковинное насекомое. — Теперь у тебя нет ни твоих солдат, ни мага воды, ни даже имени. А значит, ты ничто. Пыль, что развеет тьма веков. — Пленника на мой корабль. Мы отплывем спустя три дня. А Ханзо Хасаши, государственного изменника и предателя, заключите в тюрьму. Мы проведем суд, осмотрим его вещи и опросим солдат. Но приговор уже ясен. Без слов понятно, какой вердикт будет его ожидать. Солдаты командира Хасаши, пока что временно вы под моим руководством. — Есть, сэр. Будет исполнено. Четкие голоса нестройным хором отозвались на приказ. Куай Лян рванулся сквозь цепи, испытывая ярость и горе. Но Ханзо смотрел на него тоскливо и казался сломленным. — Ханзо! — Куай Лян крикнул вслед, глядя ему в глаза, не позволяя пелене слез затмить последний взгляд на своего возлюбленного. — Что бы ни случилось, помни, это не твоя вина! Я всегда буду любить тебя! Ханзо смотрел прямо на него, и это разорвало ему сердце — столько тоски было в нем, столько вины, столько страдания, столько любви. — Прости меня, Куай Лян, — его голос был едва слышен. — Прощай, — глухо произнес он. — Я должен был отпустить тебя. Я не смог. Куай Лян хотел услышать это, подтверждение, что Ханзо ни о чем не жалеет, что он любит его. Он вглядывался отчаянно, стремясь найти смысл, огонь, нить, за которую он уцепится в самые темные часы, зная, что это их последняя встреча. — Я не смог защитить тебя, — повторил Ханзо. — Мне так жаль, любовь моя. Мне так жаль. Я всегда буду любить тебя, — проговорил он, но так обречённо, будто сам этот факт был проклятием, будто он писал этими словами предсмертную записку. — Прости меня за все. Я должен был отпустить тебя. О, как мне жаль, что я этого не сделал. Мне так жаль. Мне так жаль, — его разбитый шепот эхом отзывался в груди. Слезы текли по щекам возлюбленного, но теперь не от экстаза любви, а от смертельной разлуки. И Куай Лян смотрел, как Ханзо уводят, сгорбившегося, потерянного. И ощущал раздирающую в клочья тоску. Он не осознавал, что видит Ханзо в последний раз. Ему было все равно на пытки. Он только чувствовал, что какая-то важная его часть умирает с уходом Ханзо. — Шевелись! И без резких движений, северный варвар, — грубо толкнул его древком копья солдат из конвоя. И Куай Лян пошел, не разбирая дороги. Ему было все равно, куда идти. Потому что будущего без Ханзо не существовало. Последующие два дня он молчал. Допросы солдат, Шанг Цунга не затрагивали его. Он отказывался от еды, только пил. Он ощущал потерянность. В голове поселился туман. В сердце нож. Его любовь — нити разорванной насильно связи, сросшихся душ, — кровоточила от разрыва. И не могла исцелиться. — Ты знаешь, что Ханзо Хасаши рисовал твое лицо? — усмехался Шанг Цунг. — Вот это воистину глубина падения. Глупец не уничтожил компромат. — Ханзо не виноват, — упрямо повторял он. — Вам нет смысла его казнить. Я… — он вспомнил перешептывания солдат Ханзо. Демон, как есть Ледяной Демон, он околдовал нашего командира, лишил разума и воли. — Я зачаровал его разум. Он лишь пешка в моих руках, — он лгал, но постарался сделать свое лицо безразличным и уверенным. — Вам нужны новые приемы. Я могу научить, — он блефовал. Откровенно блефовал. — И возможность гипноза будет в ваших руках. Шанг Цунг искренне расхохотался. — О, Куай Лян. Ты всерьёз думаешь, что я поведусь на эти россказни, как суеверный крестьянин? Ты ошибаешься. Я знаю, как работает магия воды. И знаю даже о магии крови. Изумлен и никогда не слышал о таком? Ничего удивительного. Нет, маг воды, ты не обманешь меня своей жалкой попыткой защитить любовника. Я читал его дневники, видел, как он на тебя смотрел, как он себя вел. Это не колдовство, не вмешательство духов, как шепчут его бедные подчиненные. Это самая банальная страсть. Ты думаешь, я этого не понимаю? — он снова рассмеялся. — Это самая обычная слабость. У всех есть слабости. Ты стал слабостью Скорпиона и привел его к падению. И это мне даже на руку. Он давно мне мешал. Так что спасибо тебе, маг воды. Я благодарен тому, что ты появился в жизни Ханзо. Куай Лян с яростью рванулся из пут, но это было бессмысленно. — Ты думаешь, я буду работать на тебя? Расскажу о всех приемах? Ты сумасшедший, Шанг Цунг. Тебе меня не сломать. — Все так говорят, — Шанг Цунг улыбнулся. — Пока не ломаются окончательно. Ты уже предал свою родину, Куай Лян. Ты перековал свою лояльность Северу в верность одному человеку. Но ты предашь и его. Если ты думаешь, что это любовь, ты ошибаешься. Ты ответил на его чувства и сражался за него лишь потому что поверил, что он ключ к твоему выживанию. Но ты ошибся. Чтобы выжить, тебе нужно во всем повиноваться мне. Сказки о любви не спасут тебя. — Я никогда не буду повиноваться тебе! Я скорее умру. — Что ж, — Шанг Цунг подпер рукой подбородок. — И это много раз мне говорили. Если ты окажешься сломанным материалом, то придется избавиться от тебя. Но я все же верю в твой потенциал. Все хотят жить, — его улыбка была подобно улыбке знатного гостя на приеме вождя. Он ушел, не дождавшись ответа. Но Куай Лян и не видел смысла вступать с ним в спор. Молчание останется его лучшей защитой. Шанг Цунг ошибался. Он никогда не боялся смерти. Только одиночества. Но теперь, когда он нашел человека, кто принял его, кто не отверг, как его собственный мир, он не страшился ничего. Потому что все это было не зря. Он жалел только о том, что не смог внушить Ханзо в последнюю встречу, что ни о чем не жалеет, чтобы тот не винил себя. Лишь это висело в нем тяжким грузом. — Прости, любимый, — прошептал он. — Я так хочу, чтобы ты знал, чтобы ты увидел все моими глазами. Он ожидал всего — пыток, смерти, долгого безрадостного плавания. Но только не того, что на третий день в его камеру ворвется Би-Хан. Руки брата были охвачены льдом, формируя импровизированные доспехи. Он явно изобрел новый прием за месяцы разлуки. Он времени даром не терял. — Куай Лян, — Би-Хан улыбнулся — искренне, тепло, радостно. — Как я рад тебя видеть! Уходим, скорее. Он рассек его цепи ледяным мечом. Куай Лян ошеломленно наблюдал, не в силах поверить своим глазам. Он так тщательно вбивал себе в голову, что путь домой закрыт, что никто не будет его искать, что брат согласился убить его по приказу Сектора, что видеть его теперь — улыбающегося так, будто ничего и не произошло, и их братская связь была крепкой, как сталь, было все равно что обнаружить призрака. Он и то бы так не удивился, если бы вдруг увидел духа луны. — Что… что ты здесь делаешь? — губы едва шевелились от шока. — Я думал, ты получил мою записку. — Конечно получил, — глаза Би-Хана сверкнули. — Это же было прямое послание о помощи. Если ты смог выдать врагу наш шифр, то ты явно был на грани. Мне нужно было спешить. Ты думаешь, я поверю всей той чуши, что была там написана? Я в порядке, мне не причинят вреда, возвращайтесь домой… Да это же бред полнейший! Этот Хасаши совсем ополоумел. Впрочем, ему же хуже, что сразу нас с Фрост не схватил, а решил поиграть в дурацкие игры с записками! Он еще заплатит за все и за то, что против воли втянул тебя в это, тоже! Куай Лян ощущал себя так, будто его оглушили чем-то тяжёлым. Би-Хан говорил о Ханзо так, словно тот был их врагом. Но неужели он ничего не слышал о мятеже? Ханзо казнили? Он жив? Неприятное ощущение, что это могло бы быть жестоким спектаклем, возникло в его разуме, но загасилось вспышкой. Нет, он видел, как страдал Ханзо, он чувствовал искренность в каждом его признании, в каждом касании. Ханзо не мог поступить с ним так. Он это знал, чувствовал сердцем. Но брат? Он вгляделся в лицо Би-Хана, стремясь найти следы вины, затаенного гнева или тоски. Но вместо этого была чистая незамутненная радость и облегчение, счастье. — Ты что-то не выглядишь счастливым, — брат тепло усмехнулся и затем обнял Куай Ляна. — Но ничего, понимаю, надо все переварить. Идем, а то эти солдатики так всполошились, когда мы с Фрост сюда ворвались. Куай Лян машинально стиснул Би-Хана крепче. Когда последний раз брат его обнимал? Семь лет назад? Он чувствовал полную нереальность происходящего. — Брат, а что с командиром Хасаши? Он жив? — Куай Лян не мог не спросить о Ханзо. Би-Хан напрягся. — С чего бы тебя это должно волновать? — Он… помог мне. Его схватили за то, что он хотел помешать Шанг Цунгу забрать меня. Я должен узнать о его судьбе. Пожалуйста. Би-Хан смотрел на него странно. Будто недоумевал. — Ладно, нужно выбираться отсюда, — он отпустил его. — Потом поговорим. Куай Лян кивнул, но тревога снедала его сердце. Однако он знал, что должен узнать о судьбе Ханзо. Если тот жив, он сделает все, чтобы освободить его. А сейчас необходимо сосредоточиться на их совместном выживании. Когда Фрост встретилась им в коридоре, на лице ее блеснули слезы. — Куай Лян! — она обняла с силой полярной медведицы. — Как же я рада тебя видеть! Я уж боялась, что больше не увижу тебя! — Все хорошо, — он вымученно улыбнулся. Он так хотел бы ощущать радость от воссоединения с семьёй. Но вместо этого горе и тоска резали лезвием по сердцу. Он не мог быть спокоен, пока не найдет Ханзо. Тот не должен погибнуть из-за него. Он сосредоточился на бое, вспоминая, как в прошлом каждый бой для него был подобен решению задачи. Кинжал сюда, приковать, льдом создать поверхность, оглушить, использовать лед как призму, чтобы направить поток света, усилить лучи, ослепить. Сковать льдом руки, затупить оружие изморозью. Понизить температуру материала так, чтобы солдат невольно выронил собственное оружие. Он старался не убивать, приученный к тому, что следует спасать чужие жизни. И сейчас не изменил своей привычке. Они были слаженной боевой единицей, поскольку всю жизнь тренировались втроем, знали движения друг друга, предзнаменовали дальнейшие действия. Они смогли выбраться и скрыться в переулках. Ночевали они на заброшенной мельнице, на окраине города, пока патрули безуспешно рыскали в поисках беглецов. — Вот, поешь, — Би-Хан протянул ему походные сухари. Ханзо рассказывал, что в отличие от Севера, что использовал сушеные водоросли и вяленую рыбу в качестве сухого пайка, люди Земли запасались сухарями и мясом. — Это придаст тебе сил. Совсем стал бледным. — Да такой же, как и вы, — Куай Лян усмехнулся и принял пищу. Фрост смотрела на него внимательно. — Знаешь, я был вне себя от ярости, когда она залезла ко мне в лодку. Угрожал высадить ее на айсберге, и пусть себе возвращается в деревню как хочет, хоть ледяным веслом гребет, — сказал Би-Хан, скрестив руки на груди. Фрост одарила его убийственным взглядом, но в глазах плясало озорство. — Но она оказалась отличной воительницей. Я сначала возмущался, что ты нарушил опять все традиции и запреты, но твоя невеста хороша в бою. Она сказала, ты ее обучал. — Да, — Куай Лян опустил голову. — Спасибо, что пришли за мной. Он не решался спросить о Секторе. Возможно, боялся услышать ответ. А может подтверждение его самых худших страхов. — Не говори ерунды! — Фрост слегка стукнула его кулаком в плечо. — Мы же семья! Ты сделал бы то же самое! Он знал, что она была права. Но тяжесть невысказанного гложила его душу. Он давно не был тем, прежним Куай Ляном. И он не знал, примут ли его сородичи снова. — Мне нужно узнать о судьбе командира Хасаши. Я в долгу перед ним, — он все-таки заговорил об этом. Фрост и Би-Хан застыли, глядя на него с изумлением. — Он может быть казнен из-за меня. Я должен его освободить. — Брат, ты ничего не перепутал? — Би-Хан нахмурился. — Это твой тюремщик. Какая разница, что его ждет? Получит по заслугам. — Он пострадал из-за меня, — ощущение сильной муки было непереносимым. — Пожалуйста, Би-Хан, Фрост, мы должны его освободить, если он жив, — слезы невольно выступили на глазах, когда он вспомнил их последнюю встречу. — Прошу вас. Я сделаю это один, я не хочу вмешивать вас. Но если вам известно хоть что-то о его судьбе, скажите, молю вас. Би-Хан и Фрост переглянулись. Странная смесь тревоги и жалости мелькнула на их лицах. — Куай Лян, — Би-Хан положил руку ему на плечо. — Успокойся. Я понимаю, плен изменил тебя, — голос его был надежен, однако маг воды не чувствовал успокоения. — Мы найдем Хасаши, если ты считаешь, что должен ему. Но пока я ничего не знаю. — Я слышала, как два дня назад его солдаты выпивали и обсуждали дерзкого пленника, из-за которого их командир в тюрьме, — Фрост хмыкнула. — Я так понимаю, успел доставить им проблем! Молодец! — она вскинула кулак. — Я всегда знала, что в глубине души ты та еще заноза! Но… — она осеклась, заметив несчастное выражение лица собственного жениха. — Ладно, — она вздохнула. — Судя по всему, он еще жив и томится в темнице. Его не казнили. Но бессмысленно сейчас куда-то идти. Нас везде ищут, а командир подождет до завтра. Не думаю, что за эти дни с ним что-то случилось. Куай Лян промолчал. Он не знал ничего о судьбе Ханзо. И они вполне могли опоздать, если солдаты решат казнить Ханзо на рассвете. Обычай страны Огня. Он знал о многом, что Ханзо ему рассказывал во время их пространных бесед или философских споров. Быть может, он уже мертв, шепнуло что-то холодное в его душе. А ты еще споришь, надеешься, ждешь. Быть может, он уже не в этом мире. И последнее, что он запомнил, это одиночество холодной камеры и безнадежность, скорбь. Никакого утешения. Никакой надежды. Боль за любимого человека стиснула грудь. Нет, он сжал зубы. Пока ничего не известно, ничего и не решено. Он чувствовал себя измученным и потому отрубился быстро. К утру патрули ослабили. Они замаскировались под горожан, поскольку Фрост и Би-Хан украли одежду с бельевых веревок. Куай Лян нацепил крепче головной убор. Нужно держаться расслабленно. Тогда все будет нормально. Так говорил Ханзо. Би-Хан и Фрост о чем-то шептались, когда он отвлекся на разговор двух солдат, чтобы понять, где находится темница. Но когда он подошел к ним, оба обменялись обеспокоенными взглядами и отвернулись. Куай Лян чувствовал, что что-то не так. Но он боялся спрашивать. Им удалось раствориться в тенях и пробраться к охране. Однако прежде чем Куай Лян направился к камере, Би-Хан остановил его. — Посмотри, — он показал журнал с записями. Здесь пишут, что заключенного по имени Ханзо Хасаши освободили из-за протекции адмирала Ширая. Казнь заменена на изгнание из страны Огня и лишение всех регалий. Я думаю, нам надо уходить. — Я должен убедиться сам. Должен проверить, — Куай Лян стиснул кулаки. — Записи ничего не значат. Би-Хан и Фрост снова переглянулись. — Ладно, — брат положил руку ему на плечо. — Пойдем. Обстановка казалась напряженной, но Куай Лян не боялся. В тюрьме были места, где они прятались, привыкшие к тому, что порой приходилось совершать диверсии во вражеский лагерь. Фрост тоже справлялась отменно. Но они обошли все камеры, и Ханзо нигде не оказалось. — Видишь? — прошептал брат. — Его нет здесь. Надо уходить. Он в порядке. Ты ему больше ничего не должен. Ваши пути были скрещенными ненадолго. Это время истекло. Слова брата камнем падали в яму его надежды, закапывая ее. Неужели Ханзо ушел? Быть может, он отправился на корабль, чтобы освободить его? Но возвращаться на корабль сейчас было смерти подобно, Шанг Цунг будет настороже. Нужно будет сходить тайно, без брата и Фрост. Посмотреть. И тогда все прояснится. Он знал, что Ханзо не мог не прийти. Но ощущение пустоты становилось все глубже. Потому что он чувствовал, что больше они не увидятся. — Ханзо прижал к стене Шона, одного из своих солдат, прошипел ему угрожающе: — Где пленник? Что произошло? Тот замер испуганно, со страхом глядя на своего бывшего командира. — Командир Хасаши… Что вы здесь делаете?.. — он сглотнул. — Вас отпустили? — Отвечай на вопрос! — встряхнул его Ханзо. Он не хотел давить, но он должен был получить информацию. Когда он увидел пустую камеру и раздраженного Шанг Цунга, он ожидал худшего. Но теперь становилось ясно, что Куай Лян смог сбежать. — За ним пришли. Мужчина северянин и девушка. Оба — маги воды. Они ворвались на корабль, освободили пленника и скрылись. Шанг Цунг отправил погоню, но пока их не нашли. — В каком направлении они скрылись? Мужчина был похож на пленника? Девушка с серебристыми волосами? — Да, — Шон кивнул. — Я не знаю, в каком направлении. Пленник оглушил меня, когда они прорывались к выходу. Я больше ничего не могу рассказать. — Никому ни слова, — приказал Ханзо и, отпустив солдата, скрылся в ночи. Он не знал, насколько это указание имело смысл, ибо его подчиненные больше не воспринимали его как лидера. Но Шона он, вопреки приказу начальства, когда-то вытащил из плена, поэтому он надеялся на то, что тот все же промолчит. Впрочем, ожидать всегда стоило худшего. По крайней мере, его любимый жив. Это уже приносило облегчение. Тоска разрывала грудь Ханзо, но он знал, что пока Куай Лян дышит, его жизнь имеет цель. Он двинулся дальше, пытаясь предполагать ход мыслей Куай Ляна и его родных. Скорее всего, они поплывут домой. Они должны будут отплыть с соседнего города. Тот нейтрален. А Шенг захвачен страной Огня. Здесь плыть в море опасно. Путь и поиски занял долгие две недели. Все это время Ханзо шел упрямо, стремясь найти возлюбленного. Он должен был понять, что с ним. Должен был увидеть его снова. Он не думал о прошлом, не думал о будущем. Глаза его горели, и сам он напоминал тень. Но он держался, зная, что раз они оба получили шанс, то не все потеряно. Он нашел Куай Ляна случайно. Прогуливаясь на берегу, в надежде встретить северян, он действительно обнаружил тех, кого искал. Брат и девушка-северянка переговаривались между собой, а сам Куай Лян готовил снасти к отправлению. Сердце Ханзо сжалось, и он затаился за утесом, наблюдая за ними. Он хотел подойти, окликнуть любимого, заключить его в объятия. Но что-то в нем не смело пошевелиться. Он лишь смотрел, с тоской, неотрывно, как будто уже умер, как будто больше он не мог, не имел права прикоснуться. Он вспомнил тот последний дар Куай Ляна, его выкрик о том, что он всегда будет любить Ханзо. Он получил то, что так хотел, безоговорочную преданность, именно тогда, когда оказался наиболее недостоин. Он завел их в ловушку, поверил в то, что сможет переиграть систему, не останется предателем и сохранит возлюбленного, не заставит его выбирать. Какая глупость. Какая блажь. Эгоистичная, слепая самоуверенность. Он едва не привел их к гибели. Он с ужасом вздрогнул, когда вспомнил, как копья сомкнулись вокруг мага воды, как его рванули на себя чужие руки, отрывая от сердца, из его жизни, навсегда. Он не имел больше никаких прав. Он не защитил его, хотя клялся, он не сберег его, не смог исполнить ничего из того, что обещал. Все его слова оказались бесполезными, а бунт был безжалостно подавлен. И хуже всего, что Куай Лян оказался в эпицентре бури, пострадал от нее. Его любовь оказалась проклятием, меткой, несущей гибель. Он увидел его лицо, любимое, родное, которое всего восемнадцать дней назад целовал, поклоняясь, обожествляя, но теперь он был недосягаемо далек от него. Как от звезды. Он тоскливо, неосознанно протянул руку, когда они погрузились в лодку и отплыли. Он знал, что больше не увидит его лицом к лицу. Его удел — это участь стража, тени, призрака, оберегающего от незримых угроз. Он отплыл вслед за ними на украденной лодке, находясь в отдалении. Он должен был защищать Куай Ляна. От солдат Шанг Цунга, что неизбежно пустятся вслед, от разбойников и наемников, от… своих. Ярость поднялась в нем, когда он увидел, как спокойно Би-Хан говорит с ним, будто и не давал того обещания, будто и не получал того жестокого приказа. Но глаза Куай Ляна причиняли боль. Это он сломал его, это его любовь стала раной. Если бы он не пытался привязать его к себе. Но он едва ли осознавал мотивы своих действий, не в силах противостоять притяжению. Он и сейчас не мог. Он был океаном, влюбленным в луну. Куай Лян необратимо изменил его. Би-Хан дал согласие убить Куай Ляна. Но именно Би-Хан его спас, тогда как сам Ханзо опоздал. Пустая камера, чужая милость, фарс, а не защита и власть. Его репутация оказалась глиняным колоссом. Какой смысл в его регалиях и заслугах, в статусе народного героя, в годах бессмысленных войн? Все это оказалось пустым. Он сжал штурвал, направляясь вслед. Если северяне решат напасть на его Куай Ляна, он заставит их пожалеть об этом. Как и всех остальных, кто осмелится поднять оружие против него. Он вспомнил письмо, полученное им при освобождении. От отца Харуми. Адмирала Ширая. «Я уважал тебя, Ханзо. И так жалел, что ты не стал моим зятем. Ибо знал, что ты мог быть достойным и верным мужем для моей Харуми. Но меня утешала мысль, что моя дочь была по-настоящему любима, хоть и болезнь отняла ее у меня, у ее братьев. Что ее образ будет вечно жить в твоей памяти. Однако сейчас я не уверен в том, знали ли мы с ней тебя настоящего. Ты предал свою страну, хотя был образцовым солдатом. Ты, человек долга и дисциплины, погрузился в безумную страсть. Я не буду говорить, что разочарован. Это не так. Возможно, если бы ты позволял себе человеческие слабости, то твое падение не оказалось бы столь сокрушительным. Излишняя сдержанность и аскетизм губят душу. Но произошло то, что произошло. Я скорблю о том Ханзо, которого я знал. О честном, смелом и сильном человеке. О том, кто был воплощением преданности. Кто готов был броситься в самое пекло, чтобы спасти своих солдат. Чей ум был блестящим лезвием, рассекающим все преграды и уловки врагов. Я верил, что ты принесешь славу стране Огня. И станешь маяком, ведущим других. Но северянин обратился твоей погибелью. Быть может, он и вправду колдун, как шепчутся некоторые. Но я в это не верю. По донесениям он защищал тебя в мятеже, хотя мог бы сбежать в суматохе. Думаю, это обоюдное безумие. Это неважно. Я знаю лишь, что Харуми не хотела бы, чтобы ты погиб. Ее доброта, ее милосердие всегда были ее ведущей силой. Поэтому я сделал все, что мог. Я прощаюсь с тем человеком, которого в свое время с гордостью назвал бы зятем, а может и собственным сыном. Это больше не имеет значения. Ты уже идёшь навстречу року, гибели. Точнее, падаешь. Мне жаль тебя, Ханзо. Но каждый сам выбирает свой путь. Я смог лишь отменить казнь и добиться твоего освобождения. Но если ты ступишь на территорию страны Огня или встретишься с ее верными подданными, то тебя ждет смерть. Ты предупрежден.» Ханзо знал каждое слово, ибо оно впечаталось в его память огненными всполохами, когда он, готовившийся умереть с позором и сожалением, увидел солдата, грубо говорящего ему убираться. Он не мог поверить своим ушам. Первым же делом он ринулся к кораблю Шанг Цунга, что, к его счастью, еще не отплыл. Но на палубе лишь сновали беспокойные солдаты, а командующий в ярости отдавал указания найти беглецов и грозил карами за то, что недоглядели. Он достал письмо, прочитал еще раз. Путь к прошлому, путь к прежнему дому закрыт для него навсегда. Но разве что-то изменилось здесь, с горечью подумал Ханзо. Разве что-то изменилось? Его нога не ступала на земли страны Огня уже много лет. Все это время он воевал на чужбине. Его там никто не ждал. Отец умер пять лет назад, Харуми в свои двадцать два. Какая уже разница, снова подумал он. Какая разница? Он вглядывался в горизонт, ощущая острое одиночество. Еще более острое, чем было до Куай Ляна. Ведь тогда он его не осознавал. А Куай Лян… он стал тем, кто видел его насквозь, кто прямыми вопросами и самим взглядом пронзал его душу, его сны, его сущность. Он ставил под сомнение все, чем жил Ханзо до него. И хуже всего было то, что Ханзо позволял. Пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Маг воды просачивался сквозь каждую трещину его колебаний в устоявшихся взглядах, давно назревавших в нем. Действительно ли прогресс должен быть навязан насильно, приносить боль другим? Все ради блага других, меньшее зло. Он пытался найти компромисс, не трогал гражданских, не пытал пленных, считая, что психологическое воздействие более гуманно. Но он не знал уже, что правильно, а что нет. Однако его сердце знало. Оно вело его отчаянно сквозь нить, завязавшуюся и расцветшую между ними. Он принадлежал Куай Ляну всей душой. Он хотел убедиться в том, что тот будет счастлив. Пусть даже и без него. Но это не имело никакого значения, потому что Ханзо потерял свое право на эту любовь, когда не защитил его, когда обрек на погибель. Он плыл и не знал, что его ждет дальше. Но теперь он был готов посвятить свою жизнь его защите. Тайно, из тени. Потому что это все, чего он оказался достоин. Он не мог привлечь к нему большие беды, чем уже навлек. Пусть сердце его и разрывалось на части из-за разлуки, кровоточило каждый миг. Он познал наивысшее счастье в ту ночь лишь только для того, чтобы его у него безжалостно забрали. — Куай Лян смотрел на золотистые облака, впитывал в себя уходящий солнечный свет. Он тянулся к лучам неосознанно, но жадно. Потому что они напоминали о том, что он потерял, о чужих, но родных глазах. Он не нашел Ханзо около корабля Шанг Цунга. А когда он вернулся, то обнаружил лишь, что Би-Хан и Фрост стали более встревоженными и обеспокоенными, даже испуганными. Куай Лян понимал их. Опасности преследовали их в захваченном городе. Им следовало уходить. Долгие дни пути он оглядывался по сторонам, в какой-то безумной надежде рассчитывая на появление Ханзо. Если он свободен, то он должен был пойти за ним, должен был хотеть воссоединения. Разве это не то, о чем они оба мечтали? Он вспоминал сияющие глаза Ханзо, полные слез, и затем уже на момент их мятежа, наполненные болью, тоской и виной. Он так хотел увидеть его снова. Он снился ему каждую ночь. Но его силуэт ускользал от него. Жив ли он? Действительно ли его отпустили? Он не знал. Неопределённость изъедала его нервы, истощала душу, терзала разум. Он не знал, что делать дальше. Он пытался понять, как будет действовать Ханзо. Возможно, он поймет, что они в нейтральном городе. Возможно, он явится в один из трактиров. Куай Лян не знал, каким образом он уговорил Би-Хана подождать Хасаши. Он убеждал, что им нужно поговорить, что Ханзо обязательно придет. Но вновь столкнулся со странным нечитаемым взглядом. Будто это была… жалость. Но жалость к чему? И отчего? Ведь все было нормально. Старший брат никогда не смотрел так на него до плена. Би-Хан молча кивнул, подняв руку, и возражения Фрост так и зависли в воздухе. Куай Лян ждал. Изо дня в день. Искал в толпе, надеясь обнаружить знакомое лицо, походку, движения, взгляд. Но не находил ничего. Все его поиски были тщетными. Он порой видел шпионов Шанг Цунга и уходил от них, зная, что они его не заметили, что они не смогут ничего сделать здесь, в городе, где не действует их власть. Если они нападут, то только в безлюдном месте. Лес, пустошь, море. Они смогут отбиться. Он делился своими подозрениями и размышлениями с родными, но снова встречал настороженный взгляд со стороны обоих. Он не понимал, что происходит. Это из-за приказа Сектора? Или они что-то от него скрывают? Он часто слышал, как они обеспокоенно перешептывались, но замолкали тут же, стоило Куай Ляну подойти. Они отплыли в итоге спустя две недели после побега. Би-Хан сказал, что нет смысла больше ждать Хасаши. Они оказались временными союзниками. Их пути разошлись. Если бы он хотел, он бы давно его нашел. Но он либо мертв, либо сделал выбор в пользу исчезновения. Куай Лян не хотел верить, что возлюбленный мертв. Он ощущал лишь гнетущую пустоту. Потому безжизненно кивнул на доводы брата. Ничего не оставалось, кроме как вернуться на Север. Может, Ханзо не нашел его? А он теперь уплывает навсегда? Он не знал. Сотни вопросов роились в голове. А если его не отпустили, а тайно перевели в другую тюрьму? Он даже думал сбежать, но в итоге отчего-то не осмелился, наблюдая за печальными лицами своих сородичей. Он никогда не видел их такими подавленными, поникшими. Он не мог рисковать их жизнями, зная, что они попытались бы последовать за ним. Но, возможно, на Севере он найдет способ уйти. А что, если Ханзо и вправду ушел? Что, если он его не простил? Ведь из-за Куай Ляна он потерял все. Маг воды не знал. Ему казалось, что все эти размышления рано или поздно сведут его с ума. Он не мог размышлять о будущем, как не мог и вспоминать о прошлом. Его ум больше не мыслил о новых приемах. Он думал лишь о причинах, вспоминал о событиях недавнего, но такого далекого прошлого. Он не мог принять окончательного решения. Словно плен и вправду его сломал, словно прежняя решительность испарилась и ее выжгли каленым железом, отняли безвозвратно. Прежняя ясность сознания исчезла, он чувствовал, что все его мысли спутанны. Он ощущал себя лишь тенью. Невысказанное, непрожитое, неизвестное истощало его. Он не думал, как будет жить дальше. Как будто больше ничего не существовало. Он просто позволял себя вести, как в плену позволил Ханзо направлять его, а теперь и брату с невестой. Потому что знал, что без этого останется с пустотой намного большей, чем чувствует сейчас. Хотя нельзя сказать, что становилось легче. Долгие недели плавания слились в его памяти в сплошной плеск стальных волн океана. Он ловил рыбу, они останавливались у прибрежных деревень, торговались, обменивались товарами и новостями и уходили. Чем дальше они уплывали от Шенга, тем спокойнее становился Би-Хан. По большей части все трое молчали. Фрост не пыталась шутить, Би-Хан не спрашивал ни о чем. Куай Лян лишь неотрывно смотрел на плещущие волны. Порой ему казалось, что он сходит с ума. Присутствие Ханзо чудилось ему везде. Во всполохах костра, в тени, мелькнувшей за деревьями, в отзвуке ветра. Но он знал, что это иллюзия. День, когда они прибыли на родину, не был торжественным. Отец встретил их спокойно, обнял всех троих, во взгляде его читалось облегчение. Казалось, он сильно постарел с момента их последней встречи. Отец был рад тому, что его дети вернулись. Он молча наблюдал за Куай Ляном, за Би-Ханом, и однажды произнес следующую вещь: — Ты слишком похож на свою мать. Куай Лян неоднократно слышал это. Но в прошлом это было укором. А сейчас горьким, скорбным замечанием. Куай Лян не знал, что это значит. Отец больше не пытался называть его слабым или ругать, он просто молчал. А маг воды молчал тоже. Впрочем, долго их спокойствие не должно было продлиться. Сектор вызвал Куай Ляна и Би-Хана к себе, и поднимаясь в его шатер, маг воды осознавал, что сейчас его будут допрашивать. Но что он мог рассказать о плене? О доброте Ханзо? О солдатах, уважавших своего командира, пока тот не погрузился в безумную страсть? Он не знал. Сектор попросил Би-Хана отчитаться о миссии. И тот доложил все четко. Сколько дней потратил, чего добился, как охраняли пленника, какие были цели. А затем Сектор спросил то, из-за чего кровь в жилах Куай Ляна застыла. — Твой брат не раскололся? Не рассказал ничего о секретах Северного племени Воды? — Нет, сэр, — отчеканил Би-Хан. — Он противился воздействию врагов, не поддался на их манипуляции. Он невиновен, — но лицо его было бледным как никогда, глаза потемнели от ужаса. Куай Лян ждал, но Сектор больше ничего не сказал. Командир Лин Куэй казался задумчивым и отрешенным. — Хорошо, — наконец произнес он. — Но мой шпион отправил следующие донесения. Говорят, Скорпион поднял мятеж и был заключен в тюрьму, потому что… — взгляд его стал острым и цепким. — Не захотел передать пленного мага воды своему командованию. Он стал предателем своего народа из-за северянина. Твоего брата. Би-Хан вздрогнул. — Это не имеет значения. Главное, что сам Куай Лян не предавал нас. Манипуляции Хасаши сработали против него, он сам запутался в них. — Возможно, — тон командира был холоден, как лед. — Только я получил донесения не только о предательстве Хасаши. Но и о том, как наш воин, кто должен был по духу и крови стоять за Север, в итоге яростно сражался за вражеского командира. За Ханзо Хасаши. Он не сбежал, воспользовавшись переполохом. Он остался стоять, используя лед для того, чтобы сковать тех, кто пытался заключить мятежного командира под стражу. Я всегда знал, что ты выродок, — внезапно для мага воды Сектор взглянул ему прямо в глаза. Взор его был наполнен ненавистью и отвращением. — Твое предательство не стало для меня неожиданным. Куай Лян молчал, не отводя взгляда. Би-Хан беспомощно переводил взгляд с младшего брата на командира. — Это… неправда, — голос его сорвался. — Ну же, Куай Лян, скажи ему. Ты же знаешь, как все было. Ты не мог уйти сразу. Пришлось замораживать вражеских солдат, а потом они задавили числом. Ведь так? Куай Лян лишь безмолвно смотрел, анализируя обоих. Он чувствовал странное оцепенение. Предатель. Так назвал его Сектор? Но что он мог сказать в свою защиту, если каждое его слово было правдой? Разве не отвечал он на поцелуи Ханзо? Разве не был готов отказаться от возвращения на Север, лишь бы остаться с ним? Тогда он надеялся, что они смогут найти третий путь, отрекшись и от страны Огня, и от Севера, уйдя в Царство Земли как воины-одиночки. — Мой шпион, наблюдавший за всем на пристани, писал, что наш воин кричал о своей преданности Хасаши. Ему нет смысла лгать, Би-Хан. Подумай, почему Скорпион решил устроить бунт против своих. Они оба оказались предателями, — в голосе его сквозило холодное презрение. — Куай Лян не мог так поступить! — яростно выкрикнул Би-Хан. Но Сектор не выглядел впечатленным. Он поднялся, медленно, спокойно. — Возьми этот меч, — он протянул ему церемониальное оружие, лежавшее на походном сундуке. — Очисти свою семью от скверны. Докажи, что ты верный сын своего народа, Би-Хан. Ты ведь помнишь, что я тебе говорил? Помнишь, с каким условием я отправил тебя на миссию? Убей его. Ты должен исполнить условия нашего договора. Куай Лян не мог пошевелиться. Сердце колотилось глухо, отчаянно. Весь мир казался нереальным. То, о чем он не осмеливался спросить, в итоге стало явью. Его худшие кошмары и подозрения обратились реальностью. Но он не осознавал, не мог принять это. — Би-Хан… — прошептал он. Язык заплетался от потрясения. Казалось, будто все его конечности онемели от обморожения. Он больше ничего не чувствовал. Руки брата дрожали, когда он принял меч. Казалось, он сам был ошеломлен. В глазах плескался чистый ужас. Он был парализован. На его лице читалось неверие. Куай Лян вспоминал дни детства, когда брат утешал его, горюющего по матери. Вспоминал дни, когда они смеялись, счастливые, свободные, пусть и всего на несколько часов. Его теплую улыбку. Его облегчение и беспокойство, когда он освободил брата. Но сейчас, в чужом шатре, они оба смотрели друг на друга и не верили собственным глазам. Мир не мог оказаться таким. Куай Лян умоляюще покачал головой, словно отрицая то, что видит. Сектор ждал. Би-Хан не поднимал меч, но и не опускал его. Куай Лян стоял молча, не моргая, ощущая ледяное оцепенение. Что-то в животе сжималось болезненным узлом. — Я… — голос брата дрогнул. — Я… не могу… Я не буду этого делать… Но прежде чем Сектор успел отреагировать, прежде чем сам Куай Лян успел осознать смысл и тяжесть произнесенных слов, в шатер ворвался ветер. Струя пламени ударила в командира, и тот встал в боевую стойку, защитившись стеной льда. Но огонь пробил брешь в щите, и Сектора отшвырнуло в угол. Он застонал от боли, приподнимаясь на локтях. — Предатель! — взвыл он. — Скорпион пришел за ним! Куай Лян в шоке и неверии оглянулся и увидел Ханзо. Он столь долгие недели страдал, тосковал и думал о его судьбе, что теперь все это казалось нереальным. На лице его отразилась инстинктивная, чистая радость. Он жив! Он пришел за ним! Его ноги сами бросились к нему. — Ханзо! — вскрикнул он, и в голосе смешивались боль и счастье, любовь и облегчение, удивление и ошеломление. Ханзо взглянул на него с болезненным обожанием. Глаза его пылали. — Каждый, кто тронет его, будет иметь дело со мной. Я убью любого! И тебя, северянин, прикончить будет лишь удовольствием, — он двинулся к Сектору, что пытался встать и защититься, глядевший на Скорпиона с ужасом и ненавистью. — Нет, — Куай Лян взмолился, хватаясь за локоть Ханзо. — Не надо, прошу тебя. Ханзо остановился. — Здесь тебе места нет. Уходим! Я забираю тебя с собой. Ты последуешь? — Да, — ответ вырвался из самой глубины его души, мгновенно, без раздумий. Впервые за долгое время он ощущал себя живым. — Всегда. Би-Хан в шоке поднял меч, готовый к атаке. — Что это значит? — спросил он. Голос его трескался подобно льду. — Что это все значит, Куай Лян? — Идем со мной, брат. Пожалуйста, — Куай Лян протянул руку. Но Би-Хан медленно, будто не доверяя себе, покачал головой. В глазах его отражалась глубокая, мучительная, безнадежная тоска. — Уходим! — Ханзо рванул его за руку. — Скоро сюда сбежится вся стража. И Куай Лян последовал, в последний раз оглянувшись на брата. Тот стоял молча, не шевелясь, и смотрел на него так, будто хоронил близкого и любимого человека. Куай Лян внезапно осознал значение взглядов Фрост и Би-Хана, что бросали они на него неоднократно после плена, с острой жалостью, будто он был смертельно болен, но еще не знает об этом. Он стиснул руку Ханзо крепче, ощущая знакомое тепло, чтобы не расплакаться от необратимости и безысходности разрыва с семьей. Любовь и горе смешались в сплошную агонию. Метель и вьюга укрыли их от чужого взора. Им предстоял долгий путь. — Би-Хан стоял в разворошенном шатре, не понимая, что делать дальше. Он чувствовал опустошение и неверие. Сектор, командир, которого он уважал, приказал ему убить родного брата. А брат сбежал со Скорпионом, их злейшим врагом. Сектор застонал от боли и приподнялся. Би-Хан ринулся ему на помощь. Тот принял его руку. На боку виднелся ожог. — Надо наведаться к целителям, — командир усмехнулся. — Проклятье. Би-Хан отпустил его и молча протянул меч. Он не знал, что теперь его ждет. Он ослушался приказа, и отныне позор падет на их семью, на Фрост. Отец… он всегда стремился исправить слабость Куай Ляна. Неужели он был прав и с самого начала знал, что с младшим сыном что-то не так, поэтому строгостью и жесткостью стремился изменить его в надежде избежать трагедии? Он не хотел в это верить. Он чувствовал удушье. Его родной брат, человек, которого он любил больше жизни, ушел с врагом. С тем, кто его похитил. Кто его сломал. Он чувствовал, как все в нем рушится на острые осколки. Он был готов принять любое наказание. Потому что нет и не будет уже ничего хуже, чем того, что он пережил сегодня. — Я не буду тебя наказывать, — спокойно и серьёзно проговорил Сектор. — Я… понимаю. Ты не мог убить родного брата. Я должен был учесть это. Мне жаль. Би-Хан смотрел на него с изумлением. — Но ты сам видел, что произошло. Мы оба не сошли с ума. Хасаши пришел за ним. Как демон за своей добычей. Я во всем оказался прав. Би-Хан не мог оспорить его слова. Тяжелой могильной плитой наваливалась на грудь правда. Лицо брата, сияющее от молитвенной, болезненной радости. Почти животное облегчение от вида Ханзо. Его настойчивые уговоры отыскать вражеского командира, увидеться с ним. Его тоска и апатия все эти долгие дни после плена. Его безумие, когда они с Фрост боялись, что он сбежит и попадет в беду, когда пытались понять, как облегчить его состояние. Куай Лян не вернулся прежним. Хасаши сломал его. Слезы в его глазах, боль, тоска, паранойя, бессонница, отсутствие интереса ко всему, кроме судьбы собственного похитителя. С его психикой творилось что-то неладное, плохое, неправильное. Они так боялись, что это все окажется необратимым. Они с Фрост лишь надеялись, что если не будут активно сопротивляться, если тот увидит, что ждать бесполезно, то это принесет покой истерзанной душе брата. Взгляд младшего брата разрывал им обоим сердце. Они так ждали возвращения в родные земли. Их последней надеждой было то, что прежняя обстановка исцелит его раны. Но теперь и это все рухнуло в пропасть. — Скорпион хитроумный манипулятор. Он раскалывал своих пленников, не применяя пыток. Но все они рано или поздно говорили, — тон Сектора был торжественным, но сочувствующим. — Твой брат… не смог этому противостоять. Хасаши переплавил его волю. А потом забрал свое. Твой брат… это уже не он, а сломленная и зависимая тень. Би-Хан опустил голову. Слова попадали прямо в сердце. Тень. Брат и вправду превратился в тень себя прежнего. Болезненная, ненормальная привязанность к собственному мучителю. Его отсутствующий взгляд. Его молчание, немой печатью скрепляющей уста. Он больше не улыбался, не смеялся, не проявлял исконного и неискоренимого любопытства к миру. Он ничем не напоминал того, кем был до плена, заботливого, доброго, пусть и немного отрешенного от мира, но живого. После освобождения он лишь функционировал. Пока не явился Хасаши. Его брат навсегда остался в том плену. Вместо него они освободили призрака. — Я не буду наказывать тебя, — повторил Сектор. — И не позволю остальным осуждать вашу семью. Случилась… трагедия. Такое бывает. Скорпион всегда был смертельно опасен. Он демон и разрушитель. Сегодня мы увидели тому очередное подтверждение. Растерянность в груди Би-Хана уступила место глухой подсердечной ненависти. Это Хасаши забрал у него брата — сначала похитил его тело, а потом поглотил его душу. Он сжал кулаки, и лед треснул между его пальцев. — Мой брат умер в плену. Это Хасаши виноват во всем. Он сломал его, а затем убил. Если он снова попадётся мне на глаза, я прикончу его. Сектор улыбнулся. — Мы убьем его вместе, Би-Хан. И ощущение потерянности сменилось принадлежностью. Он оставался верным сыном Севера. И он будет служить со всей самоотдачей. В надежде однажды убить Скорпиона. За тот несчастный взгляд его младшего брата, когда он неотрывно смотрел на волны. За то, что навсегда сломал его.