Линия сердца

      Лежать вот так каждый вечер после ужина в объятиях друг друга на диване было... Тепло. Сакура всегда прижималась, и конечности переплетались невообразимым клубком. Места на диване не хватало, и приходилось лишь плотнее льнуть друг к другу, чтобы не упасть. Обоих это всегда устраивало.       Обычно она мягким, сдержанным голосом рассказывала, как прошёл день, какие интерны молодцы, как много ей нужно делать бумажной работы и как жаль, что она стала главой хирургии, ведь теперь из-за обилия бюрократии пришлось приостановить собственную практику. Иногда спокойствие прерывалось рассказами о вопиющих случаях отказа пациентов от операций или, что хуже, слишком позднем согласии, и тогда голос звенел ярче, отдаваясь вибрациями в груди.       Нередко случалось, что Сакура, убаюканная родным запахом и теплом, засыпала прямо в объятиях, и тогда приходилось брать себя в руки, чтобы оторваться от аромата её макушки, гладкой бледной кожи и едва ощутимого стука сердца, чтобы нарушить их покой и отправить спать в более подходящее место.       Сегодня уют был особенным. Рассказ был больше похож на заливистый щебет, чем на шорох листвы. Ей довелось познакомиться с главным спонсором проекта для нового отделения, кажется, психиатрического. Пальцы сами собой наглаживали её плечо, выводя бессознательные беспорядочные узоры, пока Сакура распалялась всё больше. Им необходимо разрабатывать другие ветви медицины, не только инвазивные, ведь работа с мозгом и сознанием шиноби – это коренное решение для очень многих проблем. Не удалось сдержать улыбку, представляя, как она пытается затащить в новое крыло под предлогом тестирования оборудования, а на деле задумала починить старые травмы. Рассмеялись оба. Получил пинок ногой.       Она снова рассказывает о спонсоре. Субикава Кенджи, гражданский. Скромно, но со вкусом одет, коротковатая тёмная стрижка, очки в тонкой чёрной оправе. Вежлив, учтив, с отличным чувством юмора. Сходили выпить кофе, он заплатил, хотя идея была её. Намокли под дождём и сохли в её кабинете. Никакой работы не сделала. Вместо раздражения слышно... Шутливость? Восторг? Увлечение?       Внутри всё похолодело и застыло, и пальцы оторвались от шелковистой кожи, чтобы не отнимать лишние ресурсы у обдумывания.       Щебет стал лишь фоном, а мысли беспорядочно заметались. Пришлось даже сознательно контролировать дыхание и сердцебиение, чтобы не волновать её раньше времени, она и так уставшая всегда после смен. Но откуда взялась эта симпатия? У Сакуры ведь всегда был... Типаж. Шиноби, с загадками во внешности или судьбе, можно сразу оба. И, вроде, обсуждали, что темноволосые в прошлом. Или это не работает, если внезапно в её жизнь врывается обаятельный гражданский? Сакура ведь столько сокрушалась, какие они нытики, как мало в них выносливости и как они не способны без недовольной мины перенести ни одного укола.       А вдруг она действительно увлечётся?       И что с того? Какаши не вправе её удерживать. То, что они встречаются три года, ни к чему её не обязывает. Они и так затянули с выяснением их обновлённого статуса отношений, словно долго присматривались друг к другу, пытаясь сморгнуть остатки былых уз "учитель-ученик".       Вполне возможно, что она остыла. Он где-то слышал, что первый кризис в паре как раз наступает примерно в это время. И возможно, что устала. Вечно вытягивать из него романтические действия, ждать первых шагов после неоднократных намёков, перебарывать своё желание целоваться или хотя бы идти в обнимку на публике.       Потому что Какаши сам себе не мог позволить ничего. Он слишком много терял, чтобы без долгих ночей раздумий сделать хоть шаг навстречу счастью. Слишком много смерть выхватывала у него из рук в тот самый момент, когда начинаешь ощущать надежду и хоть на одно мгновение отпускаешь бдительность. Все, кого он терял, оставляли зияющую дыру в сердце, и было страшно признаться, что попытка построить отношения с Сакурой была принята из самых последних крупиц надежды.       На ум вдруг пришла размытая картинка из детства. Отец сидел у окна и смотрел в пустоту незадолго до… Ухода. На лице его читалась такая же болезненная тишина, от которой Какаши смог отвернуться, когда они стали встречаться с Сакурой.       До зубной боли он ею дорожил. Всегда переживал и не мог унять учащённое сердцебиение, если она задерживалась и не могла об этом предупредить. Бродил по кухне, готовил ужин из излишнего количества блюд, расправлял невидимые складки на обивке дивана. Не выдерживал и срывался из дому, повторяя стандартный путь Сакуры домой с обратного конца. К слову, эта рутина мало менялась, если ей всё же удавалось вырваться из аврала и отправить послание бумажным цветочком лотоса на лапке ястреба.       Все такие послания он аккуратно расправлял, запоминал текст наизусть и хранил в прикроватной тумбочке.       Сначала Сакура злилась и переживала, что Какаши не мог афишировать их отношения. Спустя неделю им удалось на этот счёт переговорить, и она, его светлая, всепрощающая Сакура, всё поняла. Их любовь – это их любовь. Никому больше о ней знать не обязательно. Тем более что из-за сожительства и уговоров девушки пришлось чаще ходить на миссии («да развей ты голову, чего в домохозяйку играть! У тебя должны быть свои увлечения, Каши!»), а любые привязанности, о которых мог разузнать враг, обязательно становились уязвимыми местами. Подставлять её под удар хотелось меньше всего на свете. Даже если она остыла.       Даже если он перестал быть ей нужен.       Вдруг она подорвалась, чуть развернулась, чтобы была возможность взглянуть в глаза, и вопросительно подняла бровь. Там, где только что была её щека, занял место вечерний холод непротопленного дома. Видно, он пропустил какой-то вопрос. На её лбу проступила морщинка усталости, которую он обычно нежно целовал, пока Сакура засыпала.       Сейчас, погрязнув в сомнениях, Какаши не мог не то что переспросить, даже просто виновато улыбнуться.       Немного раздражённый вздох. Тихая, спокойная ремарка о том, что он снова выпал. Зелёные глаза горели как-то по-особому, и определить настроение удавалось в очередной раз плохо. Вина снова запустила тонкие цепкие когти под рёбра, заставляя внутренности плавиться от холода.       Откуда-то нашлись силы рвануться к ней и крепко заобнимать в ответ, хотя она страшно не любила быть зажатой и бессильной. Отпиралась с привычным усердием, но уязвлённому сознанию чудилось, будто яростней и ожесточённей. Мягко предложил в макушку идти спать.

***

      …Естественно, чтобы просто лежать рядом, буравя взглядом потолок, вслушиваясь в её мерное дыхание, по ощущениям, уже несколько часов. Без картинки её настоящей перед глазами всё сложней было держать в памяти не искажённое недовольством и безразличием лицо. В тишине оглушительно громко стучала в висках мысль, что кто-то более простой, более доступный, хоть и не в её вкусе, так легко отыскал в её сердце себе место.       Какаши знал, что обвинять Сакуру в ветрености было всё равно что наречь Наруто самым бесхребетным шиноби. Её преданность Саске – слепая, упрямая, всёпоглощающая – заставляла его испытывать неловкое восхищение. Он узнавал в ней себя, в умении хранить верность призракам. Эта странная общность и стала тем семенем, из которого выросло нечто большее, чем просто симпатия наставника.       Чем дольше он думал, тем странней и нелогичней ему казалась симпатия к этому Кенджи.       Тем необъяснимей ему казался его собственный союз с Сакурой.       Может, они вообще друг другу не подходят? Старые мысли, запихнутые на самые дальние полки сознания, рассыпались и заполнили собой всё пространство в голове. Он всегда был вторым, запасным вариантом. Сакумо не мог дарить любовь рано ушедшей жене – и дарил её сыну. Он был старше, но чувствовал себя не на своём месте в семье Минато задолго до рождения Наруто. Он был во многом лучше Саске, но Сакура была в неведении достаточно долго, чтобы мысли начали сжирать изнутри. А сейчас он проигрывал какому-то смазливому джентльмену, потому что того сквозняком задуло в окно случая. Он не присутствовал рядом незримым хранителем половину её жизни.       Получается, дело было в нём, а не в Сакуре. Известно, что нельзя доверять своим мыслям, если на часах за полночь. Но никто не рассказывал, что делать, если время суток на них никак не влияло. Мысли почти всегда были такими. И как бороться с выводами о том, что ты не заслуживаешь счастья в собственной жизни? Очевидно, что самый эффективный способ – просто привыкнуть к вечному жужжанию на подсознании и действовать вопреки.       А когда сил действовать не оставалось, просто слушать эти мысли, ни за что не озвучивая, ведь сказать значит обременить. У Сакуры полно забот. И, кажется, намечается новая личная жизнь.       Какаши прекрасно умел быть тенью. И он готов был делать что угодно, лишь бы видеть, как лепестки вишни наливаются радостью жизни, обретая цвет. Всё равно, откуда за этим наблюдать: из укрытия или глядя прямо в глаза. Веки постепенно наливались долгожданной тяжестью, а шум в голове постепенно утихал.       Удалось провалиться в чуткую дрёму, вынырнув синхронно с Сакурой под звуки мерзкого будильника. Судя по такому же тёмному небу в окне, сна было на пару часов.       Закрутилась отточенная утренняя рутина. Он ответственен за завтрак, она за сборы. Жареный рис с яйцом и авокадо проворно исчезал с её тарелки, и на ещё помятом после сна лице постепенно появлялись следы удовлетворения. Сакура пахла душем, завтраком и зелёным чаем, когда целовала на прощание. Внезапно, несмотря на позднее время выхода, она положила руку на щеку и как-то пронзительно посмотрела в глаза. Обычно хотелось зажмуриться и втереться в ладонь, наслаждаясь прикосновением.       После вчерашнего окатило страшной догадкой, что она запоминает последние моменты нежности.       Нет. Нет-нет. Пожалуйста, нет. Каждое подтверждение воспалённой теории ударяло заточенным кунаем прямо в грудь. Отчего так больно? Разве не закаляешься со временем?       Наверное, боль была такой невыносимой потому, что он наконец позволил себе в ней признаться. Все крупицы доказательств, которые он с таким страхом выуживал из её слов и взглядов, вели в один и тот же тупик – к правде, которую он так отчаянно пытался отрицать. Пелена отчуждения спала, как открывающийся занавес, и Какаши обнаружил себя на распахнутом крыльце, где холодный ветер лизал босые ноги, задувая в дом посеревшие лохмотья листьев.       В планах было забыться в выученной почти наизусть книге, растянувшись на диване, но реальность всё отвлекала. Чтобы забить мозг чем-то посерьёзней, пришлось отдраить чуть не до блеска пол, пройтись по плитке в ванной, перестирать, развесить и отгладить бельё, затем сходить на рынок за ингредиентами к ужину и начать готовить. Утопить себя в рутине. Чтобы было не прикопаться. Доказать, что ещё полезен и нужен, или отгородиться от сложных разговоров, он и сам не знал.       Сегодня был сокращённый день, и Сакура вернулась раньше, чем вскипела вода для сомена. Предложила помочь, коротко обнимая в приветствии. Пусть отдыхает, сегодня был большой день. Рассказ о нём как раз сейчас нежно разливается по кухне. Нож над дайконом замирает в инстинктивно сжатом кулаке, когда речь заходит о Кенджи. Даже не о нём, а о психиатрическом крыле. Она что, избегает этой темы?       В очередной раз в животе что-то ухнуло и разбилось.       Заметила. Спрашивает. Что-то про слишком частую стирку и отполированные половицы. Что-то про переживания и измождённый вид. Нужно переключить внимание на сомен. Или соврать.       Ками, что он творит. Сердце вырывалось из груди, когда руки обвили её талию, а губы накрыли её. Вовсе не от предвкушения близости, а от ощущения, что он сам себя поймал с поличным. Затыкать проблему поцелуем, вот уж поистине достойное избранника Сакуры решение. Дыхание участилось, руки заскользили свободнее, и Какаши уже почти полностью был готов раствориться в ощущениях и забыть обо всём, лишь бы находиться всё время в тепле её объятий. Но вода вскипела, с резким шипением проливаясь на раскалённую конфорку, возвращая в реальность, где всё, что он может, – это остаться в её памяти домохозяйкой, уже даже не идеальной.       Где всё, на что он способен, – разрушать всё и вся, с чем контактирует. Порой казалось, что внутри него со временем разрослась гниющая чёрная воронка, которая способна только вытягивать силы из всего, к чему он прикасается. И именно из-за этого он так долго не хотел подпускать к себе, в свою душу, Сакуру. Она была чиста и светила силой так ярко, что перехватывало дыхание. Его тянуло к этому теплу, как замерзающего к костру, но он помнил: он — пепел, и его участь — лишь засыпать пламя.       Скорей всего, с другим она светилась бы после трёх лет отношений так же ярко, как в первые месяцы. Но не с ним. Он видел, подсознательно на протяжении многих месяцев, отмечал, как зелень нефрита в её глазах постепенно гаснет, а кожа теряет розоватый оттенок. Вот оно, влияние Какаши Хатаке на дорогого ему человека. Не последнюю роль в этом сыграло и желание самой Сакуры работать денно и нощно в больнице. Но, скорей всего, другой бы ей просто не позволил себя изводить.       А Какаши больше не хотел авторитаризма и нравоучений в их отношениях. Хватило в первые деньки Седьмой Команды. Сакура умная, сильная, самостоятельная девушка, так он себе объяснил. Пусть делает как знает лучше. Кто как не ирьёнин в курсе последствий выматывающей работы.       Кто как не она в курсе, что не хочет находиться больше рядом с вампиром чакры, не способным к борьбе с собой за их общее счастье.       Может быть, она всё же передумает, если Какаши исправится и сделает давно откладываемые дела по дому. Помоет оконные рамы, вытрет пыль с самых высоких полок, найдёт давно потерявшуюся удобную резинку для волос. Нужно хорошенько перетряхнуть шкафы, там наверняка завалялось что-то, что можно выбросить. Или отдать в приют, учреждённый Седьмым, тем, кому старые пледы и носки нужнее. Сакура очень радовалась, когда узнала, что в Конохе больше не будет потерянных беспризорников, наверняка ей понравится идея их порадовать пожертвованием.       Уже за готовкой ужина, состоявшего из всех её самых любимых блюд, пришло осознание, что за делами необходимость поговорить и всё разъяснить приглушалась. Он ощущал себя старой марионеткой, с неохотой подчиняющейся импульсам чакры могучего, страшного и неизвестного кукловода. Всё шло как-то автоматически, как давно отработанные построения и боевые тактики. Отношения были в кризисе, и, тем не менее, куда-то двигались, как по проторенной колее. Как долго они с Сакурой смогут молчаливо наблюдать за тем, как по его вине всё рушится?

***

      Она снова задерживалась, и к привычной тревоге за безопасность девушки примешивалась мерзкая, липкая и холодная догадка, что на самом деле Сакура просто разговорилась с новоиспечённым спонсором на пороге больницы.       Он не хотел идти проверять.       Ветер ворвался в прихожую, и она шумно выдохнула, разуваясь. Устала. Внимательный взгляд отметил, как утомление сменилось радостью и предвкушением, когда её носик среди ароматов кухни уловил любимый десерт. Какаши бы что угодно отдавал, лишь бы видеть эти горящие глаза.       Она быстро прошла в кухню, чтобы обнять, но взгляд зацепился за что-то в коридоре. Сакура остановилась и нахмурилась, затем прошла в гостиную и провела пальцем по самой верхней полке, до которой могла дотянуться.       Когда она повернулась лицом, света как не бывало. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она в курсе происходящего. И уж точно не следовало думать, что недовольство вызвано плохим качеством уборки. Сердце билось под рёбрами гулко и где-то далеко, словно через силу, на удивление уже даже не ускоряя темп в преддверии тяжелого разговора.       Подошла. Руки в боки, взгляд исподлобья. Серьёзный, но не слишком. Может, ещё не всё потеряно, и она просто отшутится.       Она просто не знает, как сказать о разрыве. Не понимает, что делать с непробиваемым молчанием в ответ, и выражением лица выдаёт истину: ей тут плохо. В пустом желудке что-то ядовито разлилось, ноги отяжелели и не слушались команды отстраниться, когда она снова – второй раз за день – нервно положила руку на щеку. Зелёные глаза горят необычно ярко в полумраке, и одна маленькая мыслишка, что ей всё же хочется остаться и помочь, пробегает на задворках сознания.       О нет, Сакура, нам не нужно говорить. Ты ведь и так всё знаешь. Что значит напрягает чистота? Пожалуйста, пойдём просто поужинаем. Тревожишься за меня? Всё будет отлично, как было всегда, я справлюсь. Мне тоже порой интересно узнать, что творится в моей голове. Но туда лучше не лезть. Твоему свету вообще лучше не касаться меня, всё же те задушенные пару лет назад мысли были верны. Я вижу во взгляде, как ты жалеешь. О том, что случилось между нами, о том, как долго это длилось. Ещё хуже видеть жалость. Это последнее, что нужно для спасения наших отношений.       Быть жертвой, обузой, грузом, объектом жалости, целью спасения. Это просто ненавистно. Неужели она не понимает, что с ним ей ничего не светит? Столько раз он переступал через себя, позволяя им обоим исправлять ошибки, что он допускал. Столько раз чувствовал вину и то, что попросту не достоин. А Сакура раз за разом стремилась его вытащить из ямы собственного унижения и ненависти. Он позволял только потому, что не видел других кандидатов, способных её осчастливить. Сейчас…       Похоже, Какаши сам смирился с тем, что их отношения гиблое дело.       Тёплые родные пальцы покинули кожу, оставляя холодок одиночества. По мере того, как они отдалялись, между ними разверзалась пропасть. Одновременно метафорическая и осязаемая. Никак не поможешь. Ничего не исправишь.       Она срывается на крик. В красивых глазах стоят уродливые слёзы. Руки яростно жестикулируют. Просит услышать, что они всё решат вместе, что нужно просто во всём разобраться, что она запрещает убираться и возиться в саду. Почти умоляет в очередной раз признаться, что случилось. Больно, с надрывом в голосе, просто в качестве догадки, называет всё подряд: сезонную депрессию, кризис среднего возраста, её вечную загруженность на работе, а за ними – имя спонсора. Видимо, по особому вкусу тишины на языке в ответ понимает, что попала в больную точку.       Брови взметнулись, лицо исказилось неверием. Обкусанные губы пытались ухватить воздух, глаза судорожно скакали по серому лицу напротив. Она пыталась что-то осмыслить и озвучить. Всё, что разбавило свинцовые пары тишины, – тяжёлый, долгий, болезненный и дрожащий выдох.       Зелёные глаза, ставшие почти прозрачными после слёз, спрятались под опущенными ресницами. На щеках в полумраке коридора блестели дорожки. Она развернулась в направлении спальни и тихо произнесла:       — Пахнет очень вкусно, возьму с собой завтра на обед. Спасибо, что приготовил. У меня… что-то нет сил сегодня, голова болит и аппетита нет. Не задерживайся за чтением, пожалуйста. Доброй ночи.       Сквозь шум в ушах донёсся щелчок двери в спальню.       Она идёт спать. А он нет. Он испортил ей аппетит и вечер. У неё от его выходок болит голова.       Ощущения были, словно по самую макушку накрыло прибойной волной. Шум сменился на неприятный писк, а в области желудка ныло так, словно его вырвали голыми руками. Тёмный коридор не удавалось держать в фокусе, и он плыл и размывался перед глазами.       Он ей физически только что навредил, даже не инициируя никакого тактильного взаимодействия.       Это непозволительно. Такое не прощают, с этим не живут. Это конец.       Конечно, завтрашнее утро пройдёт как обычно, и он снова сможет показать себя полезным в быту. А вечером…       Всё случилось, как он и предполагал. Время с их разговора до её возвращения домой растянулось и одновременно сжалось. Вся ночь, утро и день прошли как в тумане. Надоедливые изнуряющие мысли сновали кругами и стёсывали слой за слоем внутри черепной коробки. Пару раз мерещилось, что руки в крови. Вернулся этот старый заскок, видимо, на фоне появившихся проблем и усилившегося недосыпа. Наверное, так он всё светлое время суток и простоял у умывальника в прострации, накручивая счёт за воду. Ничего, коммунальные услуги на нём, деньги не проблема.       Раньше тишина в доме по возвращении Сакуры была тёплой и уютной. Раньше хотелось быть рядом и слушать бесконечные рассказы о прошедшем дне, вдыхая запах родного тела. Теперь это стало невыносимо. Молчание было наполнено сотнями ядовитых прозрачных игл, которые словно впивались в кожу, когда они с Сакурой приближались друг к другу – намеренно, когда она по привычке потянулась за сдержанным приветственным поцелуем, или случайно, пока Какаши раскладывал по тарелкам ужин и сновал вдоль столешницы.       Он не смог заставить себя съесть ни кусочка. Сакура молча закончила со своей порцией раньше и, не дожидаясь его, скрылась за дверью в спальню.       Когда оттуда стали доноситься шорохи сборов, по спине прошла волна вязкого холодного пота. Какаши очень редко боялся. Сейчас то, что сковало и тисками держало в оцепенении, было ужасом, неприкрытым, дробящим ослабшие кости.       Вот так просто? Она уходит? Не попробовав выйти ещё раз на контакт, не упёршись в оптимизм? Не то чтобы на этот раз что-то бы изменилось. Просто это… было не в духе Сакуры. По крайней мере, той Сакуры, которую он знал и любил, и той, что любила его в ответ. Видимо, за эти пару дней не только он претерпел большую эволюцию в мышлении, раз он не может её прочитать, узнать и понять.       Казалось бы, Сакура не умирает по его вине. Она лишь уходит, чтобы обрести новое счастье, не гнилое и не кровоточащее изнутри. А ощущение было, словно у него из пальцев в очередной раз ускользает жизнь того, кого он не смог защитить. Иногда даже казалось, что кровь на руках – её, пусть и метафорическая. Он искренне пытался отгородиться от сравнения её ухода со смертью, но демоны кричали громче и настойчивей, заглушая всякий тонкий голосок надежды и здравого смысла.       Он верил, что молчанием тоже оберегает Сакуру. И она пошла у него на поводу. Он не стал слишком давить в поисках правды насчёт Кенджи – и она тоже не стала узнавать, что так сильно гложет Какаши. И правильно. Чем меньше она будет с ним взаимодействовать, тем целее будет, тем ярче будет светить всем остальным. Последняя их стычка прямое тому доказательство.       Слушая шорохи в спальне, глядя сквозь, а не на тарелку с ужином, Какаши осознал, каким монстром по сути является. То, что казалось ему чёрной дырой в груди, за считанные дни под напором мыслей разрослось и материализовалось во что-то живое, дрожащее и склизкое, рычащее и раздирающее все внутренности.       Внезапно воцарилась тишина. Сборы кончились. Но Сакура не спешила выходить из комнаты.       Он успел подумать, что ему показалось, что она просто решила перебрать вещи сама, чтобы отвлечь себя от гнетущей атмосферы в кухне.       Но дверь открылась, и девушка упруго зашагала в коридор с небольшой походной сумкой наперевес, какую всегда брала с собой на небольшие миссии длиной в пару дней. Она уже и смотреть на него не может, так старательно упёрлась взглядом в обувь. Даже псу понятно, что в этот раз никакой миссии нет. И даже не объяснится? Хотя бы не попрощается?       Она накидывает дорожный плащ и наконец смотрит в глаза. Он и сам не помнит, как оказывается рядом, запечатлевая в последний раз во всех деталях черты лица, пусть напряжённые и посеревшие. Нефрит просто неописуемо сияет, и становится ясно, что она на грани слёз. В груди что-то вскипает от понимания, что она сожалеет.       Скорее всего, она уже поняла, как много времени потратила впустую, как много возможностей построить нормальную жизнь с кем-то простым, открытым и понятным упустила. Осознала, что лучше бы им никогда было не нарушать субординацию, просто оставшись друзьями.       Тонкая кисть протягивается к нему ладонью вниз, и, словно по наитию, он выставляет под неё ладонь. Туда невесомо опускается шершавый и угловатый предмет, и внутри всё замирает. Ему не нужно ни щупать, ни смотреть, чтобы понять, что это.       Его смелая, сильная, совестливая Сакура даже не может попрощаться с ним вслух. Оставляет ему послание в последнем драгоценном цветке лотоса. Чтобы, когда всё поуляжется и заживёт, он смог спокойно прочесть, выгравировав их последний момент в памяти. Развернуть цветок, трепетно разгладить, как делал со всеми предыдущими посланиями, и сложить в прикроватную тумбочку.       На её шее и щеках горит румянец сдерживаемых слёз, плечи слегка подрагивают, но она больше не смеет смотреть на Какаши и просто выходит из дома.

***

      В голове бездонным эхом раздавались удаляющиеся шаги. Дом весь почернел и как-то посерел, хотя в нём всё так же горел тёплый свет. Внешнее спокойствие интерьера по-особому контрастировало с рёвом в душе. Или в том, что от неё осталось.       Он не помнил, как оказался на полу на коленях, бережно сжимая в руках лотос. От входной двери тянуло ноябрьским холодом, непрошенно напоминая об уходе из его жизни последнего света, последнего весеннего цветка. Как давно она ушла? Час, три часа назад? К горлу то и дело подкатывал горячий ком, то ли из слёз, то ли из пустой рвоты.       Доизбегался. Отчего так больно и пусто? Отпустил ведь, хотел как лучше. Но, оказывается, когда много лет живёшь второй половинкой, ею и для неё, становится невозможным остаться наедине с собой. Столько лет удавалось игнорировать ту темноту, ту мерзость, что жила в нём и питалась всеми неудачами, именно благодаря Сакуре. Сейчас… Не получалось отыскать в себе ни крупицы света, ни одной причины, по которой он был нужен. Всё словно высосало из него сквозняком, пролетевшим, когда за девушкой закрывалась дверь.       Время, судя по освещению, перевалило за полдень, когда удалось подняться на ноги и пройти в ванную. Машинально, на автомате, разделся и принял душ, долго стоя под горячими струями в надежде смыть с себя липкость одиночества и непрошенных чувств.       Когда впервые за пару дней встретился со своим отражением в запотевшем зеркале, то не узнал себя. Взгляд чёрный и какой-то дикий, лицо в морщинах, словно постаревшее. Пришлось даже нахмуриться, отмечая синхронность движений, чтобы прогнать ощущение, будто на него смотрит кто-то чужой.       Но это был он. Уродливый, снаружи и внутри, искорёженный судьбой и внутренними демонами. Монстр во плоти, которому под силу было одним только молчанием разрушить трёхлетние отношения с самым родным человеком на планете. Обычно такого рода червоточины он топил в телесном контакте – объятиях, поцелуях, фрикциях и стонах. Но Сакура ушла. Её больше нет, и как бы он себя ни вёл, что бы он ни делал, она не вернётся.       Он остался совершенно один. Бродячий пёс. Сам того не осознавая, обнаружил себя идущим по промозглому холоду в сторону центра. Пряный запах тлеющей листвы приятно щекотал ноздри, а серая дорога, размалёванная безобразными лужами с разжиженной грязью, неприятно напоминала его жизненный путь. По сторонам не глядел: не хотел встречаться взглядом с жаждущими поздороваться с Шестым-сама, со старыми товарищами по команде, – вообще ни с кем. Обычно так и делал, уткнувшись в книгу, однако где-то её забыл. Когда окажется дома – если окажется, – надо будет поискать.       Ноги уткнулись в какую-то лестницу. Призрачно знакомый гранит, словно из позапрошлой жизни. На сандалии с открытыми пальцами, посиневшими от глупости и импульсивности решения прогуляться в таком виде в ноябре, падает тёплый розовый свет. Как не своё, тело движется мотыльком в сторону стеклянных дверей. Голову прошибает осознанием, что он входит в дом удовольствий.       Истинный монстр. И суток не прошло, как инстинкт потянул утопить горе в снятом за деньги теле. Даже мысли не возникло, что Сакура может вернуться, остудив пыл эмоций, и попробовать разобраться в ситуации ещё раз.       Ну и пусть себе возвращается. На обычно не выразительном лице, закрытом маской, будет буквально выгравировано, какой он мудак и изменник, бессмысленная гора мяса, которая чувствует лишь то, что она гниёт.       Когда грудь и шею оплетают умелые руки, грязное воспалённое сознание подсказывает, что монстру стоит вести себя подобающе. Отдаться темноте, вложиться, излиться в шлюху без остатка. Может быть, так получится почувствовать проблеск удовлетворения. Хоть какого-то света, пускай сиюминутного проблеска, хоть крупицы радости, пускай тусклой вспышки. Они всё равно никогда не будут сравнимы с тем, что была способна дать Сакура.       Падение от толчка смягчают шёлковые простыни удушающе алого цвета. Глаза застилает дымка, в воздухе пахнет жасмином так сильно, что кружится голова. Нежная ладонь наглаживает полумягкую эрекцию сквозь ткань штанов. Вскоре одежда куда-то исчезает, а красиво накрашенные губы стирают помаду о плоть, которая должна бы быть чувствительной, но отзывается мало. Приходится добавить силы и власти, впившись пальцами в шею.       Заметно, как спутнице это не нравится. Лицо некрасиво кривится, подведённые серые глаза смотрят с плохо скрываемой обидой, но она податливо продолжает. В чём-то они похожи, мелькает в голове. Оба действуют не так, как хотят, а так, как должны в связи со всеобщими ожиданиями. Вскоре она сама вырывается из хвата, предлагая сменить вектор их ласк.       Встаёт на четвереньки, завораживающе, по-кошачьи, прогибаясь. Приглашает пристроиться сзади, чтобы они оба не видели лиц друг друга. Член входит не очень гладко, тёплая влага обволакивает, но не приглашает. Её пальцы комкают простыню, его – плоть бёдер. Стоны поначалу кажутся утрированными и фальшивыми, так что приходится поддать силы толчкам, чтобы было реалистичней. Когда первые проблески удовольствия затмевают разум, мысли прорезает устойчивое осознание, что всё здесь чужое. Округлость бёдер, сталкивающихся с его, женская теснота, цвет кожи, тембр голоса. Даже позиция. Они никогда не снисходили до животного совокупления по-собачьи.       Тем лучше. Проще сосредоточиться на том, что он это делает наконец для себя, а не для неё. Проще соответствовать той черноте, что словно всё время была с ним и всё подначивала на разрушение. Проще быть человеком, которого никогда бы не полюбила Сакура.       Сердце заходится в бешеном ритме, перед глазами пляшут звёзды, и замечания о том, что он слишком грубый, поглощает волна смазанного и горького, словно выстраданного оргазма.       Она никогда его не простит. И никогда не вернётся.       На улице стемнело, но рефлекторно дорога домой сама выстилается под ногами.       Дом омерзительно пахнет уютом. Тепло, затхло, с ноткой сладкого бобового супа, которому она всегда так рада. Была рада. Тишина такая застылая и осязаемая, что кажется, будто можно войти в неё и просмотреть от начала и до конца все воспоминания.       Руки снова в крови, и он снова в ванной у раковины с текущей водой. Голубой свет заставляет палитру казаться не красно-алой, а зеленоватой и грязно-коричневой. Наверное, это уже даже не кровь, а та гадость, что тянет в груди каждый раз, когда мысли делают очередную петлю к Сакуре.       Взгляд сам поднимается к зеркалу, просто чтобы отметить, что лицо стало ещё хуже. Искажено словно изнутри. А в эмоциях и ощущениях – пустота. Громкая, пронзительная, бездонная. Она должна была, обязана была уйти, уступить место удовольствию, целостности, да чему угодно. Даже ненависти к себе. Но сил ни на что, в том числе на злость, не осталось.       И ноги сами подкосились, когда на столике в полуосвещённой гостиной взгляд выцепил острые графичные лепестки лотоса. Её прощание.       Даже сейчас между ними была колоссальная разница. Последним словом она оставила ему выверенные, наверняка нежные, слова. А он – разрушительное молчание. Сжёг последний мост между ними в алом огне простыни.       Чудовище. Если бы кто-то сейчас окликнул его Шестым-сама, он бы громко рассмеялся в ответ. Глава деревни, образец для подражания будущим шиноби!       Куча тлеющей плоти, утопающая в грехах. Сакура правильно сделала, что ушла. Призраки уже погибших людей кружили и накаляли атмосферу словно заново переживаемым разочарованием и чувством предательства. Они уже ушли из его жизни, но продолжали издеваться, и их голоса звучали всё громче, сливаясь в сплошной ком какофонии.       Дрожащие пальцы подобрали лотос. Ему, наверное, вообще не стоило жить. Никогда не стоило бороться со смертью и с мыслями об уходе. Таким правильным казалось сейчас решение отца. Нужно было при первой же возможности пойти по его стопам, не набирая багаж из знакомств, подвигов и званий, не обрастая эмоциональными связями и всё новыми травмами.       Тишина в доме наконец-то обрела смысл. Он понял, что это не отсутствие звука, а окончание шума. Прекращение борьбы. Он посмотрел на бумажный цветок в своей ладони. Слишком хрупкий для этого мира. Слишком чистый и идеальный для его рук, даже слегка помятый.       Смысла в том, чтобы его развернуть и прочитать, не было никакого. Какая разница, что там? Всё уже было сказано без слов, когда за Сакурой закрывалась дверь.       Зачем он нужен, если он один? Зачем в стране, где воцарился долгожданный мир, нужен элитный джонин-убийца? Зачем нужен сенсей, чья команда давно превзошла его по навыкам, славе и заслугам? Зачем нужен Какаши, если от него ушла Сакура?       Он не знал ответов. И впервые от этого было… никак. Ни страшно, ни злостно, ни весело. Пустота захватила всё тело и незримыми нитями дёргала за конечности, заставляя доигрывать роли.       Бессильно упасть в кресло. Нащупать в неудобной сумке на ноге крохотную капсулу. В очередной раз взглянуть на оригами и усмехнуться ироничному факту, что такой всеобещающий, несущий мир и надежду цветок может в умелых руках становиться смертоносным оружием. Насладиться тишиной и недвижимостью воздуха, словно застывшего в предвкушении.

***

      Ей просто нужно было проветриться. Атмосфера гнетущего молчания буквально душила. Никогда не было так тяжело выудить из Какаши информацию о том, что случилось. Следовало предусмотреть, что даже спустя три года их отношений, казалось бы, поборов всех демонов и призраков, он может выпадать из колеи безопасности и устойчивости.       Решение собраться и уехать на пару дней было вызвано не столько невыносимым молчанием, сколько пришедшей на ум догадкой. Какаши научился кричать о помощи, но только через акты саморазрушения, и молчание было одним из них. Сакура давно догадывалась, что есть вещи, о которых он никогда не упомянёт, хотя они беспрестанно снуют в его голове, отравляя жизнь, и понимала, что худшее, чем он может сам себе навредить, – их взаимная любовь. В его руках чувства становились опасным оружием, и неизвестно, кого он ранил им больше: себя или Сакуру.       В этот раз он упал куда-то особенно глубоко, и девушка надеялась подойти ко всему с головой, как только начнутся выходные. Но стремление, с каким Какаши отказывался раскрыться, заставляло его комом катиться вниз всё быстрее. Он даже перестал обращать внимание на её прикосновения, а они раньше помогали, он даже сам в этом признавался.       Ей даже приходила на ум мысль, что у него случайно в прошлом закрутилась с кем-то интрижка, а теперь, когда Сакура стала рассказывать про интересного спонсора, вина за это отзеркалилась, оказалась на поверхности сознания и затмила собой все рациональные центры. Наверное, он позабыл, что девушка, занимаясь проектом психиатрического отделения, параллельно изучала психологию отношений и спокойно бы отреагировала на такие новости. Но он ведь ни в чём никогда не признавался!       Сакура давно понимала, что занимается спасательством, но это было в её природе, ещё с самого знакомства с Саске. Такая черта иногда злила, чаще просто утомляла. Но как же чудесно было наблюдать, что её самый любимый человек на планете потихоньку отрекается от демонов и сам понимает, что может жить спокойной и счастливой жизнью! Это вдохновляло, и она надеялась, что не одну её.       Когда сил лить слёзы не осталось, волевым решением она взяла ситуацию в свои руки. Чтобы Какаши не мог ранить ни себя, ни её, выдумывая и проживая самые страшные сценарии, навеянные искажённым восприятием реальности из-за нижайшей самооценки, она взяла два дополнительных выходных с четверга. В планах было отдохнуть от суеты в лесу, окружавшем Коноху. А затем вернуться с готовым решением в свежей голове.       Порой такие разгрузки были попросту необходимы. Даже в холодном ноябре. Ночью, разбив лагерь и разведя костёр, уже закутавшись в спальный мешок, Сакура думала. Она очень скучала и всё время сожалела о том, что нет родного тепла рядом, крупных медвежьих объятий из-за спины. Скучала так сильно, что болели зубы, что-то ныло и кричало в груди, а на глаза наворачивались непрошенные слёзы. Несколько раз её подмывало собраться и вернуться домой раньше, но она знала, что необходимо выдержать полный период детоксикации, чтобы эффект был более долговечным и устойчивым. Так будет лучше для них обоих. Нужно просто потерпеть, и она знала, что они справятся. Самые красивые рассветы наступают после самых длинных и тёмных ночей.       Поспать удалось мало, зато вместо этого она думала. Тревога тихонько разрасталась в сердце от мыслей, что неустойчивый Какаши мог лишь усугубить своё состояние при виде покидающей его Сакуры. Но это всего два дня, буквально и дословно. Они дождутся друг друга и всё выяснят, как только она окажется дома. Задушив после обеда тоску, тревогу и нетерпение, девушка выдвинулась в обратный путь, полная энергии и уверенности.       Дверь тихонько отворилась.       — Каши? Я дома!       В доме царила тишина. Сакура с улыбкой закатила глаза на недомытую кастрюлю из-под их последнего общего ужина. Самое сложное надо мыть вначале, а не потом. В воздухе уже даже начал витать сладковатый запах застарелой пищи.       Не отзывается. Наверное, спит? Она хотела двинуться в спальню, чтобы проверить, но нашла его раньше. Скрючился в неудобной позе на кресле. Хотя сам не раз заявлял, что ему в нём тесно и неудобно и сидит в нём только Сакура. Она подошла ближе, чтобы разбудить прикосновениями.       — Каши, просыпайся, пойдём на кровать переля…       Рука застыла на полпути к волосам. Даже не хотелось будить, зная его проблемы со сном, и было отрадно, что ему удалось наверстать недосып в её отсутствие. Значит, тревожность отпустила его. В сумерках послеобеденного ноября кожа казалась белой, даже с синеватым оттенком, наверное, он давно тут без одеяла и замёрз. Какаши заснул так крепко, что казалось, будто он не дышал вовсе.       Обе руки, сложенные почти традиционно на коленях, были повёрнуты запястьями вверх. Часто случалось, что в депрессивных эпизодах Какаши забывал про личную гигиену. Иногда даже забывал смывать чернила, которыми готовил боевые печати, с пальцев и ходил с лиловыми пятнами с неделю.       Сакура опустилась рядом с креслом на колени и взглянула вверх, на его лицо. Тишина была совершенно невыносимой. Какаши не дышал. По спине Сакуры поползли ледяные мурашки, а тело и руки забило крупной дрожью. Из уголка точёных губ проложила свой путь к подбородку давняя струйка крови.       Как?       Глаза были полузакрыты и подёрнуты дымкой, той самой страшной вуалью тумана, что накрывал глаза всех, кого она обследовала на практике в морге. На пальцах и запястьях застыли трупные пятна, а не разводы от чернил. Плоть припухла. А сладковатый запах, окутавший её с порога, был не чем иным, как…       Как он мог?       Она сама не заметила, когда начала рыдать. Внутренний медик просто не затыкался, отмечая всё новые доказательства смерти. Доказательства того, что она ошиблась. Что они никогда не смогут больше поговорить. И ничего никогда у них не будет хорошо. Вина многотонным грузом упала на её сотрясающиеся плечи, пригвождая к полу рядом с ногами Какаши. Слёзы смешивались с пылью и слюной, а горло драло от крика.       Что случилось?       Экстренная пилюля. На случай безвыходного плена есть у каждого значимого шиноби, чтобы сохранить свою честь и тайны деревни. В составе – корни призрачного лотоса. Быстродействующий нейротоксин, попросту отключающий все системы. Сначала ушло сознание, а затем жизненно важные органы. Без боли, почти как наркоз. Судя по пятнам, запаху и окоченению, смерть наступила около пятнадцати часов назад. Когда этой ночью её тело стала колотить тревога, Какаши умирал.       За что он так с нею? С собой?       Неужели он… Как в бреду, Сакура нетвёрдо оторвалась от земли и снова взглянула на тело. В голове звенело, лёгкие жгло, а желудок, пусть укреплённый профессией ирьёнин, подталкивал к пищеводу сок.       В зажатых пальцах левой руки виднелись острые края оригами.       Почему?       Он даже не развернул послание. Даже не стал читать. Одиночество и беспомощность сгущались в полумраке, подступая всё ближе и запуская ледяные когти в ослабевшее дрожащее тело. Он был так уверен в том, что это их конец, что даже не дал себе шанса. Не дал себе никакой надежды на спасение. Лишил их обоих счастья, и всё по вине демонов, вновь захвативших его душу.       «Вернусь через два дня. Мы всё преодолеем. Я люблю тебя. Жди меня».       Четыре простых предложения, написанных карандашом, с маленьким нарисованным сердечком в конце.       Дом снова наполнил хриплый и протяжный крик.