Seal of death

Опять. Он бежал так, будто за ним гнались демоны. А может, так и было — демон по имени отец сидел у него в голове и лупил палкой с каждым шагом. Его личная, вытоптанная до блеска тропа в саду резиденции казалась сегодня длиннее обычного. Воздух позднего сентября обжигал лёгкие, а пепельные волосы лезли в глаза. Но он не останавливался. Не мог. Потому что если остановится — услышит этот голос. «Ли Минхо. Наследник дома Ли. И вечный второй. Не заслуживает.». Где-то сзади, соблюдая дистанцию, бежал молодой вассал. Тихий, как призрак. Минхо ненавидел это — чувствовать на спине его взгляд. Даже телохранитель напоминал о долге, который нельзя было сбросить, как потную кэйкоги. Он прибавил скорость, будто мог убежать от самого себя. От вечного сравнения. От мыслей о том, что в своей части общих владений, сейчас делает то же самое Хан Джисон. И делает это лучше. Всегда лучше. Минхо выдохнул струю пара в воздух. Ещё круг. Ещё один. Пока ноги не откажут. Пока демон в голове не замолчит. Хотя бы на минуту. Мысли сбились, когда он споткнулся. Рухнул в грязь, расцарапав ладони о камни. Как обычно. Примерно так он всегда и чувствовал каждый раз, когда соперничал с Джисоном. Лицом в грязи. Он поднялся, отряхнулся. Чёрт. Тёмно-синее кэйкоги с едва заметным фамильным узором было в комьях земли. Опять. Будет теперь морока со слугами. Снова странные взгляды. Будто он не наследник, а неловкий щенок, который вечно пачкает всё вокруг. Он выдохнул и поднял голову вверх, чувствуя лучи солнца на своих щеках, которое только-только выползало из-за гор. И на главном холме — том самом, что по соглашению считался общим местом для медитации и тренировок обоих домов, — силуэт. Катана блеснула в воздухе. Движения настолько уверенные, будто его тело знало всё наперёд. Словно кадры из запрещённой голландской оптической картинки. Красиво. Досадно, бесительно красиво. Взгляд сам зацепился за его профиль. Конечно, Хан Джисон. Кто же ещё? Кто ещё будет в такую рань, если не он? Только Джисон. И он, Минхо. Два идиота, которых отцы посадили на цепь ненависти и заставили рычать друг на друга. Но холм-то был общим. Значит, Джисон специально пришёл сюда. На самое видное, самое символичное место. Минхо сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И побежал дальше. Быстрее. Чтобы эта картинка скорее исчезла за поворотом тропы. Когда он вернулся домой, отец уже ждал его на веранде, прислонившись к столбу. Его поза была непринуждённой, но взгляд, устремлённый на сына: — Мусуко, — окликнул он. Голос был твёрдым, даже холодным. — Ото-сан? — бросает Минхо, оборачиваясь. — Сегодня тренировка у Кацуо-сама. Проследи, чтобы не было инцидентов с Хан Джисоном. — Хидэцугу опускает титул «-доно», называя соперника сына просто по имени. — Не давай вассалам повода для смеха. Не роняй честь нашего дома. — Да, конечно, — голос Минхо звучит плоским, лишённым жизни эхом. — Но не ты ли вложил мне в руки этот меч вражды двенадцать лет назад? Ты правда думаешь, что я наслаждаюсь этим? Я ненавижу это. Но когда я вижу его… кровь в жилах становится ядом. — Не начинай, — отрезает отец. Его лицо не дрогнуло. — Если бы не ты, ничего бы этого не было! — Ты смеешь возлагать вину на меня? — голос отца не срывается, а опускается на октаву, становясь тише и опаснее. — Думаешь, мы с ним когда-нибудь выпьем саке бок о бок? — Минхо издаёт короткий, горький звук, похожий на смех. — Это наивно. — Нет, Минхо. Ты должен стать лучше. Вот и всё. — Сделать из меня своё личное оружие против семьи Хан. Вот что по-настоящему глупо. Наступила тишина. Хидэцугу медленно выпрямился, и тень от столба легла на его лицо. — Минхо. Ты забываешь о долге. — Я просто… устал, — Минхо отворачивается. Он уходит, не дожидаясь ответа. Минхо вошёл в комнату. Катану, прежде всего, он снял с пояса и поставил в подставку у стены чётким, автоматическим движением. Только потом медленно снял грязное кимоно, перекинул его через спинку лакированной подставки. Надел юкату. Лёг на футон, запрокинул руки за голову. Смотрел в потолок. Мысли ходили кругами. Слова отца всё ещё звенели где-то в груди. Он знал: сегодня снова встретится с Джисоном, снова будут удары их катан — громче любых слов, и противное чувство в груди. Встретятся у Кацуо-сама. Мужчина любил заставлять их тренироваться вместе — словно по уговору их отцов, словно проверяя, кто первый не выдержит и сорвётся. Минхо не понимал зачем. Может, отцу просто нравилось смотреть, как он злится. Как горит от ненависти и всё равно бежит за этим «идеалом»? Он хотел стать лучше. Но не ради себя. Ради того, чтобы доказать. Что он не слабее. Что отец ошибался. Что он лучше Джисона. Всегда был лучше. Минхо услышал голоса в прихожей. Минхо сорвался с места и поспешил к выходу. Отец стоял, сложив руки за спиной, его спина была пряма. Хенджин — на ступеньке ниже порога, почтительно склонив голову, но с упрямым подбородком. — …именно поэтому, Хван-доно, ваше появление в такой час без предупреждения считаю неуместным, — ровным, ледяным тоном произносил Хидэцугу. — Я… — начал Хенджин, но в этот момент увидел Минхо. На его лице появилась мягкая улыбка. — Минхо-доно! Лицо отца осталось каменным, но в уголке глаза дрогнула едва заметная судорога раздражения. — Что здесь происходит? — спросил Минхо, намеренно вставая между ними. — Твой… гость настаивает на аудиенции. Хенджин, пользуясь моментом, сделал шаг вперёд. — Хидэцугу-доно, тысячу извинений за беспокойство. Дело требует… неотложности. Отец медленно перевёл взгляд с сына высокопоставленного вассала на Минхо. — Хенджин-доно, — резко, почти как приказ, сказал Минхо, — Заходите. Хенджин, не раздумывая, переступил порог, бросив под ноги отцу быстрый, низкий поклон. Отец не ушёл. Он медленно развернулся и удалился по мощёной дорожке. Как только фигура отца скрылась за поворотом, Хенджин выдохнул. — Фух. Твой Хидэцугу-доно суров… — Почему ты настолько безрассудный? — прошипел Минхо, оттаскивая его глубже в дом. — А как ещё надо было? Слуги у входа не пропускали, говорили, что не принимает. Пришлось… настаивать. — Настаивать. Перед даймё. Тебе жить надоело? — Зато теперь принимает, — Хенджин криво усмехнулся. — Ну что, почему такой грустный? Кэнко сосал не вкусный? Минхо без лишних слов дал ему короткий, но чувствительный шлепок по затылку. — Ай! Вот же жёсткий! Ты же самурай! Кулаками не машут! — Ты — исключение, — проворчал Минхо. — Почему так рано? Храмские колокола отзвонили всего пару раз назад. Сейчас едва начало дня. — Ну, почему я не могу прийти к своему родному человеку? — Хенджин, ты у нас до полудня из сна не вылезаешь. Ближе к делу. — Похоже, в дом Хан приехал кто-то новый. Я видел его мельком, но он такой… — Хенджин, ты что, на каждом новом лице загораешься? У тебя весна в голове? Сейчас даже не сезон. — достаточно двусмысленно звучат слова Минхо. — Не придирайся к словам. Я просто заметил. Знаешь, кажется, этот человек очень близок дому Хан. Видел, как они гуляли вместе, плечом к плечу. Я подумал, что они вместе. — Какая разница? Здесь и без того полно слухов. Многие ходят так близко, и все думают, что у кого-то что-то есть, — сдержанно отрезал Минхо, не скрывая раздражения. — Почему ты такой? Давай погуляем. Погода хорошая. И я покажу тебе нового человека семьи Хан, если они ещё там остались на холме. Ещё расскажу, что слышал мельком. — А что именно ты слышал? — Ему всё-таки интересно! — улыбнулся Хенджин, тыкая пальцем в грудь Минхо. — Упёртый, давай. Подожди тут. Минхо вышел в соседнюю комнату, в свою спальню. Он надел чистое темно-красное кимоно для выходов, поправил его, похлопал по штанине и вернулся. — Выглядишь очень хорошо, — улыбчиво сказал Хенджин, осматривая его. — И без тебя знаю. Они вышли через задний выход из покоев, минуя главный двор, и двинулись в сторону холма — туда, где можно было спокойно поговорить без лишних глаз. Минхо и слышать не хотел о том, чтобы идти к Джисону напрямую и спросить обо всём. Они имели на это право. Но Минхо просто не хотел портить себе настроение ещё больше. — Ну так? Что ты узнал? — бросил Минхо, поднимаясь выше. — Я узнал, что он тоже самурай. И, кажется, из знатного рода. Приехал из Нара. Только я не понял, зачем. Возможно, чтобы помочь семье Хан. Или его отправили по другой причине. Это пока догадки. И вдруг Хенджин резко замер. Чуть ниже по склону мелькнули две фигуры. Минхо едва не взорвался, когда тот схватил его за руку и резко втянул за широкое дерево. — Тихо. Это они, — прошептал Хенджин. Минхо аккуратно выглядывает из-за дерева, всматривается внимательнее. Рядом с Джисоном идёт мужчина с очень тёмными, почти чёрными волосами. Строгое чёрное кимоно, ровная осанка, катана на поясе, и лицо без единой эмоции. Джисон что-то говорит ему, не поворачивая головы, губы почти не двигаются. И по всему видно — разговор не для чужих ушей, раз они поднялись сюда вместо комнаты в резиденции. Минхо затаил дыхание. Но когда Джисон внезапно прекратил речь и его взгляд метнулся в сторону их укрытия, Минхо инстинктивно отшатнулся назад, прижался к шершавой коре. Сердце глухо стучало где-то в горле. — Он выглядит старше Джисона, — выдохнул Минхо, прищурившись. — Не думаю, что ему тридцать. Может, просто вид такой… — прошептал в ответ Хенджин. — Мне двадцать семь, — раздался ровный голос. Он прозвучал не прямо сбоку, а в нескольких шагах. Они одновременно вздрогнули. Джисон просто обошёл дерево и теперь стоял в стороне возле них, сложив руки за спиной. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд был твёрдо устремлён на Минхо — Ли Минхо-доно, — начал он, и его голос был тихим. — Подслушивать — занятие недостойное. Я мог бы счесть это личным оскорблением. Или нарушением договорённостей наших домов о неприкосновенности частных бесед. Он сделал маленькую паузу. — Но я не стану беспокоить вашего ото-сан такими… мелочами. Пока. Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки от ярости и унижения. Этот тон, эта показная снисходительность. — Тава́кэ, — выдавил он сквозь зубы. — За вами не следили. Ваши секреты никому не интересны. Джисон едва заметно дрогнул бровью. Его губы сжались в тонкую линию. — Как вы обратились ко мне, Ли-доно? — спросил он, и его голос потерял всю вежливость. — Повторить? — язвительно ухмыльнулся Минхо, делая шаг вперёд. — Или у наследника дома Хан и со слухом проблемы? — Он намеренно толкнул Джисона плечом, проходя мимо, демонстративно отвернувшись. — Минхо-доно. — Голос Джисона остановил его как стена. В нём не было крика. Был абсолютный, не терпящий возражений приказ. — Вы забываете, где вы и с кем говорите. Вернитесь и извинитесь. Манерам не учили? Где ваше уважение? — Учили меня манерам. — Минхо обернулся, и его глаза пылали открытой, дикой ненавистью. — И уважать — учили. Но тех, кто достоин уважения. А вы, Хан Джисон-доно, ману́кэ, в моих глазах ничего не стоите. Наступила гробовая тишина. Даже ветер, казалось, замер. — Джисон-доно, — спокойно, но твёрдо произнёс голос его друга. Он оставался на месте, наблюдая. — Молчите, Крис-доно, — отрезал Джисон, не отводя взгляда от Минхо. Его холод сменился чем-то другим — сконцентрированным, хищным. Он молниеносно шагнул вперёд, его рука с силой впилась в плечо Минхо, разворачивая того к себе. Чан поднял ладонь в умиротворяющем жесте, но не сделал ни шага. Его взгляд скользит на Хенджина. Хенджин тут же уводит глаза, делая вид, что пристально изучает узор коры на соседнем дереве. Он почти физически чувствует его взгляд — оценивающе. Непроизвольно он отходит ближе к Минхо, собираясь в случае чего встать за его спину. Минхо дёргает плечом, чтобы вырваться из хватки Джисона, и в этом движении — намеренный, оскорбительный толчок. Для Джисона это капля, переполнившая чашу. Всё его холодное спокойствие слетает как маска. Он не пытается повалить Минхо. Он просто разворачивает его к себе. Но Минхо ожидал этого. Он резко приседает, и со всей силы всаживает коленом в бок Джисона. Тот захрипел от боли и бешенства. Он подскакивает и хватает Минхо заднюю часть шеи, чтобы нанести урон. И именно в этот миг Чан оказывается возле них. Он смотрит на Джисона стальным взглядом. Говоря глазами, чтобы тот успокоился и взял себя в руки. Джисон его отпускает и отходит назад. — Достаточно, — говорит Чан. Хенджин, словно отражение, делает то же самое с другой стороны: упирается ладонями в грудь Минхо, не давая тому ринуться снова вперёд. — Минхо-доно, хватит! — шипит он. Минхо стоит как камень. Его взгляд пригвождён к Джисону. — Джисон-доно, — выдыхает Минхо, и его голос низкий, хриплый. — Мы сегодня ещё встретимся. Он резким движением сбрасывает руки Хенджина, словно они — назойливые мухи. Поправляет сбившееся на плече кимоно одним отрывистым рывком. И уходит. Быстро, не глядя ни на кого, не оглядываясь. Лишь чувствуя катану на бедре. И укладывая на нее свою руку, чтобы сжать и немного успокоиться. Джисон выпрямляется. Его лицо снова становится безэмоциональным, лишь в уголке рта дёргается мелкая судорога. Он молча отряхивает рукав. Чан отступает на шаг, давая ему пространство. Хенджин и Чан пересекаются взглядом на долю секунды. Не произнося ни слова, они отворачиваются друг от друга. Чан следует за Джисоном, который уже медленно идёт по своей тропе. Хенджин бросается догонять Минхо. — Минхо-доно, стойте! — кричит он уже вдогонку, когда тот почти бежит вниз по склону. Хенджин настигает его, хватает за предплечье и разворачивает. — Что, Хенджин-доно? — раздражённо фыркает Минхо, но тут же замолкает, заметив проходящих в отдалении сборщиков хвороста. Он мгновенно меняется: руки складываются за спиной в почтительную, сдержанную позу, лицо становится пустым, лишь глаза продолжают метать молнии. — Почему вы сразу срываетесь? — говорит Хенджин, приглушая голос до шёпота и отводя его в сторону от посторонних. — Почему сразу в драку? — Давайте потом поговорим. Мне скоро на занятия к Кацуо-сама. — бросает Минхо, разворачиваясь и уходя прочь чётким, размеренным шагом самурая, а не взволнованного юнца. Хенджин догоняет его, выравнивает шаг. — Как вам Чан-доно? Минхо бросает на него взгляд сбоку, мгновенно понимая, о ком речь. Образ мужчины. Его чёрное кимоно встало перед глазами само собой. — Ничего особенного, — отрезает он. — Но он точно не из того же теста, что Джисон-доно. И не пара — видно сразу. Друзья или союзники. Схожести — ноль. Так что ставлю на долгую службу их домов. Не более. Он отодвинул скользящую дверь и зашёл внутрь. Отец отсутствовал в доме, но лёгкий запах ладана и звук переставляемой посуды доносились из глубины — значит, служанки уже вернулись к своим делам. — Боя, ты вернулся? — раздался из глубины дома мягкий, тёплый голос. У Минхо непроизвольно распрямились плечи, а в груди что-то дрогнуло и потеплело. — Окаа-сан! — отозвался он, идя вглубь. Мать сидела у низкого стола, заканчивая раскладывать на блюдцах маринованные овощи. Увидев сына, она с лёгкостью поднялась на ноги и обняла его, не обращая внимания на лёгкий запах пота и земли от его кимоно. — Вернулась, мой боя. Ты голоден? Слуги только что принесли свежесваренный рис… А, Хван-кун! — её взгляд упал на Хенджина, и она так же естественно обняла и его, как делала это с детства. Для неё он и правда был «вторым сыном», пусть и не по крови. — Итак? Ваши желудки требуют внимания? — спросила она, и её улыбка была как солнечный свет в саду. — У меня скоро занятие у наставника, — сказал Минхо, но уже садился на татами перед столом и брал в руки хаси. — Но я голоден. С утра ещё ничего не брал в рот. И, окаа-сан… — он на секунду смутился, но тут же выдохнул: — Я скучал. Больше месяца — это слишком долго. Я заждался. Минхо улыбался по-настоящему, по-детски широко, без тени той злобы, что была на горе. Хенджин, не дожидаясь приглашения, устроился рядом, как будто это и вправду был его дом. Минхо прожевал рис, всё ещё не поднимая глаз от чаши, и бросил коротко: — А ото-сан? Он тебя хоть встречал? — Он добавил себе ещё риса хаси, почти не глядя, и тут же потянулся за блюдцем с цукэмоно. Ел быстро. Потому что ему и правда нужно было успеть. Кацуо-сама не терпел опозданий, а его наказания были не унизительными, но изнурительными до седьмого пота. — Не тревожь своё сердце, он меня встретил. Просто сегодня его ждут дела в совете. Вернётся поздно, — мягко, как бы успокаивая, ответила она. — В дом Хан приехал близкий человек Джисона-доно. И очень важный для них человек. Кристофер Бан Чан-доно. Думаю, вы уже пересеклись? Видели его? — Так его зовут… — пробормотал Минхо, и его лицо исказила гримаса, будто он проглотил не тот кусок. — Да, кое-как виделись. — И как прошла ваша встреча? — Всё прошло благополучно, — спокойно, почти слишком гладко, ответил за него Хенджин, потому что Минхо бы сейчас точно ляпнул что-нибудь, от чего у матери потемнело бы в глазах. — Он производит впечатление достойного человека. Неудивительно, что дом Хан ему доверяет. — Я рада, что знакомство прошло без происшествий, — мать кивнула, но её взгляд задержался на лице сына, выискивая неправду. — Минхо, а как дела с Джисоном-доно? Вы всё ещё… держите дистанцию? Минхо медленно поднял на неё взгляд. — Если за двенадцать лет ничего не изменилось, окаа-сан, ты и вправду думаешь, что за полтора месяца что-то изменится? — спросил он тихо, но так, что каждое слово упало на стол с чётким, звенящим звуком. Мать сразу всё поняла. Она сделала вид, что поправляет рукав кимоно, и плавно перевела разговор на новости о своём брате, служащем в Киото. В доме снова потеплело — потянулись лёгкие улыбки, зазвучал тихий, сдержанный смех.

***

Сегодня тренировку перенесли на их общий холм. Минхо надел синее кэйкоги, забрал катану и пошёл к Кацуо-сама, уже переворачивая в голове ряд мыслей: какая будет тренировка, что ждёт его с Джисоном, как справиться с его приёмами, какие ошибки нельзя допустить. В какой-то степени это даже съедало его изнутри. — Добро пожаловать, Минхо-доно. Мы вас заждались, — говорит мужчина лет сорока. Рядом в чёрном кэйкоги стоит Джисон, спокойный, но напряжённый, с той привычной холодной аурой, что Минхо всегда раздражала. Осмотрев двух парней, Кацуо начал: — Своих учеников я отправил на полигон. И сегодня я смог уделить вам день тренировки. — Он посмотрел на каждого. — Сейчас продолжим то, что начинали в прошлый раз. Только не во всю силу. Не забыли? — Он увидел кивок с обеих сторон. — Хорошо. Начните. Потом покажу другие приёмы и как двигаться дальше. Кацуо отошёл на пару метров, оставшись в поле зрения, и скрестил руки на груди, ожидая, когда они начнут. Минхо достал катану с правого бедра и замахнулся в обозначенную зону атаки — не в голову, а в предплечье, с половинной силой. Джисон парировал ровно так же, технично и сдержанно. Они начали свой поединок. Но с каждым ударом клинков ритм сбивался, становился резче. Минхо уходил в низкую стойку или бросал быстрый, контролируемый удар ногой в бедро Джисона — несильно, но ощутимо, на грани разрешённого. И тут Минхо снова ощутил ту самую злобу в груди. И он, почти беззвучно, одними губами, выдавил: — Мы не закончили. И начал бить быстрее, уже не следя за силой, только за скоростью. Джисон нахмурил брови, его собственные движения стали резче, короче, жёстче. Минхо приседал, перекатывался, чтобы не получить удар. Джисон делал то же самое, когда Минхо замахивался на него. И тут лезвие Джисона, в ответ на слишком резкий выпад Минхо, прошло в сантиметре от талии Минхо. Минхо инстинктивно увернулся, но это было уже слишком близко. Опасно близко. — Закончили! — резанул уши голос тренера. Они замерли на месте, как вкопанные, всё ещё смотря злыми глазами друг на друга, грудь вздымалась от сбитого дыхания. — Вы совсем с ума сошли? Что вы творите? — Кацуо подошёл так близко, что они почувствовали его гнев почти физически. — Где уважение? Что за агрессивность? Как вы смеете так себя вести? Джисон всадил катану в ножны одним чётким движением, пытаясь унять дрожь в руках. Минхо провёл рукой по мокрым от пота пепельным волосам, его взгляд всё ещё впивался в Джисона, полный немой, кипящей ненависти. — Вы ответите мне или нет? Что случилось? — спросил Кацуо. — Всё в порядке, — отчеканил Минхо, тоже убирая катану. — «В порядке»? — Кацуо издал короткий, сухой звук, похожий на смех, но смеха там не было. — Вы самураи. Вы должны контролировать себя. Ваши семьи близкие друг другу! Что вы творите?! «Близкие…» — пронеслось в голове у Джисона. — «Если только на словах…» Он был уверен, что Минхо думает то же самое. — Кацуо-сама, прошу прощения, — Минхо поклонился ровно с уважением. — Всё правда в порядке. Мы можем продолжить. «Настоящий тавакэ», — чуть не сорвалось с уст Джисона. Он прикусил язык. Кацуо ещё мгновение смотрел на них, потом тяжело, будто внезапно постарев, вздохнул. — Тогда продолжим. — И он начал разжёвывать суть сегодняшней тренировки, каждый приём, каждый шаг, как будто они были новичками, а не наследниками даймё. Чтобы оба поняли до конца. И чтобы ни у кого не возникло соблазна снова перейти ту самую грань.

***

Минхо получил резкую, оглушающую пощечину по лицу. Отец стоял перед ним, почти не дыша. Его глаза не были просто злыми — они были пустыми, как у хищника. Его губы сжались в одну линию. — Что ты сегодня позволил себе? — голос отца не был громким. Он был низким, ровным и оттого въедался в сознание как мороз. — Какие мои слова ты проигнорировал? Ты решил обвалять в грязи имя нашего дома? — он медленно, с нечеловеческой силой вцепился Минхо в плечо, пальцы впились в мышцы, точно когти. Минхо резко вдохнул от боли, но глаза упрямо уставил в пол. Его собственные кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. — Я спрашиваю в последний раз. Что ты совершил? — рука отца стремительно взметнулась и сжала его челюсть, железными пальцами выворачивая лицо навстречу своему взгляду. Заставляя смотреть. — Что ты хочешь услышать? — прошипел Минхо сквозь стиснутые зубы. — Кацуо-сама уже всё тебе сказал. — Я хочу услышать причину! — Ты сам вложил мне в руки эту ненависть! — выдохнул Минхо, чувствуя, как челюсть вот-вот хрустнет. — Я? — Хидэцугу внезапно отпустил его, и это было страшнее новой хватки. — Я говорил тебе быть сильнее. Быть лучше. Какое право ты имеешь перекладывать свою несдержанность на меня? — в его голосе появилось презрение. Минхо пошатнулся, едва удержав равновесие. Грудь ходила ходуном, руки дрожали от дикого напряжения и бессильной злости. — Как можно... годами... сравнивать с кем-то и не возненавидеть? — выдавил он, наконец подняв глаза. — Двенадцать лет. Двенадцать лет я слышу только его имя. — Я учил тебя другому. — Хидэцугу отступил на шаг, и вся его фигура выражала ледяное, окончательное разочарование. — Минхо. Ты позоришь не меня. Ты позоришь кровь, что течёт в твоих жилах. — Это были его последние слова, перед тем как развернуться и выйти хлопнув сёдзи, и просто раствориться как призрак. Оставшись один, Минхо слышал только стук собственного сердца в ушах и хрип своего дыхания. Всё внутри кипело. Снова. Из-за Джисона. Он не простоял ни минуты, когда тёплая, знакомая ладонь мягко коснулась его покрасневшей щеки. Сердце замерло, споткнулось об этот контраст. — Пойдём, — тихо сказала Кикуэ. Её голос был как одеяло в стужу. — Я приготовлю тебе чай. Минхо почувствовал, как внутри разливается немного тепла, как будто тяжесть с плеч немного спала, и на мгновение мир стал чуть проще, чуть тише.

***

Хенджин шёл на обычный холм уже в глухой темноте, которая там была. Он редко тренировался с таким отчаянием, как Минхо или Джисон. Обычно — под присмотром наставника, по расписанию. В одиночку выходил только тогда, когда тревога грызла изнутри так, что не давала сидеть на месте. Или когда нужно было загнать тело в такую усталость, чтобы мозг наконец отключился. Он остановился у подножия, вздохнул и взглянул на чёрный силуэт склона. Ему предстояло взбираться по нему, пока в лёгких не кончится воздух, а в ногах не будет дрожь. Хенджин рванул с места. Он побежал вверх по склону, шумно и жадно хватая ртом холодный воздух. Любой нормальный человек выдохся бы на первом же повороте, но он ломился вперёд, стиснув зубы. Через боль, через огонь в груди. Добежав до вершины, он даже не остановился — развернулся и покатился вниз, к стартовой точке, и снова рванул наверх. К тому моменту, как он вполз наверх во второй раз, силы кончились окончательно — ноги подкосились, и он рухнул на колючую землю, чувствуя, как грудь разрывают острые, хриплые спазмы. — Встань. От земли стынет дух, а не только тело, самурай, — раздался ровный, знакомый голос не сверху, а сбоку. Кто это? Хенджин с трудом разлепил веки и увидел мужчину в тёмном кимоно, которого видел утром. — Бан… Чан-доно? — выдохнул он, спохватившись и тут же добавив почтительный суффикс. — Чем вы занимаетесь? — отозвался тот, не двигаясь с места. Хенджин с трудом поднялся, опираясь на скользкий камень. Дыхание свистело, мышцы дрожали мелкой, предательской дрожью, а слабость разливалась по жилам, как тёплая и тяжёлая волна. — Что вы здесь делаете? — спросил Хенджин, пытаясь выровнять дыхание и тон. — Я задал вопрос первым, — спокойно парировал Чан, всё так же глядя куда-то в звёздную высь. — Соизволь ответить, Хван-доно. — Тренируюсь, — выдавил Хенджин. — Выносливость — моё слабое место. Наставник сказал, что нужно больше работать в одиночку. Но я… не умею себя заставлять. Он непроизвольно всмотрелся в освещённый лунным светом профиль. Слишком чёткие, уверенные линии. — Себя заставлять и не нужно, — отозвался Чан, наконец переведя на него взгляд. — Нужно контролировать дыхание. Ты бежишь, как будто за тобой гонятся демоны. Рывками. Оттого и выдыхаешься. Силу нужно распределять, как рис по полям — равномерно. — Вы… наблюдали за мной? — Хенджин поморгал, не понимая, польщён он или смущён. — Да. Я тоже пришёл потренироваться. — Чан слегка пожал плечом. — Без этого не усну. Старая привычка. Молчание висит в ледяном воздухе, нарушаемое только шелестом ткани их кэйкоги на ветру. — Можно я спрошу? — ещё тише начинает Хенджин, словно пробуя воду. — Зависит от вопроса, — парирует Чан, не глядя на него. — Но могу предположить, какой он будет. — Тогда о чём я хочу спросить? — с лёгкой вызывающей усмешкой говорит Хенджин, пытаясь взять инициативу. — «Зачем я здесь»? — Чан коротко фыркает. — Попал в цель? — Да. Но… заставлять не буду. Не хочешь — не отвечай. Чан замолкает. Он смотрит куда-то мимо Хенджина, в чёрную пустоту ночи, будто проверяя, нет ли в ней лишних ушей. — Боюсь, детали могут принести тебе вред, — говорит он наконец, и его голос теряет оттенок игры, становясь плоским и серьёзным. — Но суть в одном: я приехал помочь. Дому Хан и Ли. — Понял, — кивает Хенджин, не настаивая. Он отворачивается, глядя на бледный серп луны, а потом вниз, на тёмные очертания спящего Эдо. — Ты выглядишь старше Джисона-доно. Сколько тебе? — Всего на год. Мне двадцать семь, — отвечает Кристофер, и его поза меняется — он скрещивает руки на груди собирая мысли воедино. — Значит, на три года старше меня. Я думал, будет больше, — проговаривает Хенджин вслух, и его взгляд задерживается на нём. Между ними снова повисает тишина, на этот раз густая, ощутимая. — Хочешь отработать пару связок? — нарушает молчание Кристофер, и в его тоне снова появляется та же ровная, нейтральная готовность, что и раньше. Он помнит, что неподалеку стоит его телохранитель, который был против идти на этот холм. Для его иерархии есть холм Дайме. Куда ему как гостю семьи Хан положено идти. Но Кристофер настоял на своём. — Катанами? — уточняет Хенджин, и уголок его рта непроизвольно дёргается. — Если не боишься. — Никогда не дрался с близким человеком врага моего друга. — Очень красиво звучит, — замечает Чан. — Мне тоже нравится, как она звучит, — отвечает Хенджин, и его рука уже находит рукоять катаны на бедре. Он извлекает её, и чистый, холодный звон стали рассекает ночь, оставляя в воздухе вибрирующую тишину. Чан делает то же самое — вынимает свою катану плавным движением. — Расскажешь, почему Джисон-доно и Минхо-доно так не выносят друг друга? — спрашивает он, пока они расчищают подошвами сандалий небольшую площадку среди спутанных корней, где земля ровнее и ветер не рвёт дыхание. — Насчёт Джисона-доно ничего не скажу, — отводит глаза Хенджин, внезапно ощущая вес доверия. — Но начало всему — воля Хидэцугу-доно. — выдыхает Хван, — И ты этого от меня не слышал. Ладно? — Хенджин резко оборачивается к нему. Чан замирает на секунду, изучая его лицо в лунном свете. Потом уголок его рта чуть вздёргивается. — Я не сдаю таких обаятельных самураев. — Он произносит это спокойно, почти небрежно. Что он сказал? — Я обаятельный? — искренне удивляется Хенджин. — Да. — ответ Чана звучит как констатация факта, простого и неоспоримого. — Ты чересчур прямолинейный. И непоколебимо спокойный. Вы с Джисон-доно очень разные… Как вы вообще подружились? — Поверь на слово — подружились. — Чан слегка усмехается. — Джисон-доно не такой, каким представляется со стороны. Он основателен и холоден. Но стоит появиться Ли Минхо-доно — и в нём просыпается что-то... острое. Как будто тот задевает натянутую струну. — Он качает головой. — Им не следовало бы быть врагами. Даже при всём, что затеяли их ото-саны. — Мы с тобой разговариваем так... — Хенджин внезапно спохватывается, и его слова становятся тише, а поза — скованнее. — Мы встречаемся лишь второй раз. Я… поступаю неподобающе. Прошу прощения. — Он делает неглубокий, но отчётливый поклон, формальность врывается в их ночь резким диссонансом. — Нам следует общаться иначе. — Хенджин-доно. — голос Чана не повышается, но в нём появляется та же ровная, успокаивающая твёрдость, что и в начале. — Всё в порядке. Здесь, в этой темноте, для посторонних глаз — мы просто два самурая. Просто Чан и Хенджин. Мы можем позволить себе… прямоту. Когда мы одни. Тут ты просто Хенджин, а я просто Чан. — Чан знает, что его сопровождающий диалог не слышит, поэтому легко выдыхает. Холодный ветер рванул сильнее, откинув чёрные пряди с их лбов назад. Ткань их кэйкоги немного развевалась. — Без крови? Пожалуйста, — просит Хенджин. — Не любишь ощущать порезы? — спрашивает Чан, и в его вопросе слышится не вызов, а искреннее любопытство. — До дрожи, — усмехается Хенджин коротко, и его усмешка тонет в свисте ветра. Они синхронно поднимают катаны. Два чистых, ледяных звона, слившихся в один, разрывают тишину. И в следующее мгновение их спарринг начинается — быстрый, точный и полный обоюдного уважения. Они ловят ритм друг друга, подстраиваются, нащупывают границы — не чтобы победить, а чтобы не переступить ту, за которой боль.

***

Весь следующий месяц оказался странным, тревожным и напряжённым. Отец Минхо знал первым — ещё месяц назад, когда из Нары пришло первое срочное донесение. Убийства. Когда приехал Кристофер с доказательствами, они собрались все вместе. С сыновьями. Чтобы обсудить угрозу. Но только спустя месяц. Было сложно всех так просто собрать. У каждого были свои обязанности и дела. И, кажется, убийства казались не случайными, будто тщательно продуманными. Каждое убийство было со смыслом, словно жертвы были связаны между собой невидимой, но прочной нитью. Всё это навевало холодок тревоги на сердца всех, кто знал эти подробности. — Вы думаете, что эти убийства связаны? — спрашивает Иэсада, отец Джисона, когда они стоят вместе, обсуждая события с серьёзностью в голосе. — Уверен в этом. Думаю, что скоро это дойдёт до Эдо. Но это не предположения. Я приехал сюда, чтобы предупредить и помочь. Там, в Наре, я бы был бесполезен, — говорит Чан, складывая руки за спиной. Джисон сжал губы в одну линию, ощущая всю тяжесть ситуации, его взгляд скользил по лицам присутствующих, смотря на реакцию каждого. — Почему вы так считаете? — спрашивает Минхо с интересом, стараясь понять всю логику. — Потому что я видел это сам, лично. Моя семья направила меня сюда, сочтя это абсолютно необходимым. — А что насчёт самих убийств? — спрашивает снова Минхо, пытаясь уловить любые детали. — Это месть. Тщательно спланированная. Человек, который это делает, оставляет следы в виде символа полумесяца. Лично видел на жертвах. — Чан сделал паузу, затем медленно, чётко перевёл взгляд на отца Минхо. — И, если память меня не подводит, у Хидэцугу-доно… есть татуировка на плече с точно таким же символом. Я видел её несколько лет назад, на церемонии. Хидэцугу не двинулся с места. Он даже не «напрягся». Его лицо оставалось спокойным. Хидэцугу посмотрел на него ледяным, непроницаемым взглядом. — Вы меня обвиняете? Вы приезжаете в мой дом, чтобы обвинить меня в пролитой крови? Символ значит слишком многое для меня. Это клятва. Но не знак убийцы. — Никогда, — Чан глубоко, почти до пола, поклонился. — Я вёз предупреждение. Кто-то осмеливается использовать символ вашей верности как орудие. Чтобы посеять недоверие между вами и Хан-доно тогда, когда Эдо нуждается в безопасности. За спиной Чана он почувствовал лёгкое, почти неощутимое касание. Это был Джисон. Давая понять таким касанием, чтобы тот говорил дальше и не останавливался. — Обнаружено семнадцать жертв. Число известно лишь на момент моего отъезда. Похоже, самурай старше нас. Если быть точнее, речь идёт о Джисон-доно, Минхо-доно. И меня. — Чан говорил, внимательно наблюдая за неподвижными, словно вырезанными из камня, лицами старших даймё. Минхо ловил на себе взгляд Джисона. Даже сейчас, среди этой смертельной серьёзности, в груди дёргалось знакомое чувство: схватить рукоять катаны и доказать, что он — ничто. Джисон, вероятно, думал то же самое. Но эти мысли растаяли, когда начал говорить отец Минхо. — Предлагаю решение. Так как мы — главные дома Эдо, мы отправим в Нару совместный отряд. Оповестим вашу семью, Бан-доно, хатамото. Наши лучшие самураи постараются найти убийцу, обезопасят ваших людей, — голос отца звучал твёрдо, как указ, не терпящий возражений. Чан склонил голову в знак благодарности, выпрямив спину. Ему было не по себе в этой комнате. Присутствие отца Минхо давило невидимой тяжестью, и лишь спокойная, уверенная осанка отца Джисона немного уравновешивала эту гнетущую атмосферу. — Согласен, — отозвался Иэсада. — Решение разумно. Также оповестим наши гарнизоны о возможной угрозе, приближающейся к Эдо. На его слова все присутствующие кивнули. Отец Джисона, до сих пор молчавший, наклонился вперёд. Его взгляд скользил между отцом Минхо и Чаном, взвешивая, кому верить. — Если на вас открыта охота, — произнёс он наконец, уперевшись взглядом в Хидэцугу, — то она касается наших домов. Кто следующий? Я? Наши наследники? Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Минхо и Джисону. Старший Ли кивнул, лицо всё так же бесстрастное. — Именно поэтому я созвал вас. — Иэсада встал, и его тень накрыла половину комнаты. — Вот моё решение. Безопасность удваивается. Вдвойне, — его взгляд, как клещ, сомкнулся на сыновьях. — А ваши личные разногласия — отменяются. Любое нарушение этого приказа я расценю как пособничество тому, кто точит нож на наши семьи. Территорию квартала не покидать. Если очень нужно — в сопровождении от трёх вассалов. Минхо подавился воздухом, начиная кашлять на всё помещение. Глаза его широко распахнулись. — Минхо-доно? — вежливо осведомился Чан, внимательно наблюдая за ним и замечая едва уловимую искорку в глазах Джисона. Минхо резко кивнул, извиняясь за помеху коротким жестом, и отвёл взгляд. — Так вот, — подхватил отец Минхо после краткой, но давящей паузы, — Никто не ходит в одиночку. Это касается всех, кто здесь находится. Раз убийства — месть, тот, кто точит оружие на нас, может объявиться где угодно и когда угодно. Минхо, не сдержавшись, парировал: — Если бы он хотел просто убить, давно бы начал с нас. Значит, цель другая. И он знаком с вами. Так же, как и вы с ним, раз он клеймит жертв символом полумесяца, — говорил спокойно, чувствуя, как все взгляды впиваются в него. — Известно лишь, что жертвы в Наре были связаны с прошлым даймё. С временами до вашего рождения, — тихо, но чётко добавил Кристофер. Смотря на младших наследников, показывая, кого именно он имеет в виду. Минхо и Джисон синхронно перевели взгляды друг на друга, а затем — на своих отцов. На их каменные лица. Пазлы будто начали складываться воедино. Это было о них. Об их отцах. — Достаточно, — голос Иэсада пробил тишину, коротко и резко, обрубая нить. — Копаться в прошлом — плохая идея, — он встал, поравнявшись с Хидэцугу. — Вот моё решение: наши кланы отправляют в Нару совместный отряд лучших следователей-самураев. Они будут работать с вашей семьёй, — он смотрит на Чана, — и докладывать нам обоим. Параллельно мы удваиваем охрану в Эдо. Всё. — повторил отец Джисона. Минхо почувствовал, как в груди вскипает знакомая ярость, но он лишь стиснул зубы до хруста. Джисон, стоявший напротив, ровно дышал, глядя в пустоту перед собой, но сосуды на его висках отчётливо пульсировали. — Есть вопросы? — бросил Иэсада, скользнув взглядом по молодым. Вопросов были сотни. Но ни один нельзя было задать. — Тогда совет окончен, — произнёс старший Ли. Все младшие поклонились. Старшие даймё вышли первыми, не оглядываясь. В опустевшей комнате повисло гробовое молчание. Минхо, Джисон и Чан остались одни, разделённые всего несколькими шагами и пропастью взаимных обвинений. Джисон первым нарушил молчание. Он не смотрел ни на кого. Только куда-то в стену. Разглядывая узоры на ней. — «Разногласия запрещены. Защищайте друг друга». — проговорил спокойно Джисон. — Похоже, мы с тобой, Ли Минхо-доно, стали почётными пленниками. — Похоже, наши ото-саны что-то знают, — резко парировал Минхо. Его взгляд пригвоздил Джисона. — Что-то, о чём не хотят говорить. Что это за «старые дела», Чан-доно? Чан, всё ещё стоявший посередине комнаты, почувствовал себя мишенью. — Я сказал всё, что мог сказать при них. В Наре есть связи, уходящие в прошлое. Зацепки ведут сюда, в Эдо. К значимым фигурам. — Он осторожно выбрал выражение. Не «даймё», не «ваши ото-саны». А «значимые фигуры». — Значимые фигуры, — усмехнулся Джисон, наконец поднимая глаза. — Один из которых — ваш Хидэцугу-доно. И на его плече — тот самый знак. Удобно, не правда ли? Мститель метит жертв его личной печатью. Минхо шагнул вперёд. — Ты на что намекаешь? — Я ни на что не намекаю. Я складываю факты. Как и все в этой комнате. Чан вздохнул. Он видел, куда это катится, и сказал перебивая двух младших даймё, пока те не успели ещё что-то сказать в адрес друг друга: — Это ловушка, — тихо, но чётко сказал он. Оба наследника повернулись к нему. — Не для вас. Для расследования. Кто-то специально использует символ Хидэцугу. Чтобы заставить вас — и всех нас — смотреть друг на друга с подозрениями, а не на того, кто держит нож. Ваш Хидэцугу-доно стал мишенью в этой игре. Самой крупной. Джисон внимательно посмотрел на Чана, потом на Минхо. Они стояли треугольником, связанные новой, чудовищной связкой. — Я должен идти, — сказал Чан, кланяясь. Он вышел, оставив их вдвоём в тяжёлой, неловкой тишине. Джисон взглянул на Минхо: — Твой ото-сан, — начал он, — Он… многое скрывает. Всегда скрывал. — Твой — тоже, — бросил Минхо, но без привычной злобы. Они больше не спорили. Они констатировали факты. Джисон молча кивнул и вышел своей дорогой. Джисон направился в личный, закрытый онсэн своего дома — туда, где не было ни слуг, ни глаз, только камни, пар и своё отражение в тёмной воде. Где можно было на миг сбросить маску наследника и остаться просто человеком, у которого болят мышцы и ноет голова от неподъёмных мыслей. Он погрузился в воду, запрокинув голову на гладкий валун. Горячая тяжесть обволакивала тело, но холодный комок в груди не таял. Перед глазами, сквозь пар, вставали цифры: семнадцать. И знак. Полумесяц. Его взгляд автоматически ушёл вверх. И тут же, против воли, в памяти всплыло другое: чёткий, тёмный контур на плече ото-сана Минхо. Разум тут же, как верный пёс, бросился отмахиваться от этой мысли. Случайность. Но дыра не закрывалась. В неё засасывало новые детали. Спокойствие отца Минхо в ответ на обвинение. Не гнев, а холодная, отточенная контратака. Из глубины, как пузырь со дна трясины, всплыл вопрос, от которого кровь стукнула в виски: «А если это не совпадение?» Тело судорожно дёрнулось от спазма. Джисон резко, с силой ушёл под воду, захлёбываясь тишиной и темнотой. Нет. Он не хотел об этом даже думать. Не мог. Потому что если эта мысль хотя бы на секунду станет реальной — рухнет всё. Договорённости домов. Хрупкий мир Эдо. Основа, на которой стоит его собственная жизнь. Он вынырнул, отчаянно глотая воздух, и снова погрузился, как будто мог смыть с мозга это наваждение. Этого не может быть. Потому что иного выхода не было. Принять эту мысль — значило признать, что он живёт в мире, где правит не порядок, а чудовище, и его отец десятилетиями закрывал на это глаза. А это было страшнее любой мести.

***

Минхо лежал на футоне, подавляя тягучее, навязчивое беспокойство в груди. Он пытался вытеснить его, переключившись на другие мысли — на семнадцать жертв. На метку в виде полумесяца, объединяющую их всех. Почему это связано с их отцами? И что за тень из прошлого стоит за этим? Почему старшие упорно хранят молчание? Эти вопросы разъедали его изнутри, как кислота. Он был уверен: в прошлом произошло нечто чудовищное, раз отголоском стала столь жестокая месть. Походу, убийств, возможно, уже больше. Он уверен в этом. Парень с силой зажмурился, пытаясь погрузиться в сон и откинуть мысли хотя бы до утра. Но покой не шёл. Лунный свет, просачивавшийся сквозь раздвинутые сёдзи, заливал татами призрачным, холодным сиянием. Минхо вновь открыл глаза. Осторожно приподнявшись на локте, он уставился на узкий серп луны, застывший над чёрными зубчатыми силуэтами сосен. Ночной ветер доносил пряный запах мха и сырой земли. Снова жгучее чувство внутри. Духовное одиночество немного, даже сильно давило на него. Даже таким как он, самураю, наследнику дома Ли, хотелось любви. Он никогда не чувствовал любовь. Лишь от его матери. И то редко, ведь та часто пропадала вместе с отцом, оставляя в его мире лишь пустоту, обставленную правилами и долгом. Хотелось иметь человека рядом, который сможет его обнять, утешить после тяжёлого дня и поговорить. Хотелось ощущать касания… В груди снова что-то болезненно сжалось. Прохладный ветер октября подул на его волосы, словно пытаясь унести с собой эту ненужную, опасную слабость. Поэтому он встал, закрыл сёдзи и ещё долго лежал с закрытыми глазами, пока вовсе не провалился в сон, где одиночество уже не имело формы.

***

Если лодка треснула — она всё равно утонет. И тот, кто в ней, утонет тоже. Поэтому нужна новая. Но ты не перелезаешь на новую, потому что упрямо латаешь старую. А она не просит ремонта. Она, наоборот, пытается вытолкнуть тебя к новой. К той версии, которая выдержит. Что-то типа, со старой модели на новую. Только герою хочется старую, а не новую. И мы говорим не о лодке.

Минхо зашёл в холодную воду садового пруда. Сначала она обожгла лодыжки, но с каждым шагом вглубь тяжесть нарастала. Вода насквозь пропитала грубый холст косимаки, и мокрая ткань обвила бёдра ледяной хваткой. — Медленнее! — донёсся с берега голос наставника Хираоки, резкий, как удар ветки по спине. — Почувствуй дно. Дай воде нести тебя. Минхо подавил первый порыв броситься вперёд, заставив ноги скользить по илистому дну с выверенной силой. Шаги против искусственного течения от шестов оруженосцев стали осознанными, почти экономными. Но даже эта сдержанность отнимала последние силы. Он так редко практиковался. Тело, привыкшее к ударам катаны, взбунтовалось против новой усталости. Затем началось самое сложное — плыть, держа деревянный кинжал на вытянутой руке сухим. Вся воля свелась к одной точке. Держать локоть. — Выше локоть! — рявкнул Хираока прямо с берега. Голос пронзил всё тело и усталость, и Минхо рывком поднял руку выше, почувствовав, как пламя боли прожигает мышцы от кисти до ключицы. — Коснётся воды — заржавеет. Мышцы плеча горели огнём статичного усилия. Мысли сперва взвыли протестом, а потом вдруг очистились, освободившись от всего, кроме простой цели: не намочить клинок. Он сделал короткий гребок, вдох — и холодный воздух обжёг лёгкие. Это была не тренировка. Это было дикое удушье. А вот дальше, испытание с доспехом стало тяжёлым опытом между жизнью и смертью. Старые, но настоящие латы весом в полтора дзё, надели на него два оруженосца. Металл, который был бывшей защитой на суше, в воде стал предательским грузом, сковывающим каждое движение и неумолимо тянущим вниз. Вес обманывал, обещая устойчивость, но давая лишь неподвижность. Минхо вздохнул от раздражения. Но не подал виду. — Твой враг теперь не вода, — прозвучал с берега голос, жёсткий, как сталь о камень. — Теперь ты должен заставить броню служить тебе. Минхо применил вертикальный стиль, работая одними ногами, но через несколько гребков силы покинули его. Он захлебнулся водой, холодная вода хлынула в горло, в глазах резко потемнело. Паника накрыла, острая и всепоглощающая. Заставляя сердце сжиматься сильнее. Он не мог дышать. Но ему нельзя паниковать. В последний миг тело, обученное до автоматизма, вспомнило главный урок. Он резко выдохнул остаток воздуха, сгруппировался и с немыслимым усилием воли сделал мощный толчок согнутыми ногами — и вынырнул, давясь водой, но живой. Это был небольшой перелом. Не в теле, а в сознании. Страх отступил, смытый волной ледяного ветра. Каждый последующий гребок сквозь тяжесть доспеха теперь был ещё тяжелее. Когда его, измождённого, вытащили на берег и приказали снова войти в воду уже без доспеха для последнего испытания, он хотел громко и сильно протестовать. Но нельзя. Даже сил для этого не осталось. Он молча снял броню, чувствуя, как мышцы дрожат мелкой, неконтролируемой дрожью, и спокойно вошёл в воду. Он знал, какая боль ждёт его в следующие дни. Но знал и другое: он выдержал этот ад. — Ложись на спину. Минхо выполнил приказ. Он раскинул руки, перестал бороться и позволил воде нести своё тело. Невероятно, но он не тонул. Он лежал на спине, глядя в бледное серое утреннее небо, и слышал лишь отдалённый стук собственного сердца. Вода приняла его тяжесть. Всю тяжесть долга. Холод проникал сквозь кожу к самым костям, но это больше не имело для него значения. Но, странно не признать, что такая тренировка не пойдёт ему на пользу. Она уже пошла. Она закалила не только тело, но и волю. Они теперь станут чаще. Он ведь будущий лидер. Он должен быть сильнее. Вести свои войска… сквозь реки, сквозь сомнения в голове. Он должен быть сильнее своего отца. И доказать отцу, что он не тряпка. Придя в свою комнату, он переоделся в чистое кимоно и лёг на футон, чтобы хоть на минуту дать отдых мышцам, горевшим после тренировки. Но он знал, что не получится полежать даже больше этих шестидесяти секунд. Ведь долг всегда настигал его быстрее, чем приходил покой. Сёдзи в покои Минхо отворилась без стука. На пороге стоял его отец, уже облачённый в полный парадный наряд даймё, готовый к дню. Его тяжёлый, оценивающий взгляд скользнул по сыну, застывшему в немой усталости. — Вставай. Ты будешь сопровождать меня. Сегодня разбираем дело из города у подножия холма. И быстрее, — с этими словами он вышел из комнаты, резко захлопнув сёдзи, оставив за собой звук, похожий на приговор. Минхо устало выдохнул и закрыл лицо ладонями, кожу которых уже успели загубить мозоли от рукояти катаны. Он с силой провёл руками по лицу, пытаясь стереть пелену утомления, словно это могло смыть и тяжесть ожиданий. — В следующей жизни, — тихо пообещал он пустым стенам, — я полежу целых полторы минуты. С этими словами он поднялся и облачился в дорогое тёмно-синее кимоно с алым фамильным гербом. Он поправил свои пепельные волосы, сделав глубокий вдох, чтобы надеть на лицо маску невозмутимости, достойную наследника дома Ли, и вышел в коридор, навстречу отцу и долгу.

***

Хенджин сам пошёл снова гулять. Он любил гулять, а не сидеть в четырёх стенах. Он думал о Чане. Странно для него всё это отдавалось в груди — тёплой, тревожной тяжестью. Этот человек так непостижимо добр к нему, и эта доброта не вписывается ни в один из известных Хенджину уставов их мира. Он до сих пор помнит ту ночь, когда они вместе тренировались на холме. Чан был предельно осторожен с ним, поправлял стойку почти не касаясь, и говорил таким тихим, другим голосом. Он общался с Хенджином, будто они давние друзья, делящиеся секретом, а не люди, которые видели друг друга от силы два раза в жизни. В том общении была опасная, манящая близость. Но с тех пор они не виделись. В домах Ли и Хана было всё очень загружено из-за внезапных смертей в Наре, откуда был сам Чан. У Чана не было времени на свободные похождения куда-то на холм с вассалом или личные тренировки. Его время принадлежало долгу и расследованию. Но кто же знал, что прямо сейчас он его встретит? Чан стоял у колодца на площади с другим вассалом, будто кого-то ждал, его поза была привычно собранной. Хенджин на секунду замешкался, не зная, подойти к нему или нет, боясь нарушить эту официальную картину. Но, пока он думал, Чан сам отдалился от спутника и подошёл к нему, остановившись в паре метров. — Хенджин-доно, давно я вас не видел, — говорит Чан, и его голос звучит ровно, как обычно. — Чан-доно, — Хенджин опешил и замолк, а затем поклонился чуть ниже, чем того требовала вежливость, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я рад вас видеть. Спасибо вам за помощь, которую вы мне предоставили месяц назад. Мне тренироваться стало гораздо легче, с бегом я теперь на ты, — усмехнулся Хенджин и быстро замолкает, с ужасом ловя себя на том, что сказал слишком личное при посторонних. — Я рад, что вам помог, — мягко произносит Чан, понижая голос так, чтобы его не услышали проходящие мимо горожане. — Прошу простить, я не могу задерживаться тут, нужно идти по важным делам. Надеюсь, скоро увидимся. — Да, конечно, не смею вас задерживать, я не имел… — Всё хорошо, — быстро, почти невольно перебивает Чан, и в его глазах на миг мелькает что-то, что заставляет Хенджина замолчать. Ведь Чан сам к нему подошёл. Сам начал этот короткий, бессмысленный с точки зрения долга разговор. — Ладно. Диалог заканчивается. Чан разворачивается и уходит обратно к своему спутнику, не оглядываясь. Хенджин же чувствует глупую, неуместную улыбку на своём лице и то самое приятное, сжимающее сердце чувство в груди, которого быть не должно. Оно остаётся с ним, яркое и непокорное, долго после того, как фигура Кристофера растворяется в толпе. Хочется побежать к нему и взять за руку. Но он не может. Не имеет на это права.

***

— Минхо, справился ты плохо, — говорит Хидэцугу, когда они идут по личному саду домой, и его слова падают в тишину вечера, как камни в пруд. — Почему же? Я взял большую часть работы на себя, чтобы облегчить твою нагрузку… Минхо не успел договорить. Он был резко перебит отцом, чей шаг даже не замедлился. — Минхо, ты взял большую часть работы и всё равно облажался. Работа — не мешок с рисом, который можно просто взвалить на плечи. Её нужно выполнять с умом. Какой из тебя наследник? Может, мне лучше все свои владения Джисону передать? Он, кажется, с врождённым чутьём понимает, что и когда нужно делать, и справляется лучше тебя. Минхо сжал зубы до скрипа. В груди что-то сильно защемило, будто ледяная рука сжала сердце. Ни черта Джисон не лучше. Он просто… У него нет этой тяжести, этого постоянного страха оступиться и подвести весь род. — Джисон быстро учится на своих ошибках. Даже не успевает их делать, — продолжал отец, не глядя на сына. — А ты постоянно их совершаешь, будто наступаешь на одни и те же грабли. Ты сегодня допустил пятнадцать промахов в суждении и действии. — Я не ошибался… — голос Минхо прозвучал тише, чем он хотел. — Все присутствовавшие благодарили за справедливое решение… — Минхо, — голос Хидэцугу стал ниже и строже, приобретя тот металлический оттенок, который заставлял замирать целые залы. Он наконец остановился и повернулся к сыну. — Не неси ерунды. Благодарность подданных не мерило качества твоей работы. Это мерило их покорности. Я говорю о твоём понимании. Ты смотрел на проблему как на сорняк, который нужно выдернуть. А нужно было видеть корень, который даст новые побеги, если его не выжечь. Минхо выдохнул, опустив взгляд на узорчатые камни тропинки, и решил больше ничего не говорить. Каждое последующее слово сейчас будет использовано против него. В груди ныло сплетение унижения, гнева и бессилия. Он устал слышать о Джисоне в каждом втором предложении. Устал до тошноты. А ещё он устал чувствовать себя таким одиноким в этих стенах. — Завтра у тебя тренировка с Кацуо-сама. Один. А послезавтра — тренировка на лошадях у нового инструктора с Кюсю-сама. И в тот же день, вечером, — плаванье. Тебе не успели ещё об этом сообщить, поэтому говорю я. — Я понял. Хорошо, — ответил Минхо монотонно, уже чувствуя, как будущая усталость ложится на плечи. — Но всё равно не пойму смысл этих тренировок, если ты не становишься лучше, — хмыкнул себе под нос отец, бросив на сына последний, оценивающий взгляд, полный разочарования. — Ты точишь клинок, который всё равно не попадает в цель. С этими словами он резко развернулся и зашёл внутрь дома, на ходу бросив короткое распоряжение замершему у входа слуге. Минхо остался стоять в опустевшем саду. Он выдохнул, и в этот раз выдох вышел сдавленным, прерывистым. Он почувствовал предательскую, жгучую влагу, наступающую на глаза, и с силой сжал веки, заставив её отступить. Не сейчас. Никогда. Быстро, почти яростно, он провёл ладонью по лицу, стирая следы слабости, которой не должно было быть. Он не мог вернуться в свои покои, где тишина будет давить на него. Ему нужна была физическая усталость, которая заглушит всё остальное. Он хотел бы потренироваться до изнеможения, побегать, пока лёгкие не станут гореть огнём, а мысли растворятся в пустоте. Поэтому, не раздумывая, он развернулся и направился не к главному зданию, а к вассалам, которые могли бы составить компанию на тренировке, сопровождая его.

***

Минхо шёл по тропе на холм. Сзади него, в метрах десяти, двигался вассал. Тот внимательно оглядывался по сторонам, его ладонь лежала на рукояти катаны, готовой в любой миг сорваться с бедра. Он был оповещён об опасности и теперь считывал каждый шорох в ночи, как страницу из устава. Минхо поднялся на вершину, и холодный ветер обнял его, пронизывая тренировочное кэйкоги. Стало даже дышать легче, будто тяжесть дома и взглядов осталась внизу. Все мысли, все дёргающие вопросы о прошлом, об отце, о Джисоне — на миг растворились в этой пронзительной тишине. Только он хотел достать катану, чтобы сделать несколько разминочных движений, как услышал громкое, резкое шуршание в кустах как раз там, где должен был стоять его сопровождающий. Минхо насторожился, замер. Он не видел силуэта вассала. Это заставило сердце учащённо забиться, а руку — быстрее выхватить катану. Он двинулся в том направлении, держа оружие наготове, каждый шаг отдавался в тишине слишком громко. Было темно, но не настолько, чтобы быть полностью ослеплённым тьмой. Лунный свет пробивался сквозь редкие облака, отбрасывая рваные тени. — Бэй-кун? — тихо, но чётко позвал Минхо имя вассала. В ответ последовал только шелест ветра в высокой траве. — Вы где? Куда вы делись? — его голос стал твёрже. — Вы же знаете, что у вас будут проблемы, если вы ушли, оставив меня одного? Внезапно он услышал почти бесшумный шаг сзади — мягкое придавливание травинок к земле. Инстинкт сработал раньше мысли. Минхо резко развернулся, и его глаза успели зафиксировать лишь смутный силуэт, уже заносящий катану для удара. Минхо отбил клинок, металл взвыл от удара, и он перекатился в сторону, чувствуя, как лезвие рассекает воздух у самого виска. Но нападавший не дал ему подняться. Новый удар последовал мгновенно, без паузы. Минхо отпрянул, вскочил на ноги и сам нанёс удар, заставив противника отступить. Они бились яростно, без изысков, в ближнем бою, где каждый взмах мог стать последним. Минхо не ожидал такой скорости и силы. Он не видел лица атакующего — оно было скрыто плотной чёрной тряпкой, оставлявшей лишь щель для глаз. — Умри, — донёсся из-под маски низкий, грубый голос, больше похожий на предсмертный хрип, чем на человеческую речь. И в этот миг, отскакивая под очередным ударом, Минхо сразу понял. Это он. — Что вы творите! — крикнул Минхо. Он снова наносит серию быстрых, отточенных ударов катаной. Но каждый раз его клинок встречает железную преграду. И с леденящей душу ясностью Минхо понимает, что тот не просто сильнее. Он изучил его. Изучил его тренировки до автоматизма, его излюбленные связки, силу и траекторию ударов. Противник движется не просто как опытный боец, а как человек, который знает наперёд каждое его движение. Парень чувствует, как силы начинают покидать его. Мышцы плеч и спины, ещё не успев как следует разгореться, уже ноют от перенапряжения, предвещая скорый отказ. Его дыхание сбивается. Минхо успевает отклониться от мощного удара, направленного в шею. Лезвие катаны противника со свистом рассекает воздух в сантиметрах от его кожи. — Умри. Ты должен умереть. Ты не заслуживаешь жизни, — снова доносится из-под маски. Эти слова врезаются в сознание Минхо с большей силой, чем любой физический удар, сжимая его сердце ледяной хваткой. В следующее мгновение мир гаснет. Минхо теряет ориентацию, когда что-то едкое попадает ему прямо в глаза. Песок? Пепел? Острая, жгучая боль ослепляет его, и сразу же следует новый удар — не для убийства, а для калечения. Глубокий, раздирающий рез по правому предплечью. Минхо чувствует, как клинок рассекает плоть, а за первой волной онемения накатывает адская, пульсирующая боль. С криком из смеси боли и ярости Минхо падает на колени, инстинктивно пытаясь стереть ослепляющую смесь с лица одной рукой, в то время как из другой хлещет тёплая кровь. Он отползает назад, нащупывая землю, совершенно беззащитный. — Я думал, ты будешь слабее, — раздаётся над ним голос. — Твой и Джисона ото-саны... сами виноваты. Я им обещал, что заберу всё, что им дорого. И первый — ты. Минхо ничего не видит. Только расплывчатые пятна и вспышки боли. Но он слышит лёгкий свист клинка, чует его металлический запах, и в последний момент перекатывается в сторону. Катана с глухим лязгом вонзается в камень там, где только что была его голова. — В чём... в чём я виноват в грехах ото-сан? — выдыхает Минхо дрожащим, сдавленным голосом, всё ещё пытаясь пробиться сквозь пелену в глазах. Он даже не может нащупать край одежды, чтобы оторвать тряпицу и хоть как-то перетянуть истекающую кровью руку. Беспомощность душит его сильнее боли. — Ты? Виноват. Во всём виноват, — мужчина отвечает негромким, горьким смешком, в котором слышится не торжество, а старая, въевшаяся в душу ненависть. — Ты — их продолжение. Их плоть и кровь. Их самый большой грех. И я начну искупление с тебя. Минхо уже понимает. Ему не спастись. Сознание плывёт от боли и кровопотери, а где-то вдалеке он слышит быстрые, тяжёлые шаги. И вдруг цоканье скрещивающихся катан. Но в его разуме всё темнеет. Рана на руке болит с такой невыносимой, пульсирующей интенсивностью, какой он никогда раньше не знал. Она, должно быть, очень длинная, почти на половину предплечья. Но вдруг слышится чуждый крик — не его, а того, другого, — и быстрый, отрывистый бег. Кто-то шумно прячет катану в ножны, потому что доносится визг железа о железо и стремительные шаги к нему. Сейчас его убьют и… — Минхо-доно? Вы в порядке? — голос Джисона пронзает мутную пелену в разуме Минхо. Джисон, опустившись на колени, усаживает его, прислонив к холодному камню, и быстрым, оценивающим взглядом сканирует его. Его глаза останавливаются на кровоточащей ране. И она действительно очень глубокая. Он мгновенно оценивает ситуацию: это не просто порез. Кровь хлещет тёмной, пульсирующей струёй. Артериальное кровотечение. Без лишних мыслей Джисон хватает полы своего кимоно и с силой рвёт крепкую ткань на длинные полосы. Он не может просто наложить повязку поверх. — Джисон-доно… он… уже здесь… — пытается выдохнуть Минхо, ему становится холодно от потери крови, и он не успевает ничего больше сказать, как тьма окончательно накрывает его, и он обмякает, теряя сознание. — Не вовремя ты отключаешься, — сквозь зубы бросает Джисон, его голос напряжён, но руки движутся уверенно. Он находит рядом прочную палку, быстро обматывает одну из полосок ткани выше раны на руке Минхо, вставляет палку и делает несколько оборотов, затягивая импровизированный жгут. Затем, подняв катану Минхо и закрепив её за свой пояс, он наклоняется, подхватывает безвольное тело под плечи и колени и поднимает на руки. Он быстро-быстро уходит с этого проклятого холма, каждый раз вглядываясь в тень и надеясь, что на него сейчас не нападут сзади. — Минхо-доно, что было в вашей голове, когда вы шли сюда один с вассалом? — шипит он сквозь прерывистое дыхание, спускаясь по тропе. — Ума не хватило взять троих? Почему вы не слушаетесь старших? Он знает, что не получит ответа. Но говорит дальше, будто отдавая отчёт самому себе или пытаясь заполнить пугающую тишину: — Вы дрались хорошо. Будь вы опытнее — убили бы его. Когда он наконец добирается до ворот своего поместья, его лёгкие горят огнём. Он кричит во весь голос хриплый от бега: — Скорее на помощь! Минхо-доно истекает кровью! Он почти вбегает во двор, где перепуганные слуги бросаются ему навстречу, помогая принять на себя ношу. Через мгновение сбегаются лекари с сундучками. Они быстро забирают Минхо и уносят вглубь дома, торопливо отдавая распоряжения. Джисон остаётся стоять посреди двора, тяжело дыша. Он смотрит на свои окровавленные руки, и взгляд его натыкается на фигуру отца, который, судя по простой одежде, как раз собирался ложиться спать. — Мусуко? Что случилось? — его папа подходит ближе, и его взгляд, полный тревоги, скользит с лица сына на его испачканные кровью руки и одежду. — Он тут, — тихо, но отчётливо говорит Джисон, и в его голосе слышна сталь. — Пусть наши люди прочешут территорию холма. Он убил вассала Минхо-доно. И чуть не убил самого Минхо-доно. С этими словами он разворачивается и уходит, чтобы смыть с рук следы чужой крови и собственного страха, который он не позволил себе показать до конца. Отец же, не теряя ни секунды, тут же уходит быстрым, решительным шагом, чтобы поднять тревогу и оповестить стражу. Ночь, начавшаяся с тишины, теперь гудит, как потревоженный улей.

***

Минхо не приходил в сознание ни в ту ночь, ни на следующее утро. Ночная суета в домах Ли и Хан была великой, лязг доспехов стражников и торопливые шаги слуг не смолкали до рассвета. Но убийцу так и не нашли — тот скрылся во тьме, словно призрак. Джисон, однако, смог дать всем ориентир: он наверняка ранил нападавшего, нанеся удары в область бедра и предплечья. Это была тонкая, но важная деталь. — Джисон-доно, — раздался рядом с ним голос, сухой и лишённый всякой теплоты. Отец Минхо стоял в проёме комнаты, где лежал сын, его взгляд был тяжёл как камень. — Что вы делали на холме в столь поздний час? В углу, на стуле, сидела мать Минхо. Она казалась истощённой до предела, её лицо было бледным от бессонной ночи и переживаний. Она не произносила ни слова. Сил не оставалось ни на что, кроме тихой, отчаянной надежды, что сын очнётся. Её материнское сердце цеплялось за каждый слабый вздох под повязками. — Увидел, как Минхо-доно пошёл туда, — ответил Джисон кратко, соблюдая все формальности, но избегая прямого взгляда. Он мельком скользнул глазами по неподвижной фигуре на футоне, по кровавому пятну, проступившему сквозь чистую повязку на руке. Внутри его сжимала тихая, яростная досада. Какая безответственность. Минхо, ты облажался. — Почему вы пошли туда один? — продолжал старший Ли, его вопросы были похожи на удары копья. — Я знал, что Минхо-доно отправился на холм не один, — парировал Джисон, не опуская головы. — Но полагал, что с ним хотя бы несколько вассалов. Оказалось — лишь один. — Насчёт вассала, — Хидэцугу резко сменил тему, поняв, что дальнейшие упрёки сейчас бессмысленны. — Он мёртв. Катана вскрыла ему горло. И на плече… был вырезан полумесяц. Он произнёс это, не отрывая взгляда от бледного лица сына, будто проверяя, не дрогнут ли его веки от этого страшного знака. Джисон лишь кивнул, сжимая челюсти. Знак. Знак, который теперь связывал эту смерть с другими. Восемнадцать жертв. А может и больше. И в этот момент он увидел, как пальцы Минхо на чистой руке слабо дёрнулись. Как веки задрожали. Минхо возвращался медленно, сквозь толщу боли и тьмы. Первое, что начал различать его слух, были не отрывистые вопросы отца и не собственное имя, а дрожащие от слёз и надежды шёпоты матери. Джисон взглянул на эту сцену — на отца, лицо, которого оставалось гранитной маской, и на мать, чьё отчаяние было таким живым и беззащитным, и на Минхо, этого «исходника его ненависти», который сейчас выглядел не воином, а просто раненым юношей. Чувство, бурлившее в его груди, было слишком сложным, чтобы разбираться в нём сейчас, среди них. Ему тут делать было нечего. Он выполнил свой долг. Не сказав больше ни слова, Джисон развернулся и молча вышел из комнаты, оставив семью Ли наедине. У него были свои обязанности. Особенно следить, чтобы рана на его собственном бедре, которую он скрывал, не загноилась. И параллельно, он не хотел видеть, как Кикуэ дарит любовь своему сыну. Как переживает за него. Джисон завидовал, что у Минхо есть мать, а у него нет. Хоть и не признавал самому себе, что нуждается в любви от матери. — Мой мальчик, — говорит Кикуэ, смотря на сына, на его сухие, белые губы. — Ото-сан, — начал Минхо, еле приоткрывая губы. Мир перед глазами всё ещё был расплывчатым, как в тумане. — Вы нашли его? — Нет, — ответ Хидэцугу был быстрым и твёрдым, как удар топора по дереву. — И тебя ждёт серьёзный разговор потом, Минхо. Раз ты такой безответственный, что идёшь на смерть с одним лишь вассалом. Отец сказал это слишком резко, и мать взглянула на него — не со злостью, а с усталой, безмолвной строгостью. Это был взгляд, который они оба знали с детства. И лишь тогда, под этим молчаливым давлением, тон даймё стал чуть мягче, а его взгляд, скользнув по бледному лицу сына, на миг приобрёл оттенок чего-то, что могло быть беспокойством. — Как себя чувствуешь? — спросил он уже иначе, опускаясь на одно колено рядом с футоном. — Что с рукой? — переспросил Минхо, намеренно игнорируя вопрос отца, как делал всегда, когда не хотел показывать слабость. Его собственный голос прозвучал чужим и слабым. Это немного напугало Минхо. — У тебя повреждены мягкие ткани. Глубоко, но кость цела. Заживление, по словам врачей, будет два месяца, не меньше. А возвращение к тренировкам… — отец сделал едва заметную паузу, — от четырёх месяцев, и то если всё срастётся как надо. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как эти слова обрушиваются на него тяжелее, чем удар катаны. Он понял всё. Понял, насколько всё серьёзно и насколько он облажался. Он подвёл не только отца и дом. В первую очередь он подвёл себя. — Я не чувствую свою руку, — выдохнул он, и это прозвучало не как жалоба, а как констатация страшного, необратимого факта. Эта фраза ударила по нему самому сильнее, чем по отцу и матери. Это было самое страшное, что могло случиться с воином. С самураем. С Минхо, наследником дома Ли. Рука, которая должна держать катану, вести войска, писать указы — была чужим, мёртвым грузом, привязанным к его телу. В ней не было ни боли, ни холода, ни веса — только пустота. Как ему дальше быть? Как тренироваться? Как править, если он не может поднять собственное оружие? Как жить с этим? Мысли, тёмные и беспорядочные, начинали заполнять его сознание с каждой секундой, с каждым ударом сердца, которое отчаянно стучало в груди, будто пытаясь накачать кровь в эту бесчувственную конечность. — Мусуко, я позову врачей. Скажу, что ты очнулся, — сказал отец и быстро вышел из комнаты, чтобы привести своих лекарей для осмотра и перевязки. — Мальчик мой, не волнуйся… Ты быстро встанешь на ноги, ты у меня сильный. Я верю в тебя, я буду тебе помогать… — Окаа-сан, — перебил её мягко и хрипло Минхо, морщась от боли, — не переживай за меня. Я буду в порядке. Мать погладила его по пепельным волосам и поцеловала в лоб. Только она могла так делать. И Минхо почувствовал, как в груди расплывается что-то тёплое и хрупкое, на миг оттесняя холод онемения в руке. Ему чуточку стало легче. Но это облегчение было временным. Минхо всё равно будет тренироваться. Чего бы ему это ни стоило. Он вернёт контроль над рукой. У него нет выбора. Он сам себе этот выбор не даёт. Ведь в его мире нет права выбора. Есть только приказы и правила. Нет места слабости. В его мире слабости не существует. Со слабостью он — никто. И звать его — никак. Эта мысль была тяжелее любой повязки и острее любой боли — несгибаемый закон его жизни.

***

Не прошло и суток, как у Минхо началась лихорадка. Она накрыла его поздно ночью. Сначала пошёл дикий озноб, пробиравший до самых костей — ломота была такой, будто тело пытались разорвать изнутри. Даже под тёплыми одеялами его трясло дрожью, а зубы стучали друг о друга так, что он не мог сжать челюсти. Через время озноб сменился жаром. Не просто теплом, а настоящим сухим пожаром под кожей, от которого казалось, что, если прикоснуться сейчас, останется ожог. Мир в его глазах расплылся, потерял любую чёткость. Его охватил самый настоящий кошмар. Он проваливался в разные моменты своей жизни, словно падая: вот он видит Джисона, но тот поворачивается спиной. Вот глаза убийцы из щели маски. Голоса, которые нашёптывают что-то неразборчивое и тут же смолкают. Затем — резкий толчок, и он на миг возвращался в реальность, лишь чтобы через мгновение снова погрузиться в этот бред. Галлюцинации. Цикл повторялся снова и снова, не давая передышки, пока он не перестал понимать, где явь. Рана на руке горела так сильно, будто в неё насыпали раскалённых углей. Лечащий лекарь, мужчина с усталым лицом, взял кору ивы, корень гардении, цветы хризантемы и корень имбиря, чтобы приготовить отвар. Растительное сырьё истолкли в ступке, залили кипятком и дали немного настояться в керамическом сосуде у очага. Получилась тёмная, горькая, тяжело пахнущая лекарством жидкость. Слуга поднёс к его губам пиалу с этой дымящейся влагой. Минхо, почти не сопротивляясь, сделал несколько глотков. Горечь разлилась по языку, проникла в глотку и словно пронизала всё тело изнутри ледяными иглами, контрастируя с внешним жаром. Через некоторое время его начало трясти уже не от озноба, а от новой волны внутреннего жара, пробивавшегося наружу сквозь поры. На лбу и спине выступила липкая, холодная испарина, простыня под ним стала влажной и неприятно тяжёлой. Но даже такое лечение было риском. Обильное потение вело к опасному обезвоживанию и ещё большему ослаблению организма, что для Минхо, уже потерявшего кровь, было смертельно опасно. Другого выбора не оставалось, как прожечь руку. Ведь у Минхо пошло нагноение раны, и под повязкой уже чувствовался сладковато-гнилостный запах, предвещающий худшее. Врачи уже несли калёное железо, наконец-то получив кивок согласия от отца Минхо. Огонь в жаровне полыхал, освещая их решительные, аскетичные лица. Но вдруг в дверях, отбрасывая длинную тень, возникла фигура Хан Джисона. Он был одет в дорогое чёрное кимоно, будто только что вернулся с важной встречи, а в руках крепко держал небольшой глиняный сосуд. Его лицо было строгим и бледным от сдержанной ярости. — Вы ему сделаете только больнее. Остановитесь, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, разрезая тяжёлый воздух комнаты. Врачи, которые держали Минхо с разных сторон, чтобы тот не вырвался, на миг замерли. Раскалённое железо остановилось в паре сантиметров от его воспалённой кожи. Но Минхо всё равно чувствовал его жар, пожирающий воздух, и кричал, дёргаясь в беспомощных захватах, он не хотел, не хотел снова чувствовать эту мучительную, всепоглощающую боль. — Я знаю, как ему помочь иначе. Не мучайте его. Вы же видите, он не выдержит… — Джисон-доно, — прозвучал голос отца Минхо, низкий и полный неоспоримой власти. — Мы делали это не раз. Потерпит — легче ему зато потом будет. — От мучительной боли? — отрезал Джисон, его взгляд был прикован не к отцу, а к искажённому страданием лицу Минхо. — После неё. Когда гной выйдет. — Ваш метод сожжёт ему руку! — Джисон почти кричал, перебивая собственные рыдания Минхо. Минхо, которого тщетно пытались заставить замолчать, выл от ужаса, и его крик заполнял всё пространство. — В доме моего ото-сан так лечат воинов. Доверьтесь мне. Ему станет легче, и он сможет снова держать катану. — Прожигайте, — холодно отдал приказ отец Минхо, не в силах больше выносить эту сцену. И в тот же миг раздался самый громкий, самый душераздирающий крик. Минхо бился в руках врачей, как загнанный зверь. — Уберите! Умоляю! Ото-сан, пожалуйста! — он кричал, слёзы на его щеках появлялись мгновенно, смешиваясь с потом и слюной. Джисон сжал зубы. Его пальцы вцепились в глиняный сосуд, будто в последнюю надежду. — Остановитесь! — его собственный крик перекрыл все остальные звуки. — Я вам клянусь своей честью и жизнью! Я помогу ему. Ваш метод для него сейчас — верная смерть или калечество! Он сделал шаг вперёд, переступая невидимую черту подчинения и уважения, его голос дрожал не от страха, а от ярости. Он уже переходил все границы, и все в комнате это понимали. — Джисон-доно, ваше мнение учтено. Но решаю здесь я. Я лучше знаю, что будет лучше для моего мусуко и наследника. Лучше уйдите и не мешайте. Ему станет легче. Джисон берёт себя в руки, делает глубокий вдох и говорит громко, обращаясь уже не к отцу, а напрямую к главному врачу: — Оиси-кун. Ваш метод может нанести наследнику дома Ли непоправимый вред. Вы действуете вслепую, опасно. Вы рискуете не просто его рукой, а его будущим. — Джисон-сама, — лекарь отвечает с холодным, профессиональным спокойствием, — это единственный и оптимальный вариант остановить заражение. Чтобы рука не гнила дальше. — Мне повторить ещё раз? — голос Джисона начинает дрожать от злости, и он видит, как раскалённое железо наконец убирают от кожи Минхо. — Вы должны послушать меня. — Джисон-сама, вы сомневаетесь в моей компетенции? — голос Оиси становится тоньше, в нём появляется опасная нота. — Это покушение на мой авторитет и на порядки в этом доме. — Младший, — теперь уже ледяным, не терпящим возражений тоном произносит отец Минхо, — Вы должны были подчиниться и уйти. Вы не главный в моём доме, чтобы диктовать условия. Джисон стоит неподвижно, его взгляд твёрдо устремлён на даймё. Он не отводит глаз, демонстрируя немую, но абсолютную настойчивость. — Хорошо, — наконец выдыхает Хидэцугу, и в его уступке слышится не доверие, а измождение и груз ответственности за этот рискованный выбор. Он отмахивается рукой от врачей. — Отойдите от него. У тебя есть одна ночь, Джисон-доно. Если к рассвету ему не станет лучше, мы вернёмся к нашим методам. И вся ответственность — за его жизнь, за его руку, за этот позор — ляжет на вас. С этими словами он резко разворачивается и уходит, хлопнув дверью. Тяжесть его последней фразы повисает в воздухе. Джисон, не теряя ни секунды, быстро подходит к Минхо. Тот лежит, морщась от остаточной боли и страха, его сознание всё ещё где-то между бредом и явью, тело напряжено в ожидании новой пытки. — Джисон-доно? — Минхо смотрит на него мутным, болезненным взглядом, полным немого вопроса. Он весь промок от пота, губы белые, как небо, а кожа кажется полупрозрачной. — Помолчите, Минхо-доно, — коротко говорит Джисон, его голос теперь звучит сосредоточенно и мягче. — Я не сделаю вам больно. Ну, может, чуть-чуть, — он пытается усмехнуться, но улыбка получается напряжённой. Он берёт заранее заготовленный сосуд с тёплой кипячёной водой, где растворены мёд и немного соли. — Не делай… уберите железо… — бормочет Минхо, зажмуриваясь. Захотев снова отпрянуть. — Это не железо. Просто вода. Доверься, — говорит Джисон, и в его тоне впервые слышится не приказ, а просьба. Он аккуратно берёт его раненую руку и начинает промывать рану струйкой раствора, смывая гной и старую мазь. Минхо очень громко и прерывисто дышит, всеми силами пытаясь сдержать крик. Он прикусывает язык до крови, ногти здоровой руки впиваются в ладонь, но не издаёт ни звука, доверяя — или просто не имея выбора. Поверхности гноя были сняты, рана теперь дышала, хоть и выглядела страшно. Вторым делом Джисон приложил холодные компрессы из чистой влажной ткани к шее и лбу Минхо. — Ошибку совершаете, — беззлобно, но с оттенком старого разочарования бросил врач оиси, видя его действия. Он не стал спорить дальше, просто развернулся и вышел, вместе с остальными врачами. Он не должен был помогать там, где его авторитет отвергли. Джисон и сам справится, если так уверен в себе. — Это вы совершаете, — тихо сказал Джисон уже в пустоту, когда остался в комнате один с Минхо. Он умел всё это делать, прошёл через подобное в походах, поэтому действовал молча, методично, отключая все эмоции. Даже несмотря на то, что этот парень, лежавший перед ним, был частой причиной его раздражения и плохого настроения. Минхо выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Ему стало чуть легче дышать от прохлады компресса, сознание прояснилось на волосок. — Ты… зачем помогаешь? — его голос был хриплым шёпотом, полным непонимания. — Не помнишь, что ото-сан говорил нам? — отозвался Джисон, не отрываясь от своих действий. — Мы должны защищать друг друга. — Ты остановил их, — Минхо проговорил это как констатацию факта, в которой всё ещё слышалось неверие. — Могу вернуть, если хочешь, — сухо парировал Джисон, и в его тоне не было угрозы. Минхо замолк, сглотнув. И молча, стиснув зубы, терпел неприятное, глубокое жжение в руке. Оно всё ещё было сильным, огненным, но уже не таким невыносимым, чтобы кричать и биться в истерике. Это была боль, которую можно было стерпеть. Затем Джисон начал обтирать его тело прохладными влажными полотнами. Минхо лежал перед ним почти голый, только зона бёдер была прикрыта. В обычное время это было бы немыслимым нарушением всех границ, но сейчас эти границы стёрлись. Стыд растворился в необходимости. Джисон не думал сейчас о приличиях. Он думал о том, насколько кожа Минхо обжигает его ладони, как живые угли. Он откинул край простыни, прикрывавшей торс, и начал протирать грудь, плечи, бок, двигаясь быстрыми, чёткими движениями. К этому времени пришла мать Минхо и решила помочь Хану. Но тот вежливо, но твёрдо отказался. — Я сам справлюсь. Ему нужен покой, — сказал он тихо. Она лишь немного улыбнулась и села на стул, наблюдая за его точными и уверенными движениями. Она знала, всем сердцем чувствовала, что именно это поможет её сыну. После этого он установил себе чёткий график. Каждый час или полчаса он проверял рану, снова очищал выделения, тщательно проверял её на запах гангрены и оценивал цвет. Все шло правильно, как и должно быть в случае правильного ухода. Он аккуратно заменял дренаж, пропитанный гноем, на новый — стерильный и пропитанный специальным медово-солевым раствором. Минхо, казалось, находился где-то далеко, в глубоком сне. Он лишь изредка открывал глаза, взгляд его был мутным, и он снова погружался в тяжёлую дремоту. Джисон всё так же методично обтирал его тело влажной тканью и менял холодный компресс на лбу. И он начал чувствовать, как под ладонями жар постепенно уходит, уступая место нормальному теплу. Это был верный знак. — Джисон-доно, — окликнула мать Минхо, и голос её прозвучал тихо в помещении. Будто, если скажет иначе, сыну будет хуже. Джисон перестал его обтирать и повернул голову, ожидая, пока она продолжит. — Спасибо вам. Без вас ему было бы куда тяжелее. Я очень благодарна вам за всё это. Приходите к нам, когда всё уляжется. Я приготовлю для вас ваш любимый рис с каштанами, — говорит Кикуэ мягким, тёплым голосом. Так она обращалась только к ним двоим. — Я приду, обязательно. Спасибо вам, — мягко улыбается Джисон и снова смотрит на бледное, спящее лицо Минхо. Как же хочется сейчас встать и уйти. Но почему-то он здесь, и его ноги не слушаются. Минхо для него важен. Но важно это лишь в одном смысле — он будущий наследник дома Ли. И он даймё. Они два правящих дома, которые по договору обязаны защищать друг друга. Он ему важен только в этой сфере — как союзник, как обязательство, как часть долга. По-другому быть не может. И не должно.

***

На следующий день Джисон уже не пришёл к Минхо. Он сделал то, что обещал — вытащил его из плохого состояния, и теперь врачи должны были поддерживать его здоровье и постепенно улучшать состояние. Обещание и долг были выполнены. Всё остальное — не его забота. Минхо, по самым оптимистичным прогнозам, мог начать лёгкие физические нагрузки вроде медленного бега только через две, а то и три недели. Сейчас же ему был прописан строгий покой, тишина и неподвижность, чтобы тело тратило силы только на заживление. Такой расклад категорически не устраивал его отца. Они с Минхо должны были вновь выходить, слушать дела, вести переговоры — наследник был нужен ему для помощи, а не как бледная тень. Минхо открыл глаза. Он чувствовал себя… не здоровым, но уже не тем разбитым с болью, как был вчера. Сознание было ясным, чётким, и это само по себе было облегчением. Он медленно повернул голову на подушке и увидел яркие лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь сёдзи. Свет слепил, заставляя щуриться, но был тёплым и живым. Сегодня был тёплый день октября. — Минхо-сама, — послышался рядом спокойный, привычный голос лечащего врача. — Как вы себя чувствуете? Уже немного лучше? Минхо прищурился, разглядывая его очертания на свету. Голова гудела тяжёлым, глухим гулом, хотелось закрыть глаза и снова заснуть. Всё тело ныло сильной усталостью как после долгой и изматывающей тренировки плаванья. Рука отдавалась постоянной, тупой болью — не острой и режущей, как вчера, а пульсирующей. Если лежать неподвижно и не шевелить ею, то терпеть это было можно. — Спасибо за беспокойство. Всё в порядке. Как моя рука? — Джисон-сама вам помог. Его метод оказался верным, поэтому с ней всё хорошо и с вами тоже. Заживление идёт как надо. — мягко отвечает ему лекарь. В голове Минхо резко, словно удар, вспыхнули обрывки воспоминаний о вчерашней ночи. Джисон и вправду помогал ему? Провёл у его постели всю ночь? Ради чего? Чтобы покрасоваться перед врачами и отцом, доказав своё превосходство? Или чтобы Минхо теперь навсегда чувствовал себя его должником? Минхо кивнул, стиснув челюсти, и решил ничего на это не отвечать. — Вы чего-то хотите? Может, пить? — снова спросил врач. — Покоя, — тихо, но твёрдо ответил Минхо. Врач лишь понимающе кивнул и удалился, оставив его в тишине. Минхо и вправду отчаянно хотел покоя — хотя бы от этих мыслей. Но покой так и не пришёл. Напротив, мысли о Джисоне будоражили его сильнее, чем пульсирующая рана. Джисон спас его. Дважды.

***

— Я поражён, Джисон-доно, — окликнул его отец Минхо, когда Джисон пришёл к ним, чтобы передать приготовленное лекарство для дальнейшего лечения. — Поражены чему? — с искренним непониманием в глазах и голосе спросил парень, останавливаясь. — У вас неожиданно хорошие умения в лечении. Видно, не зря ваш ото-сан брал вас с собой в походы и поручал трудные дела. — Спасибо. Мне приятно это слышать, — вежливо, но без особых эмоций ответил Джисон. — С Минхо-доно всё в порядке? Состояние стабильно? Отец Минхо тихо фыркнул, и в уголке его губ мелькнула короткая, одобрительная улыбка. — Да, в порядке. Он уже окончательно очнулся и чувствует себя вполне неплохо. Жаль только, что заживление, по словам врачей, будет долгим. Время потеряем. — Он быстро встанет на ноги. Быстрее, чем вы думаете. Вот увидите, — уверенно, почти вызывающе улыбнулся Джисон, встречая взгляд мужчины. — Не настолько он сильный, как вам кажется, — парировал Хидэцугу, и в его тоне вновь послышались знакомые нотки сомнения в собственном сыне. Джисон лишь слегка приподнял брови, но не стал развивать тему и ничего не ответил на этот намёк. Он не стал спорить. Он лишь молча протянул сосуд с тщательно приготовленным отваром, вежливо поклонился и развернулся, чтобы уйти. Находиться здесь, в этих стенах, было невыразимо неприятно. В воздухе висело знание, которое давило на него. Он только что спас человека, который ненавидит его больше, чем он сам ненавидит в ответ.

***

Четыре месяца спустя.

Минхо бежал. Он чувствовал физически себя очень даже хорошо. Тело слушалось, лёгкие горели ровным знакомым огнём, а ноги отталкивались от промёрзлой земли с той самой силой. Он вернулся к прежнему графику тренировок, к долгим пробежкам и утренним спаррингам. Но было одно «но», которое теперь навсегда стало частью его слабости: сила в его правой руке снизилась почти на тридцать процентов. Его хват, который был как никогда сильный, был уже не так надёжен, а его старые удары потеряли сокрушительную мощь. И это знание грызло его изнутри, огорчая куда сильнее, чем что-либо другое. Единственное, что осталось неизменным, — это его скорость и ясность ума в бою. Он учился компенсировать слабость хитростью и стремительностью. Минхо чувствовал, как лёгкие обжигает морозный февральский воздух. Снега в этом году было немного, лишь тонкий, хрустящий под ногами наст и редкие хлопья, кружащиеся в сером небе. Его пепельные волосы смешивались с этими летящими снежинками, почти сливаясь с волосами. Он на секунду остановился, чтобы отдышаться и обернуться. За ним, держа дистанцию, бежали трое его новых вассалов — назначенные отцом после той истории. Вид этих преследующих его фигур взволновал что-то глубоко внутри. Он всё ещё носил в себе невысказанное, тяжёлое чувство вины. Ведь из-за его тогдашней безответственности, из-за его глупого похода на холм, погиб его вассал. И теперь каждый взгляд нового сопровождающего, каждый их шаг позади напоминали ему о потере. Минхо это тяготило, давило на плечи тяжелее любого доспеха. С ним об этом никто не говорил — ни мать, пытавшаяся его утешить, ни отец, чьё молчание по этому поводу было красноречивее любых упрёков. Тема была закрыта, как будто того человека и не существовало. Сжав челюсти, Минхо резко развернулся и снова рванул вперёд, пытаясь убежать не только от своих вассалов, но и от этой гнетущей тяжести в груди. Добежав домой, его рану, как обычно, проверили, хотя сам Минхо твердил, что в этом давно нет смысла. Затем он сразу направился на новый спарринг, стремясь выместить накопившееся раздражение и внутреннее разочарование в себе в честном бою. Но не успел он сделать и пары шагов с вассалами, как его окликнул знакомый голос: — Минхо-доно! — послышалось где-то со стороны. Это был Хенджин, который спешно подошёл, его лицо выражало серьёзность и одновременно радость в груди. Ведь он наконец-то увидел Минхо. — Хенджин-доно, я спешу, — отрезал слишком резко Минхо. Хенджин ничего на это не ответил. Он привык к резким словам. Ведь эти двое с самого детства знакомы. Хенджин взглянул на вассалов, и те, поняв намёк, отошли метров на шесть, давая им поговорить наедине. — Нашли следы нападавшего на вас, — тихо, но чётко сказал Хенджин. — Сегодня рано утром была найдена окровавленная ткань. А также кинжал с необычными узорами. Глаза Минхо слегка округлились от неожиданной вести. — Почему вы решили говорить об этом тут? — сжав зубы, спросил Минхо, бросая взгляд на прохожих. — Все об этом уже знают, — пожал плечами Хенджин. — Хенджин-доно, подойдите ко мне, когда стемнеет, — сказал Минхо последнее, прежде чем попрощаться с лучшим другом и уйти туда, куда направлялся. Хенджин не стал его удерживать. Он сам спешил к кое-кому — не к тренеру, а к тому, кто вызывал у него в груди приятное, но опасное волнение, с которым он пока не знал, что делать. Хенджин дошёл до усадьбы дома Хан. Стража, предупреждённая о его визите к гостю Чану, молча пропустила его, кивнув в знак уважения. Во внутреннем дворе он почти столкнулся с отцом Джисона, который, казалось, случайно вышел ему навстречу, хотя прекрасно знал о предстоящем визите. — Хенджин-доно, рад встрече. Мы давно не пересекались, — сказал даймё, останавливаясь и оценивающе глядя на молодого человека, который почтительно поклонился. — Я тоже рад вас видеть, правда давно не виделись, — мягко улыбнулся Хенджин, чувствуя, как от волнения и холодного ветра щёки покрываются холодными мурашками. — Проходите в дом. Вас проводят к Бан Чану-доно, — сказал Иэсада, и, не задерживаясь для беседы, сразу же ушёл дальше, погружённый в свои неотложные дела. Хенджин снова поклонился уже его удаляющейся спине, а затем наконец переступил порог главного здания. — Ты должен был прийти раньше, — раздался знакомый, тихий голос прямо рядом с ним, отчего Хенджин слегка вздрогнул. Почему к нему обращаются без формальностей? — Чан-доно? — Тут, кроме нас, никого нет, — улыбнулся Чан, выходя из тени колонны и показываясь в полный рост. На нём было простое, но аккуратное чёрное кимоно, сшитое из хорошей, но не роскошной ткани. Он мягко смотрел на молодого человека, и у Хенджина возникло внезапное, почти неконтролируемое желание прикоснуться к его рукаву, но он сдержался, сжав пальцы и сминая свою ткань в пальцах. — Даже Джисон-доно здесь нет? — переспросил Хенджин, оглядываясь. — Он сейчас на тренировке с Минхо-доно, — усмехнулся Чан, проводя гостя в сторону своих личных апартаментов. — Уверен, что они уже покрыли друг друга синяками. И, пожалуй, оба довольны этим. — Думаю, ты очень даже прав. — усмехается Хенджин, и сразу проходит внутрь первым, когда Чан отодвигает сёдзи и пропускает его. — Поиграем в го? — спрашивает Чан, направляясь к лакированному тансу, где хранился набор. — Я не против. Давно не играл. — А ты с кем-то обычно играешь? — С Минхо-доно постоянно. Но он сейчас занят. Тем более, после всего, что случилось… У него не было ни сил, ни времени. Особенно… — Хенджин запнулся, поймав на себе взгляд Чана, и быстро закончил: — Ладно, я согласен играть. Он сел на пол, скрестив руки на коленях, и почувствовал, как по щекам разливается лёгкий, предательский румянец. Стало неловко. — Я удивлён. Минхо-доно не выглядит так, будто любит игры, требующие долгого терпения, — усмехнулся Чан, доставая деревянные коробочки с камнями. — Не знаю. Я играю за чёрные камни! — воскликнул Хенджин, почти выхватывая у него из рук коробку с тёплыми на ощупь чёрными камнями. — Тогда я за белые, — непроизвольно улыбнулся Чан и опустился напротив, ставя доску на низкий столик, который теперь был единственным разделителем в узком пространстве между ними. Хенджин поднял на него взгляд и невольно улыбнулся в ответ, когда понял, что тот всё это время наблюдал за его реакцией. — Это ощущается очень неловко, — признался Хенджин, опуская глаза и выдыхая. — Не знаю, — тихо парировал Чан. — Тогда я первым начинаю, — поспешно перевёл тему Хенджин и сделал ход. Он поставил гладкий чёрный камень в правый верхний угол доски. Чан, не раздумывая, поставил свой белый камень симметрично, в нижний левый угол, создав на доске зеркальное отражение. — Углы — основа этой игры, — тихо произнёс Чан, не сводя глаз с доски. — Ты начал с самого разумного. — А ты повторил за мной, — заметил Хенджин, чувствуя, как в груди что-то ёкает от этого пристального взгляда и от того, как ловко пальцы Чана перебирают белые камни. — Не повторил, — фыркнул Чан, и в его улыбке промелькнула хитрая искорка, пока он ждал ответного хода Хенджина. Прошло несколько минут напряжённой, почти безмолвной игры. Последние белые камни Чана, его хитро расставленные ловушки, отрезали последний путь к свободе для чёрных камней Хенджина в центре. Тот посмотрел на доску, увидел неизбежное и тихо положил два пальца на её край — объявляя о капитуляции. — Сдаёшься? — мягко спросил Чан, его голос прозвучал в тишине комнаты особенно отчётливо. Хенджин лишь кивнул, не в силах оторвать взгляд от поля боя, в котором только что проиграл, и стараясь запомнить все ходы, чтобы не повторить ошибок в будущем. — Ну, ты ходил хорошо. Будь я чуть невнимательнее — проиграл бы. — Ты просто, видимо, чаще играешь. Или просто умнее, — с лёгкой досадой выдохнул Хенджин. — С Джисоном-доно почти каждый вечер, — усмехнулся Чан, начиная собирать камни. Его взгляд скользнул по лицу Хенджина. Там увиделась мелкая грусть, что напрягла нутро Чана. — Хенджин, а ты… разочарован? — Нет, — быстро ответил Хенджин, отводя глаза и пытаясь скрыть свою грусть. — Просто я тебе снова проиграл. Но когда-нибудь я точно испытаю чувство, когда ты испытаешь поражение. — О, угрожаешь? — игриво приподнял бровь Чан и, словно не выдержав, внезапно потянулся к нему. Хенджин не успел среагировать. Пальцы Чана впились в его бока, и по комнате раздался сдавленный смех. Хенджин, не удержавшись, повалился на мягкое покрывало, отбиваясь и тихо хохоча, упираясь лбом в плечо Чана, где пахло теплом. А потом они замирают. Дыхание было сбито, а смех быстро стих. Хенджин смотрит своими глазами в тёмные, почти бездонные глаза над собой. В них отражается его собственное, растерянное лицо. — Хенджин, — начинает Чан, и его голос, обычно такой уверенный, прямо сейчас звучит немного потерянно. Его взгляд блуждает по чертам лица под ним, останавливаясь на губах, на морщинке между бровей. — М-м? — неуверенно выдаёт Хенджин, пальцы инстинктивно сжимают ткань кимоно на плечах Чана. — Ты… Чувствуешь то же, что и я? — А ты что чувствуешь? — всё так же тихо и неуверенно переспрашивает Хёнджин, сглатывая комок в горле и отчаянно борясь с сильнейшим желанием просто потянуться и поцеловать этого красивого мужчину. — Я чувствую, что хочу разделять с тобой все моменты в моей жизни. И хорошие, и трудные, — говорит Чан, и его слова висят в воздухе. — Я… — Хенджин переходит на шёпот, слегка ёрзая под его весом, не в силах выдержать интенсивность этого взгляда. Чан медленно зачёсывает его тёмные волосы назад, оголяя его лоб. — Позволишь? — тихо спрашивает Чан, касаясь большим пальцем линии его подбородка, поглаживая кожу. — Не будет проблем? — выдыхает Хёнджин. — Ото-сан Джисона-доно и сам Джисон-доно знают, зачем ты сюда пришёл. Им нет до этого дела, — так же тихо, но твёрдо отвечает Чан, разбивая последние барьеры между ними. Хенджин сглатывает, чувствуя, как всё внутри сжимается. Он неуверенно кивает, и в тот же миг чувствует на своих губах нежное прикосновение. Он сразу же плавится, прикрывает глаза и всем телом отдаётся этому ощущению — долгожданному, пугающему и бесконечно правильному. Он ловко переваливает Чана на покрывало, нависая над ним и садясь сверху, чувствуя, как горячие ладони тут же обнимают его спину, прижимая ближе. Он запутывает пальцы в тёмных волосах самурая и продолжает целовать, уже глубже, увереннее, тихо мыча в поцелуй. Где-то глубоко внутри, в животе и грудной клетке, разливается тёплое, щекочущее чувство. Такое он чувствовал лишь раз, когда ему было лет четырнадцать, и мир казался полным чудес. То чувство стёрлось, замылилось годами долга. А теперь оно вернулось — яркое, живое, и Хёнджин уже знал точно, что это он не забудет никогда.

***

— Мусуко, подойди, — сказал отец, заметив Минхо, когда тот уже направлялся в свои покои после долгого дня. Минхо тут же обернулся, выпрямился и быстрым шагом подошёл, останавливаясь перед отцом на почтительном расстоянии. — Сегодня тренировка у Кацуо-сама. Конная. Совместная с Джисоном и младшими мусуко высокопоставленных вассалов. Когда прозвенит колокол — не заставляй ждать всех, быстро идёшь туда. Это не частное занятие, — голос отца был ровным, сухим, без лишних интонаций. — Понял, — коротко ответил Минхо. — Я… хотел спросить… — Ступай, — перебил отец, даже не посмотрев на него. Он развернулся и ушёл, не дав ни секунды для продолжения. Минхо остался стоять на месте, стиснув пальцы в рукавах кимоно. Вопрос о погибшем вассале снова остался внутри — тяжёлый, навязчивый, царапающий. Но, как и всегда, время было неподходящее. И, похоже, никогда не станет подходящим. Минхо выдохнул, медленно, почти неслышно, и направился переодеваться. Для такой тренировки он выбрал плотное нижнее косодэ, затянув пояс крепче обычного, а сверху надел стёганый хантэн — удобный, не сковывающий движений. Катану он взял привычным движением, проверил крепление и перекрепил на бедро. Дорога в конюшню была знакома до мелочей. Там его ждал конь — спокойный, сильный, с умными тёмными глазами. Минхо всегда чувствовал с ним особую связь. Он знал: сегодня конь снова выдержит его напряжение, так же молча, так же верно, как и всегда. — Цукикаде, я вернулся, — тихо говорит Минхо, подходя к коню. Его пальцы вкрадчиво касаются шелковистой гривы, а взгляд встречается с карими глазами коня. Цукикаде отводит голову, громко и обиженно фыркая белым паром на холодном воздухе. — Не злись на меня. Я знаю, что виноват, — промолвил Минхо, смотря на своего верного. На губах расцветает сдержанная улыбка. — Не хочешь сегодня всё исправить? Как в старые дни? Словно понимая каждое слово, Цукикаде встрепенулся. Его уши навострились, конь взвыл от радости так, что все кони вокруг взбудоражились. Этот звук изгладил с лица Минхо последнюю тень вины, сменив её яркой улыбкой. Минхо быстро взял свой лук и стрелы и закрепил на другой стороне седла. — Только сегодня мы будем не одни, — предупреждающе шепчет он, ловко вскидывая ногу в стремя и усаживаясь в седло. — Так что будь наготове. Его взгляд скользит к выходу, где два верных вассала уже сидят верхом в ожидании. Минхо наклоняется к шее Цукикаде, ещё раз поглаживая его, поправляет рукоять катаны у бедра уверенным жестом. Затем, без предупреждения, он резко дёргает поводья. Конь, будто ждал только этого, взрывается с места могучим прыжком, вылетая из конюшни в холодный день, увлекая за собой эхо стука копыт по камню. Минхо выбежал в открытое поле, где уже собралась назначенная на сегодня группа. Тонкий снег уже был утоптан копытами. Оказалось, здесь уже были Чан и Хенджин. Чуть поодаль стоял Джисон, о чём-то негромко разговаривая с тренером и машинально поглаживая своего чёрно-белого коня по шее, успокаивая его ровными движениями. — Приветствую, Минхо-сама, вы пришли вовремя, — сказал Кацуо-сама, бросив на него внимательный взгляд. — Спешу похвалить за скорость. Однако нам пора начинать. Ваша сегодняшняя задача проста: поразить мишени в движении, верхом, с большого расстояния. Пять попаданий. Младшие по иерархии самураи и вассалы тут же поклонились Минхо, приветствуя его с должным уважением. Он коротко кивнул в ответ, не задерживая взгляда, и подошёл ближе к Хенджину. — Хенджин-доно, — тихо начал Минхо, — разве вы сегодня не должны были уехать с семьёй в другой край? — Поездку отменили, — ответил Хенджин так же негромко, с лёгкой улыбкой. — Сегодня я здесь, на тренировке с вами. И… я хотел бы позже поговорить с вами. Лично. У меня есть новость, которую лучше не обсуждать при всех. Минхо быстро окинул его взглядом, не сразу понимая, откуда у младшего такая откровенно довольная, почти светлая улыбка. Хенджин выглядел слишком счастливым, слишком ярким для такого обычного дня. Но стоило Минхо перевести взгляд в сторону, как всё встало на свои места. Кристофер стоял рядом с Джисоном, чуть в стороне от остальных, и смотрел прямо на Хенджина. Не оценивающе, не холодно, не как смотрят на союзника или соперника. Взгляд был ровный, внимательный, тёплый. Минхо всё понял сразу. Без слов. Без лишних вопросов. — Прошу считать, что я понимаю, что именно вы хотите мне донести, — сказал он спокойно, сдерживая улыбку. — Но я с радостью выслушаю вас сегодня. — Сегодня так сегодня, — Хенджин снова улыбнулся, уже мягче, чуть смущённо. Минхо фыркнул, отворачиваясь. Но внутри у него было неожиданно спокойно. Даже тепло. Он был искренне рад за своего лучшего друга. Ведь у каждого должно быть своё счастье. Пусть даже сам Минхо в этом вопросе всегда оставался в проигрыше. Кацуо хлопнул в ладони резко и громко, так, чтобы звук разнёсся по всему полю. Разговоры оборвались мгновенно. Самураи выпрямились, взгляды обратились к нему, дыхание стало тише. — Воины. Самураи, — начал он ровным, выверенным голосом, в котором не было ни спешки, ни мягкости. — Мы редко собираемся в таком составе. Потому прошу отнестись к сегодняшнему занятию со всей серьёзностью, — он сделал короткую паузу, убеждаясь, что его слушают все до последнего. — Первая часть тренировки — поражение трёх мишеней верхом в движении. Я объясняю порядок действий один раз. Каждая последующая допущенная вами ошибка — не будет просто промах. Это насмешка над вами самими. И над вашим именем. Кацуо прошёлся взглядом по строю, задерживаясь на лицах, будто взвешивая каждого по статусу и умению. — После этого у вас будет охота на зайцев. — Он вытянул руку, чётко указывая на другой участок земли. — Только в этой зоне. Ни шагу дальше. В Эдо сейчас неспокойно, и вам предоставили безопасную зону. Он убрал руку за спину. Подняв подбородок выше.  Минхо слушал его внимательно, с каменным выражением лица. И вдруг почувствовал, как сзади кто-то прошёл и встал в двух метрах от него. Джисон. Когда Минхо повернулся к нему, Джисон усмехнулся и принялся дальше слушать тренера. Минхо скривил губы, но не подал значения такому жесту. Конечно, сыновья даймё должны стоять рядом.  — Цель проста. Заяц — маленькая, быстрая и непредсказуемая добыча. Он учит реакции, вниманию и мгновенному вашему решению. Именно тому, что спасает жизнь на поле боя. — взгляд Кацуо стал жёстче, когда он осматривал всех присутствующих и остановился на сыновьях даймё. — Также вы делитесь на четыре отряда. Он коротким движением подзывает к себе Джисона, Минхо, Кристофера и Хенджина. — Вы будете лидерами. Ваша задача — работать в команде. Слушать друг друга. И, прежде всего, отвечать за тех, кто идёт за вами.  Он слегка наклонил голову, будто подчеркивая важность следующей фразы: — Количество добычи не ограничено. Эти звери выведены специально для тренировок. — В его голосе появилась почти незаметная усмешка. — Но запомните: пощадив цель сегодня, завтра вы можете замешкаться перед врагом. Вы готовы миловать того, кто поднимет на вас клинок? Кацуо отступил в сторону, давая пространство: — Приступайте. Выберите воинов в свою команду. Лидеры разошлись. Каждый отобрал по четыре человека — крепких, выносливых, уже проявивших себя в предыдущих учениях. Оставшиеся четверо были распределены как пятые бойцы в каждый отряд. Тренировка началась. Прошло минут пять, прежде чем Кацуо всё же начал, выдержав паузу намеренно, словно проверяя терпение всех присутствующих: — Минхо-сама, прошу вас первым начать и поразить три мишени, — говорит Кацуо и усмехается, прищуриваясь. Минхо делает два шага к коню, привычным движением гладит его за гриву и уверенно запрыгивает в седло. — Вперёд, — коротко бросает он, и конь срывается с места. Минхо чувствует, как холод обжигает руки и щёки, дыхание режет грудь, но он не обращает внимания. Сейчас вся его сила сосредоточена в правой руке, потерявшей почти тридцать процентов прежней мощи, и это ощущается слишком отчётливо. Минхо сжимает лук сильнее, целится, и первая стрела вонзается точно в цель. Он тихо шипит — выстрел вышел слабее, чем раньше, и это неприятно задевает. Это злит. Он хватается за гриву, разворачивает коня к второй мишени, движение выходит резким. Натягивает стрелу, тянет до предела, и с почти громким шипением стрела входит точно в центр. Правая рука начинает ныть, напряжение в ней сильнее, чем нужно, почти болезненное. Джисон смотрит на него с усмешкой, явно замечая, как Минхо злится из-за того, что рука его не слушается. — Джисон-доно, вы чего улыбаетесь? — спрашивает Крис, наклоняясь и шепча ему на ухо. — Он так отчаянно пытается заставить свою руку снова стать сильной, — тихо отвечает Джисон. Минхо снова натягивает лук и на секунду мешкает. Ему никогда не было сложно стрелять верхом, но когда тело предаёт, всё становится иначе. Он целится, задерживает дыхание и снова попадает точно в цель. Минхо чувствует удовлетворение от точных попаданий и одновременно злость на самого себя из-за собственной слабости. Поражение трёх целей заняло у него больше времени, чем хотелось бы, и это царапает изнутри, не давая покоя. Джисон снова усмехается, замечая это. Он слишком хорошо чувствует злость младшего, напряжение, которое тот пытается скрыть. Минхо продолжает скакать на коне и убирает лук прямо в движении, привычно, без лишней суеты. Он останавливается возле Хенджина и спрыгивает с коня, оглядывая всех вокруг и постепенно приводя дыхание в норму. Лёгкие неприятно режет от холода, вдохи даются резче, чем обычно. Но он сохраняет гордый вид, выпрямляясь и поправляя рукой пепельные волосы. — Минхо-сама, в связи с вашей травмой справились вы очень хорошо, — говорит Кацуо и хвалит его без тени шутки, серьёзно, осознанно. Он понимает, что такая травма руки — дело тяжёлое, и сразу стрелять так точно почти невозможно. Только если ты занимался этим всю жизнь. Минхо лишь коротко кланяется ему в ответ, потому что говорить сейчас совсем не хочется. — Джисон-сама, прошу вас вторым, — произносит Кацуо, переводя взгляд дальше. Джисон подходит к своему чёрно-белому коню спокойно, без лишних движений. Одним резким, отточенным движением он запрыгивает в седло и с коротким, почти гортанным вскриком подаёт знак. Конь тут же срывается с места, поднимая из-под копыт мёрзлую землю. Едва бег начался, Джисон уже натягивает лук. Тело его выпрямлено, дыхание ровное, взгляд холоден и сосредоточен. Первая стрела срывается почти сразу без капли сомнения в движении — и вонзается в мишень точно в центр. Конь послушно уходит в разворот, чувствуя малейшее напряжение поводьев. Джисон поворачивается вместе с ним, не теряя ритма, и выпускает вторую стрелу. Она находит свою цель так же уверенно, без суеты, словно расстояние и скорость вовсе не имели значения. А стрелял он на приличном расстоянии. У третьей мишени он всё же мешкается. Лишь на короткое мгновение. Джисон натягивает тетиву, плечо напрягается сильнее обычного, челюсть сжимается. Затем раздаётся громкое, резкое шипение, и стрела с силой вонзается точно в центр, глухо отдаваясь в воздухе. Джисон выпрямляется в седле, словно ничего необычного не произошло, и позволяет коню продолжить бег, оставляя за собой три поражённые цели и ощущение завершённого долга. Минхо фыркает тихо, почти неслышно. Конечно. У Джисона всегда выходит лучше. Так было раньше, так есть сейчас и, вероятно, так будет всегда — наследник дома Хан всегда первый, всегда сильнее. Лично так думал Минхо. Минхо замечает, как тот, спускаясь после своей мелкой победы, бросает на него короткий взгляд. Не вызывающий. Оценивающий. От этого внутри неприятно сжимается. Минхо нарочно отводит глаза и переводит внимание на Хенджина. Тот стоит рядом с Чаном, склоняя голову чуть ближе, чем дозволено простым разговором. Взгляд у Хенджина мягкий, тёплый, слишком откровенный для тренировочного поля. Минхо понимает всё без слов. Хоть кому-то повезло в любви. Он не сразу замечает, как Джисон проходит за его спиной. Слишком близко. Слишком тихо. Это раздражает сильнее, чем можно было представить. — Чего вы ходите у меня за спиной? — цедит Минхо сквозь зубы, не поворачивая головы. Голос низкий, сдержанный, рассчитанный так, чтобы его услышал только один человек. — Решили поиграть мне на нервах, Джисон-доно? — Я всего лишь иду, — спокойно, тихо, отвечает Джисон, и в его голосе звучит почти ленивое удовольствие. — А вы всё ещё убеждаете себя, что я делаю это, чтобы вас раздражать. Сами себе придумываете. Он улыбается, видя, как напрягаются плечи Минхо, как спина становится жёсткой, словно натянутая тетива. Это слишком заметно для того, кто знает его давно. — Минхо-доно, — продолжает шёпотом Джисон уже мягче, — Сосредоточься на себе, а не на своём красивом сопернике. Он легко, почти фамильярно хлопает Минхо по плечу — жест недопустимый при посторонних, но здесь, среди шума и разговоров, он теряется. — Вы слишком многое себе позволяете, — фыркает Минхо и нарочно смотрит в сторону тренера, который что-то обсуждает с Чаном, словно это может удержать его от резкости новых выражений. — Возможно, — спокойно отвечает Джисон. — Я всё-таки наследник дома Хан. Имею право. К тому же нам ясно велели не враждовать друг с другом. А вы, Минхо-доно, слишком упрямы. Вам бы поумерить пыл и вспомнить о должном уважении. — Уважать вас? — Минхо едва не срывается с шёпота на голос, но вовремя останавливается. Он чувствует, как рука Джисона всё ещё лежит на его плече — тяжёлая, уверенная. — Убери руку. Не трогай меня. Джисон наклоняется чуть ближе, так, чтобы их слова окончательно растворялись в шуме поля. — Знаешь, нам повезло, что никто не слышит, что сейчас происходит между нами, — тихо шепчет он. — В ином случае наше общение сочли бы крайне неподобающим. Удачи на охоте, пепельный. Он делает отчётливый акцент на последнем слове, словно намеренно оставляет его висеть в воздухе. Прозвище. — Пепельный?.. — выдыхает Минхо почти неслышно. Джисон уже уходит, не оборачиваясь, оставляя после себя холод, раздражение и это новое имя, которое Минхо ещё долго не сможет выбросить из головы.

***

Мне больно. Мне страшно. Я теряю себя. Спаси меня. Если я хоть что-то значу — протяни руку и держи.

Минхо стоит перед отцом, склонив голову ровно настолько, сколько требует долг сына и самурая. Он слышит слова наставлений, узнаваемые, выученные наизусть ещё с детства, но ни одно из них не достигает сознания. Мысли его далеко отсюда. Они упрямо возвращаются к вечернему полю, к холодному воздуху, к голосу Джисона. К прозвищу. С каких пор тот позволил себе давать прозвища, словно имеет на него право? С каких пор его слова цепляются так глубоко? В груди медленно расползается тягучее, неприятное чувство — не страх и не злость, а что-то постыдное для него. Минхо сжимает пальцы в рукавах дорогого синего кимоно, удерживая дыхание ровным. Резкий, грубый голос отца разрезает тишину, как удар бамбуковой палки, и возвращает его обратно, к реальности. — Иди прочь, — говорит Хидэцугу холодно. — К тебе явился Хенджин-кун. С каких это пор ты водишь гостей в наш дом без дозволения? Минхо поднимает взгляд. Вежливый. Прямой. Но в нём вспыхивает упрямство. — Он здесь желанный гость, — отвечает он жёстче, чем следовало бы, и встречает тяжёлый, недовольный взгляд отца. — Не смей огрызаться, — голос Хидэцугу становится ещё ниже. — Убирайся с моих глаз. Минхо склоняется в коротком, резком поклоне. Затем разворачивается и уходит, не позволяя себе оглянуться.

***

Минхо и Хенджин шли по саду. Снежинки оседали на плечах, в складках кимоно, под ногами негромко скрипел утоптанный снег. На деревьях виднелось белое покрывало, а озеро было и вовсе замершим. Здесь не требовалось сопровождение вассалов — частная территория дома Ли, спокойная, закрытая от посторонних взглядов и опасности.  — Получается, вы с Кристофером-доно теперь вместе? — спрашивает Минхо, закидывая в рот ещё один горячий, сладкий жареный каштан и размазывая золу по пальцам. От холода слегка щиплет нос, он шумно втягивает воздух. — Да. Такой привязанности я прежде не испытывал, — отвечает Хенджин после короткой паузы. — Я от всего сердца рад за тебя, синъю, — улыбается Минхо, пережёвывая следующий каштан. — Спасибо за угощение. Давно их не ел. Вы носите с собой масло. А то вечно времени ни на что не хватает… Хенджин смотрит на него сердито, и этот взгляд только сильнее смешит Минхо. Тот, всё ещё улыбаясь, добавляет: — Кунжутное — самое лучшее. — Ты что, уже пробовал? — Мне двадцать три. Ты правда думаешь, что я в своих покоях только сплю? У меня есть и другие… занятия. — Это звучит ужасающе. Хорошо, что нас никто не слышит, — фыркает Хенджин, стараясь скрыть смущение и внутреннюю скованность. — Обычный разговор. Ничего постыдного в этом не вижу. А ты — никогда?.. — Нет. Я даже не представляю, как это. Боги, как неловко… Давай сменим тему. — Как пожелаешь. Минхо уселся на лавку и тяжело выдохнул, выпуская изо рта густой пар. Сидеть вот так, под открытым небом, рядом с близким человеком и говорить о пустяках было редкой роскошью. Свободное время случалось нечасто и потому ощущалось особенно дорого. Минхо редко позволял себе подобную тишину. Его дни шли стабильно без разных изменений: с рассветом — бег, затем учёба, после — чтение. Тренировки у Кацуо-сама, снова бег, снова занятия и снова чтение. И так изо дня в день. Если только Хидэцугу не находил для него новых поручений или не нагружал делами по деревне, напоминая о долге наследника. — Минхо… а ты никогда не задумывался о Джисоне-доно? — осторожно начинает Хенджин, ладонями стряхивая снег с деревянной поверхности, прежде чем сесть рядом. — Просто мысль пришла. А если бы ты передумал? Насчёт него. Насчёт вашей вражды. Он смотрит на пепельные волосы Минхо, припорошенные снегом, затем на усталое лицо, на тени под глазами, которые не скрыть даже в полумраке зимнего вечера, которое освещала лишь луна и бумажные фонари по территории сада. — Хенджин, это не изменится, — отвечает Минхо спокойно, но глухо. — Ты должен это понимать. Мои чувства к нему… недобрые. Потому что… — Потому что Хидэцугу-доно так тебя воспитал? — мягко перебивает Хенджин. Минхо медленно выдыхает и едва заметно кивает, не поворачивая головы. Его взгляд устремлён куда-то вверх, в блеклое зимнее небо. — Как бы странно это ни звучало… да. А потом и сам Джисон сделал всё хуже. Он начал задевать меня, насмехаться, испытывать моё терпение. Со временем это переросло в то, что есть сейчас. Хенджин поднимает лицо вверх, позволяя снежинкам коснуться щёк, и говорит тихо, почти задумчиво: — Я не знаю, что тебе на это ответить. Просто иногда, когда смотрю на вас… кажется, будто вы… Минхо резко выпускает горячий пар и фыркает, перебивая: — Хенджин, не стоит говорить об этом, пока я в хорошем настроении. Давай лучше о тебе и Чане-доно. Как вышло, что вы теперь вместе? Хенджин переводит взгляд на Минхо, задерживается на нём несколько мгновений и только потом начинает: — Если быть честным… наша первая встреча наедине случилась на холме…

***

Джисон шагал по зимней тропе, чувствуя, как под ногами хрустит редкий, сухой снег. Его в этих местах бывало немного, земли вокруг Эдо обычно оставались почти голыми, но этот год словно решил быть щедрым. Он шёл в сопровождении двух вассалов, державшихся на почтительном расстоянии. Таков был его приказ. Джисон предпочитал тишину, особенно когда мысли были заняты тяжёлым. У небольшого здания он остановился — сюда он направлялся к отцу. Сделав короткий жест рукой, велел вассалам ждать снаружи и вошёл внутрь. И почти сразу замер. За тонкой перегородкой сёдзи он услышал голоса. Один — своего отца. Второй — Ли Хидэцугу. Джисон инстинктивно отступил в тень и прижался к стене, затаив дыхание, надеясь слиться со стенами, стать частью дерева.  Его достоинство и воспитание не позволяли опускаться до такого — подслушивать разговоры старших. Но что-то внутри заставило его подавить собственные принципы и остаться на месте, молча стоя и слушая. — Хидэцугу, — говорил Иэсада, — им грозит опасность из-за того, что мы совершили тридцать лет назад. Разве ты этого не видишь? — Я вижу, — резко отвечает Хидэцугу. — Потому и виню тебя. Я говорил тебе: убей его. А ты велел помиловать. Нужно было закончить всё тогда. Чтобы не было таких хлопот. — Запомни, — голос Иэсада стал ниже и тяжелее, — это ты убил его мусумэ. Ради чего? Ради своей мести? Каждая пролитая кровь порождает новое кровопролитие. — Мы вместе убили его мусумэ и цума, — холодно произнёс Хидэцугу. — Теперь он вернулся. Он мстит. И он хочет убить… Джисон резко прикрыл рот ладонью. Сердце ударило так сильно, что на мгновение заглушило всё остальное. Он услышал больше, чем должен был. Слишком много. Не издав ни звука, Джисон отступил, вышел из здания и коротко махнул вассалам, приказывая следовать за ним. Шаг его ускорился, дыхание сбилось, а в голове уже выстраивалась одна-единственная мысль. Ему нужно рассказать Минхо. Потому что это касается их обоих.

***

Когда Джисон подошёл к дому Ли, он сразу заметил фигуру Кикуэ — матери Минхо. Она шла ему навстречу неторопливо, как и подобает хозяйке дома, и, увидев его, мягко улыбнулась. Одного взгляда хватило, чтобы вассалы поняли жест: двери перед Джисоном распахнули без лишних слов. — Джисон-доно, что привело вас в столь поздний час? — голос её был тёплым, спокойным, без тени тревоги, словно его визит был чем-то естественным. — Прошу простить за нежданный визит. Дело не терпит отлагательств. Мне необходимо поговорить с Минхо-доно. Кикуэ кивнула, улыбка стала чуть глубже. Она осторожно провела ладонью по его тёмным волосам — жест почти материнский, и пропустила его в главный двор. — Полагаю, ты найдёшь его в саду. А после, если пожелаешь, приходи сегодня на ужин. — Благодарю. Если будет возможность — непременно, — Джисон склонил голову, отвечая улыбкой, и быстрым шагом направился в сторону сада. Уже отходя, он обернулся, проверяя, следуют ли за ним вассалы. Нет. Он был один. И это было правильно. Сад встретил его тишиной и холодом. Снег лежал тонким слоем. И среди этой белизны Джисон увидел Минхо — тот сидел на лавке, неподвижный, с закрытыми глазами, словно не чувствовал ни холода, ни времени. — Замёрзнешь, — окликнул его Джисон, останавливаясь перед ним и внимательно глядя на лицо. — Тебя уже снегом припорошило. Минхо медленно открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел на него, явно не сразу осознавая, кто перед ним. — Почему ты пришёл? — наконец спросил он, с лёгким недоумением. — Мы разве договаривались о встрече? — Нет, — Джисон усмехнулся. — Соскучился, вот и пришёл, пепельный. Он заметил, как брови Минхо тут же сошлись, и это выражение вызвало у него тихий смешок. Снова это прозвище. — Ты несёшь чушь, — сухо ответил Минхо. — Ты пришёл меня донимать? Джисон выдохнул, медленно убирая руки за спину, и на мгновение стал серьёзным. — Нет, — фыркнул он, сморщив нос от холода. — Как бы дико это ни звучало… я узнал причину мести от Хидэцугу-доно и своего ото-сан. Случайно подслушал. Последнее слово вызвало у Ли взрыв смеха. Минхо даже оттолкнулся от спинки лавки, будто не в силах усидеть на месте. — Джисон, человек чести, воспитанный на достоинстве и принципах, подслушивает разговор старших? — в голосе его звенела насмешка. — Это бесстыдство. Как думаешь, стоит ли поведать об этом инциденте Иэсада-доно? — Какой ты неугомонный, — раздражённо бросил Джисон, впиваясь в него холодным взглядом. — Хватит играть у меня на нервах. Может, сбавишь пыл и просто выслушаешь? — Говори. Минхо поднялся с лавки и направился вглубь сада — холод начинал пробирать до костей, сидеть так долго на месте было невозможно. Джисон без слов двинулся следом. — Тридцать лет назад Хидэцугу-доно и мой ото-сан, из своей мести, убили мусумэ и цума одного, как я полагаю, даймё, — произнёс он тихо. — Самого его они помиловали. Теперь он вернулся, чтобы отомстить. Он хочет уничтожить наши семьи. Минхо резко остановился. — Ты уверен, что понял всё верно? — он медленно обернулся. — Они не могли… Я в это не верю. — Я тоже не хочу в это верить, — откликнулся Джисон после паузы, уже тише. — Но это правда. — Они назвали причину мести? — Нет. Думаю, об этом говорили до моего прихода, — ответил Джисон ровно, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, и ощущая, как мороз щиплет щёки. Минхо пошёл дальше. Он машинально сжал давно раненую руку и начал большим пальцем медленно массировать её, глядя куда-то вперёд, сквозь сад и снег. — Это не укладывается у меня в голове, — произнёс он наконец. — Насколько я себя помню… они никогда не проливали кровь. — Я не знаю. От нас слишком многое скрывают, — продолжал Джисон. Они всё так же шли по садовой тропе, когда он вдруг резко остановился, уловив чужие голоса. Минхо замер следом и прислушался. Это были их отцы. Джисон и Минхо переглянулись. В следующий миг взгляд Джисона зацепился за ствол старого небольшого дерева, который мог бы их спрятать. Он схватил Минхо за руку, резко потянул туда и прижал к своей груди, развернув спиной, ладонью закрывая ему рот. Минхо дёрнулся, пытаясь вырваться. Он сопротивлялся, даже потянулся к катане на поясе, но шаги, раздавшиеся совсем рядом, заставили их обоих застыть. — Пепельный, тише, — прошептал Джисон ему в самое ухо. По спине Минхо пробежали мурашки. Они были слишком близко. Непозволительно близко.  — И что нам делать? Просто ждать? — раздался голос Иэсады. Он шёл по белой тропе, и снег под его ногами сухо хрустел. — Да. Другого выхода нет. А когда он появится — выследим и убьём, — ответил Хидэцугу, шмыгнув носом от холода. Их шаги постепенно удалялись, голоса стихли. Джисон медленно отпустил Минхо. — Как ты смеешь так себя вести? — зло бросил Минхо, впиваясь в него яростным взглядом и выхватывая катану из пояса. Джисон лишь поднял руки в знак капитуляции и рассмеялся. — Почему ты так нервничаешь, пепельный? Если бы не я, нас бы заметили. — А какая разница, заметили или нет? — резко ответил Минхо. — Это мой сад. — Было бы странно увидеть нас вместе, учитывая, что мы якобы не ладим. Минхо убрал катану обратно в ножны. И резко выдохнул от раздражения, которое накапливалось глубоко в горле.  — Вот именно. Поэтому уходи. Ты испортил мне вечер. И трогаешь меня без разрешения. — Как скажешь, — усмехнулся Джисон. — Больше не буду трогать тебя без разрешения. Может, с приходом весны тебе полегчает. Видимо, зима лишает тебя нужной… Минхо снова рванулся к катане, и Джисон тут же вскинул руки. — Ухожу. Но если узнаешь что-нибудь об ото-сан, скажи мне. Нам нужно понять причину. Он хлопнул Минхо по плечу и, не оборачиваясь, ушёл по заснеженной тропе. Оставляя Минхо стоять с бьющимся сердцем в груди. Что это было?

***

Хенджин спокойно шёл, позволяя снегу ложиться на щёки и ворот кэйкоги. Сегодняшний вечер впервые за два месяца был у него свободен. Можно было просто пройтись и дать мыслям лечь тяжёлым грузом на голову. Без чужих голосов рядом. Вокруг никого не было. Лишь редкие тетины освещали дорогу, отбрасывая маленькие тени на снег. Одной рукой он держался за катану, другая была спрятана под ткань кэйкоги, сохраняя тепло. Он думал о том, что их ждёт дальше. Тяжёлое, смутное предчувствие давило на грудь, не позволяя спокойно вздохнуть. Мысли резко вернулись к Чану. Хенджин невольно улыбнулся, вспоминая их первый поцелуй. Горячие руки Криса на талии, шее, щеках. Горячие поцелуи и тёплые, тихие, нежные слова. Он сел на лавочку и просто сидел, глядя перед собой, позволяя снегу медленно оседать на плечах. Вскоре он заметил фигуру в дорогом чёрном кимоно. Бан Чан. Его вассалы остановились неподалёку, соблюдая положенное расстояние и не вмешиваясь. — Хенджин-доно, вы что тут делаете в столь поздний час? Не боитесь? — спрашивает с явным любопытством и заботой Крис, садясь рядом. Хенджин поворачивает голову к нему и усмехается, отвечая спокойно, без тени тревоги: — А кого мне бояться? Некого. — А если серьёзно? Почему вы гуляете тут один в столь поздний час? — Хотелось прогуляться, подумать. А вы? — спрашивает Хенджин, чувствуя, как румянец выступает на щеках, а тепло разливается по грудной клетке, несмотря на холод. — К вам шёл. — Ко мне? Почему? Что-то случилось? — встревожился Хенджин, напрягаясь чуть сильнее, чем хотел бы. — Может, прозвучит странно, но по вам соскучился. Это красиво или нет? — Красиво, — смущённо улыбается Хенджин, опуская взгляд, но не скрывая этого чувства. — Не хотите со мной провести время? Поиграть снова в го? В моих покоях? — Если вы не против… Я был бы рад, — улыбается Хенджин и чувствует на себе внимательные взгляды вассалов. Хоть они и не слышали разговора, их молчаливое присутствие делало ситуацию неловкой. — Чан-доно, а дом Хан знает?.. — Знает. И моя семья знает. Не переживайте насчёт этого. Моя семья была бы рада вас видеть, когда всё станет спокойнее, — говорит Чан прямо, без обходных формулировок, зная, что Хенджин поймёт сказанное верно и не усмотрит в этом давления. — Мне немного неловко. Мне жаль, что я пока не могу рассказать о вас своей семье. Сейчас слишком напряжённая ситуация, а это может вызвать лишние вопросы. — Я понимаю. Не настаиваю. Только нам придётся скрывать от общества наши взаимоотношения, пока обстановка не изменится. Опасно. — Я понимаю, — отвечает Хенджин с тихой улыбкой. Он действительно понимает. И сам собирался сказать то же самое, ещё до этих слов. — Но главные семьи знают о нас. — Ли и Хан? Тогда моя семья тоже знает… — задумался Хван, чувствуя, как в груди поднимается странное, тёплое волнение. — Всё возможно. Я не знаю наверняка. Так что насчёт игры? Я приготовил чай. Сегодня в моих покоях он уже ждёт… Хенджин смотрит на него внимательнее и вдруг ясно понимает, что именно скрывается за этим приглашением. — Боюсь, что сегодня я хочу большего, — отвечает он тихо, но уверенно. Чан усмехается, чувствуя, как холодный воздух вызывает мурашки на коже. Он поднимается и неспешно идёт вперёд. Хенджин следует за ним, не отставая. — Расскажете, чем сегодня занимались после стрельбы из лука? — спрашивает Хенджин, поравнявшись с ним.

***

Хенджина прижимают к холодной стене, сжимая талию. Крис мягко целует его, проталкивая влажный язык внутрь рта Хенджина, выдавливая из него тихий, сорванный вздох удовлетворения. — Так сначала чай? — Нет… Пожалуйста… Прикоснись ко мне, — мычит Хенджин ему в губы и кладёт руки на шею Криса, вплетая пальцы в волосы и слегка сжимая, теряясь в ощущениях. Чан мягко улыбается в поцелуй и скользит рукой к его пояснице, притягивая ещё ближе к себе. Хенджин чувствует, как ноги подкашиваются от переизбытка ощущений. Их слишком много, и он тонет в них. А он очень плохо плавает. Чан подлавливает его и впечатывает сильнее к стене, развязывая свой пояс чёрного кимоно и сбрасывая лишнюю одежду сверху. Он остаётся только в немного объёмных штанах. Рельеф мышц поражает Хенджина. Он смотрит на бицепсы, линию пресса и груди и невольно касается тонкими пальцами, чувствуя под ними пылающую кожу. Это чрезвычайно совершенно выглядит. Так что все возможные мысли и слова теряются где-то под ногами. Он даже не заметил, как Крис сам начал его раздевать, осторожно, но настойчиво. — Крис, я никогда этим не занимался, — говорит спустя долгую паузу Хенджин, грея руки на груди Чана и глядя в его тёмные глаза. — Я тебя научу. Отдайся ощущениям. — Я сейчас сгорю, — слишком прямо говорит Хенджин, прикрывая глаза, когда новые поцелуи ложатся на шею. Он уже сам начинает снимать с себя кэйкоги — ждать больше невозможно. А его мужчина совсем этого не понимает. Немыслимо. Крис это быстро улавливает и помогает снять мешающую одежду. Хенджин перед ним почти голый, кожа горит. Крис мягко прижимает того к себе за поясницу и слышит новый, тихий, но глубокий вздох. — Я нашёл твое уязвимое место. — Ты много разговариваешь… — пытается зло выпалить Хенджин, но сразу расслабляется, когда его мягко принимает покрывало на футоне. Чан целует его в живот, плавно поднимаясь выше, оставляя везде на нём свои поцелуи, следуя контурам тела. — Ты само совершенство. Ты подарок от небес. Ты изумителен, — шепчет в его кожу Чан, касаясь пальцами бёдер Хвана, чувствуя его дрожь и пекло под руками. — Тебе бы рот заткнуть… Резкие слова младшего вызывают тихий, хриплый смех у мужчины между поцелуями. Крис останавливается около его ключиц и шепчет: — Как тут заткнуться, если я готов поспорить и заставить всех, кто писал гакумон переписать и понять, что самое настоящее совершенство передо мной — это ты. И никто не смеет говорить, что это не так… — Заткнись, прошу, — вместо громких слов самурай лишь касается руками его щек и притягивает к себе, чтобы поцеловать. — Я твой. Навеки только твой. — шепчет он в поцелуй. — Ты мой. — руки Чана сильнее сжимают его бёдра, приподнимая и сжимая ягодицы до белых костяшек, а потом, снимая всю оставшуюся одежду с Хенджина, ощущая каждую реакцию тела и дрожь. Теперь Хенджин перед ним полностью голый. Уязвимый. Со всеми своими шрамами на теле, которые Чан изучает взглядом и целует. Говоря поцелуями, что любит каждый его шрам. И это неизменно. Никогда. В комнате был полумрак. Лишь пламя свечи, которое слегка колыхалось, освещало помещение, отражаясь на стенах и полу, делая всё намного интимнее. Чан потянулся к маленькому фарфоровому флакону, который стоял в метре от них, вынул пробку и окунул пальцы в прохладный тороро-дзиру, ощущая холод и влажность на коже. Он раздвинул колени Хенджина, умещаясь между ними, закинул его ноги себе на плечи, немного наклоняясь к лицу Хенджина, нежно касаясь губами его щеки и шеи, оставляя лёгкие влажные следы на коже. Первый палец вошёл плавно, вызывая тихое содрогание. — Не сжимайся. — фыркает Чан, целуя его в губы, расслабляя, мягко удерживая его бедро одной рукой, рисуя большим пальцем узоры. Хенджин полностью расслабился, чувствуя одновременно немного напряжения, лёгкий жар по телу и непонятные, новые ощущения, переполняющие тело. Когда Чан мягко всунул второй палец, растягивая в манере ножниц и размазывая тороро-дзиру по внутренним стенкам, Хенджин тихо застонал, сжимая волосы Чана в своих тонких пальцах. Глаза мягко закрываются, а голова запрокидывается немного назад. Чан нашёл ту самую точку внутри него, вызывая резкий взрыв ощущений, и дрожь по всему телу. Он всасывает кожу на шее, добавляя третий палец, слыша тихие стоны возле своего уха и ощущая тяжёлое, прерывистое дыхание Хенджина. — Всё хорошо? — Мне нравится… — выходит с долгим стоном у Хенджина.

***

Нельзя оставаться одному наедине с собой. Когда ты страдаешь духовным одиночеством, которое медленно изрезает все внутри. Минхо лежал на футоне и просто думал. — Духовное одиночество, — промямлил он себе под нос, сверля уже долгий час потолок. Одиночество… Минхо точно не знал, насколько это может быть больно. Ведь это глубокое чувство, которое давит на сердце, сжимает грудь, впускает плохие мысли в его голову. Заставляет задумываться — а он точно важная особа в этой жизни? Или его жизнь ничего не значит? В сознании всплыл образ Джисона. Когда тот коснулся его, прижав к себе. Минхо почувствовал щекочущее чувство в груди своей. То ли злость. То ли отвращение. Или же что-то другое. Чуждое. То, что никогда не ощущал. Минхо гложет чувство долга перед Джисоном. За то, что тот два раза спас его. Наверное, именно это чувство и всплывало в груди, мешая дышать ровно. Нервничал. Очень сильно. Но мысли расплылись, как и всё перед глазами. Он просто уснул, давясь слезами в глотке. Ведь наружу их нельзя было показывать. Никогда.

***

— Окаа-сан, тебе обязательно уезжать? Вы же планировали намного позже, когда закончатся холода, — с грустью в голосе говорит Минхо, провожая Кикуэ с Хидэцугу до ворот. Дальше Минхо не мог идти. Ему нужно было как можно быстрее приступить к занятиям, как того требовали обязанности. — Мне нужно уехать. Мой Минхо, есть дела, которые требуют моего вмешательства. Я приеду быстро, даже глазом не моргнёшь, — улыбается Кикуэ, стараясь звучать легко. — Мусуко, не развешивай сопли. Кикуэ не на вечность уезжает. У тебя столько забот, что ты и не заметишь, как пролетит время, — огрызается Хидэцугу, смотря лишь на затылок сына, не желая встречаться взглядом. Кикуэ с раздраженностью немного поворачивает голову к Хидэцугу: — Хидэцугу. Прекрати с ним так разговаривать, будьте вежливы друг с другом, — фыркает Кикуэ, когда они доходят до ворот. Она разворачивается к сыну и касается своими тёплыми ладонями его щёк. — Мой Боя, питайся хорошо. И будь в безопасности. Я скоро вернусь, а потом сделаю тебе жареные каштаны, хорошо? Минхо с улыбкой на лице кивает и краем глаза чувствует злой взгляд Хидэцугу. Как обычно. Тот не любит видеть их нежность. Никогда не любил. Кикуэ пошла дальше с Хидэцугу, а Минхо был вынужден уйти с тяжёлой грустью на душе. Всё же он всегда скучает. Но, вернув на лицо привычную холодность, он двинулся к Кацуо со своими вассалами, пряча свои тоскливые чувства глубоко внутри.

***

Минхо вернулся домой только под вечер, когда уже начинало темнеть. Зайдя в дом, он выдохнул, чувствуя сильную усталость после тренировок. Тело ныло, а внутри поднималось легкое раздражение — рука по-прежнему была без силы, как бы он ни старался. Это неизменно. Минхо не успел дойти до своих покоев, как его окликнул голос отца. — Сюда подойди, — сказал Хидэцугу достаточно громко. Минхо понял всё сразу по одному тону. По коже пробежали мурашки. Минхо разворачивается и медленно подходит к нему. Ком к горлу подступает мгновенно. Юнец смотрит в пол, не говоря ни слова и не осмеливаясь поднять взгляд. — Не хочешь объясниться? Почему ты в очередной раз ошибаешься? — стальной голос отца разносится по помещению. Тут были только они. Больше никого. И от этого было ещё хуже. — Я не ошибался сегодня. — Я говорю об охоте на зайцев. По какой причине команда Джисона победила? Они принесли больше зайцев, чем ты. Ты такой плохой лидер? Почему ты такой никчёмный? В кого ты такой? — спрашивает Хидэцугу. — На каком основании ты не можешь взять себя в руки? Ты думаешь настоящие воины… нет, не так. Ты думаешь настоящие наследники имеют право на ошибку? — он хватает Минхо за скулы и заставляет смотреть себе в глаза. — Смотри мне в глаза, Минхо-доно. Я говорю с тобой не как ото-сан с мусуко, а как даймё с наследником. Где твоя почтительность? — Почему ты так ко мне относишься? — спрашивает Минхо, глядя в глаза напротив. В них не было и капли тепла. А было ли тепло за все двадцать три года его жизни?  — А ты другого отношения заслуживаешь? — Ото-сан, — Минхо дёргает головой и отходит на полшага. — Ты ко мне относишься отвратительно. Я всегда старался быть лучшим для тебя. А в ответ всегда получал лишь упрёки, — голос Минхо срывается, становится громче. Ответом на его слова становится звонкая пощёчина. На коже появляется красный цвет и яркий отпечаток ладони старшего.  — Ты ужасный мусуко. Почему у тебя нет чести? Нет воспитания? Лучше бы у меня вовсе не было мусуко. Не попадайся мне на глаза. Он разворачивается, чтобы уйти. Минхо резко хватает его за руку. На глазах застыли предательские слёзы, горло сжало так, что стало трудно дышать. — Не уходи! Скажи, где я не прав? Почему ты не можешь просто мне помочь? Ты вечно меня упрекаешь. Не уходи от меня, ото-сан. Я стараюсь изо всех сил, чтобы тебе угодить, чтобы хоть раз в жизни услышать похвалу от тебя. Почему ты всегда хвалишь Джисона, но не собственного мусуко? — слишком быстро, сбиваясь, заикаясь тараторил Минхо, сжимая руку отца до боли. Но тот лишь грубо отталкивает его, словно это ничего не значит. Словно он ничего не значит. Минхо плачет. По щекам текут горячие слёзы. Он не понимает, чем заслужил такое отношение. Почему с ним обращаются, как с мусором. — Ты не заслуживаешь хорошего отношения. У наследника дома Ли нет права на слабость. Вытри слёзы. Мне жаль, что ты станешь наследником дома Ли. Ты позор нашего рода, — с этими словами Хидэцугу уходит оставляя сына в полном одиночестве и с плохими мыслями в голове. Стены начинают давить ещё сильнее, будто сужаются вокруг него. Минхо уходит к горячему источнику с мыслью утопиться. Но на самом деле просто ныряет под воду, чтобы никто не слышал и не видел его слёз. Ему больно. Так больно, будто из него вырвали все рёбра и кости разом.  Никчёмный. Он никчёмный. 

***

Два дня спустя. Минхо стоял в своём саду, чувствуя холод на щеках. Уже темнело. Снег медленно оседал на камнях и ветвях. Его уже ждали вассалы по его приказу — нужно было пойти на холм даймё и потренироваться в одиночку, подальше от дома. Подальше от шума. От отца. Он взял однотонную чёрную повязку из своего кармана и завязал на лбу. Выдохнул и заставил себя взять в руки. Потому что в груди разрасталась ненависть к отцу — тяжёлая, вязкая, из-за сказанных ранее слов. Они резали его изнутри, не давая покоя. Лодка тонула всё сильнее. Минхо развернулся и двинулся к воротам, где его ждали несколько вассалов. Когда он подошёл, они молча поклонились, не поднимая взгляда. — Следуйте за мной, — последовал строгий голос Минхо, и он направился в сторону холма. Вассалы двинулись за ним, держа одну руку на бедре, возле катаны, готовые в любой момент выдернуть клинок и нанести удар противнику. — Минхо-сама, — окликнул один из вассалов, когда они поднимались на холм. Ветер раздувал края кэйкоги.  — Слушаю, — Минхо не останавливает шаг, напротив — ускоряет его. — Может, вам стоит сегодня потренироваться дольше? Ваша рука до сих пор дрожит после вчерашних упражнений. Это неловко для наследника. Минхо остановился и мягко улыбнулся, медленно разворачиваясь. Снег тихо хрустнул под ногами. Спокойным голосом, ровным тоном, он смотрит прямо в глаза вассалу и молвит: — Ваша неуместная болтовня показывает, что вы забыли своё место. С сегодняшнего дня ваша доля риса будет урезана вдвое. Возможно, голод напомнит вам о почтительности. — Минхо отводит взгляд на дома снизу, а затем вновь возвращает взгляд на вассала. — Я велю вам уйти отсюда. Ваш вид оскорбляет мои глаза. И вспомни, кому вы служите. С этими словами Минхо снова разворачивается, чувствуя, как холодный ветер расправляет его пепельные волосы в разные стороны, и продолжает подниматься вверх, не оглядываясь. Вассал молча уходит. Они отошли достаточно далеко, туда, где город уже не был виден. Минхо попросил двух вассалов тренироваться с ним. Нападать с двух сторон, как в настоящем бою. Минхо очень легко защищался, двигаясь точно и уверенно, впрочем, как и всегда. Он всегда смотрел врагу в глаза, когда дрался. Всегда отдавал свои чувства в меч, злость, напряжение, страх — всё, чтобы быть сильным и не сломаться. Вассалы остановились, тяжело дыша, ведь устали от такой долгой тренировки, мышцы дрожали, а дыхание сбивалось. — Завтра продолжим, в это же время пойдём, — сказал Минхо и улыбнулся, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по спине. — Пойдёмте. Минхо дал им ещё пару минут сделать вдох и выдох, привести мысли и тело в порядок, и сам медленно восстанавливал дыхание, сжимая пальцы на рукояти катаны. Когда они подошли к склону, они увидели страшное. Половина города была в огне. В зрачках Минхо отразился самый настоящий ад. Когда Минхо прислушался, доносились крики. Крики жителей этого города, отчаянные, рвущие горло до хрипения. Он видел, как люди дрались. Как людей безжалостно убивали… люди того даймё? Потому что это походило на самую настоящую месть, хладнокровную и заранее спланированную.  Минхо спрятал катану и со всех ног и сил, что были у него, побежал вниз по склону, не чувствуя холода. Будто время остановилось. Сзади бежали его вассалы. — Уходите от меня! Деритесь и защищайте народ! — кричит Минхо своим вассалам, срывая голос. Те послушали своего господина и побежали в разные стороны, обнажая катаны. Минхо добегает и видит, как дома горят. Как деревья горят. Как небо над городом окрашено в алый цвет. Он бежит дальше по дороге, почти не чувствуя земли под ногами, и видит несколько самураев, которые хотели убить стареньких людей, загнав их к стене, как скот. Минхо достаёт свой меч, мчится на них, не думая, и в резком развороте отсекает одному самураю голову. Тело падает тяжело, с глухим звуком. Голова врезается в стену, оставляя алый цвет. — Вот и мусуко даймё! — усмехается мужчина в старом, изношенном доспехе. Минхо холодно смотрит на него и сразу ставит блок своей катаной, когда тот замахивается, явно с намерением убить. Минхо делает прокрут вокруг себя — всё кажется замедленным, будто мир замирает, — и просто рассекает ему горло. Кровь хлещет на лицо Минхо горячей струёй. Тот бросает катану и громко хрипит, падая замертво на землю. Минхо без раздумий и пауз одним взмахом катаны разрезает шею другому самураю, который уже тянулся к людям убить. Тот сразу падает замертво. Минхо стоит и смотрит на три мёртвых тела, вокруг старенького мужчины и женщины, дрожащих от ужаса. Минхо помогает им встать и говорит: — Вы знаете, где можно спрятаться? — в спешке говорит Минхо, оглядываясь по сторонам. — Да… благодарю вас… — старенькая женщина со слезами на глазах благодарит его, кланяясь. — Быстрее уходите вот туда, — Минхо указывает пальцем дорогу, откуда пришёл, — Там никого нет. Минхо быстро осматривает их взглядом, проверяя, не ранены ли они, и тут же убегает дальше. Ему нужно в дом. Дом тоже сожгут. Ему нужно забрать катану предка. И личную печать дайме. Он добегает до главных ворот. Сад был в огне. Он будто заходит в самое настоящее пекло. Самый настоящий ад стоит перед его глазами. По лбу течёт пот из-за жара, дыхание сбивается, а сердце бьётся так, будто вот-вот вырвется из груди. Он сжимает рукоять своей катаны сильнее, чувствуя, как ладонь скользит от крови и пота, и, заходя за ворота, сразу видит, как на него бросается самурай в такой же старой броне, почти развалившейся, покрытой копотью и трещинами. — Самураи со спины не нападают! — кричит Минхо и защищается катаной, отбивая мощные, грубые удары, от которых звенит металл. Минхо резким взмахом рассекает ему плечо. Тот отшатывается, но снова бросается на него, рыча от боли и ярости. — Мне плевать на твои законы! Ты — должен умереть! — орёт мужчина и почти задевает лезвием плечо Минхо. В следующий миг он чувствует, как его шея разрезана. Пронзительная боль накрывает его, он хрипит, хватается за горло и падает на колени, захлёбываясь кровью, а затем валится замертво. — Умерли вы, — фыркает Минхо и, не оборачиваясь, бежит внутрь своего дома. В доме на него нападают ещё двое мужчин. Они уже ранены, движения рваные, неуверенные, и, видимо, они забежали сюда, надеясь не умереть. Минхо убивает их быстро. Смотря в глаза. Он всегда убивает лицом к лицу. По-другому не умеет. И не хочет. Таков закон.  Он врывается в комнату и забирает печать даймё, пряча её под кэйкоги, прижимая к груди. Затем он быстро бежит на верхние этажи и находит меч предка. Сердце на миг замирает. Он очень быстро цепляет его на левое бедро.  В этот момент он слышит, как на первом этаже в дом вбегает больше двух самураев. Минхо не колеблется. Он раздвигает седзи и лезет вновь в ад. Минхо бежит по крыше, снег скользит под ногами, он прыгает на высокий толстый забор и спрыгивает вниз, перекатываясь, чувствуя, как тело отзывается болью. Он не обращает внимания, а просто бежит дальше, не оглядываясь назад. Минхо бежит к Цукикаде, не чувствуя под собой ног, только жжение в груди и вкус гари во рту. Половина конюшни уже была в огне. Пламя пожирало балки, солому, крышу. Минхо слышал отчаянные вопли лошадей, и этот звук резал хуже клинка. Он врывается внутрь, почти вслепую, кашляя, задыхаясь, бежит от стойла к стойлу и открывает всех коней, до которых может дотянуться. Они срываются с места, давят друг друга, выбегают наружу, спасаясь. Дым застилает глаза. Мир сужается до огня и треска дерева. И вдруг сквозь всё это он слышит знакомое ржание. Цукикаде. — Цукикаде! — кричит Минхо, срывая голос, кашляя и нащупывая загон. Он рвёт засов и запрыгивает на коня, потому что понимает — пешком он не выйдет. Задохнётся. Упадёт. Умрёт. Цукикаде, будто понимая всё без слов, на инстинктах несётся наружу. В этот момент внутри всё рушится. Балки падают, огонь захлёстывает пространство, конюшня превращается в развалину. Всё трещит от огня, отдаваясь эхом в ушах. Конь мчится в другую часть города, туда, где ещё можно вдохнуть свежего воздуха, не боясь получить стрелу в спину. Минхо почти ложится на гриву, жадно втягивает холодный воздух, чувствуя, как лёгкие наконец наполняются. — Цукикаде… — кашляет он, гладя мокрую от пота шею коня. — Тебе нужно убегать. Беги… Минхо спрыгивает. Ноги подгибаются, но он устоял. Конь недовольно фыркает, топчется на месте. — Я тебе велю убираться отсюда! — резко говорит Минхо, хватая его за морду. — Я потом тебя позову. Уходи. Я буду жив. Мы ведь друг другу клялись. Цукикаде фыркает, трётся головой о Минхо и с громким ржанием, полным недовольства, срывается с места. Звук копыт быстро растворяется в хаосе пожара. Минхо стоит, тяжело дыша, руки противно дрожат. Когда звук копыт стихает, он срывается с места и бежит к холму даймё. Там сейчас настоящая бойня. Там гибнут люди. Он мчится, снег с треском хрустит под ногами, огонь от пожара отражается в зрачках. Настоящий ужас. Минхо добегает к началу холма и видит десятки плохих самураев. Они сражаются с его людьми, кровь пачкает снег, тела падают замертво. Вдруг слышатся шаги за спиной. Минхо выхватывает катану, разворачивается и одним движением рассекает горло самураю в изношенной броне. Тот падает с хрипением. — Наследник! — раздается крик одного из плохих самураев. Их больше десяти. Минхо выдыхает, чувствуя холод стали под ладонями и напряжение в мышцах, особенно в правой руке. Дрожит до безумия. И тут краем глаза видит знакомый профиль. — Будем охранять спины друг друга, — раздаётся рядом голос Джисона. Он держит свою катану крепко, сосредоточиваясь на противнике. Минхо оборачивается полностью, видит Джисона всего в крови, но не ранен. Не его кровь. Лёгкое облегчение пронзает грудь. Минхо не верит себе, что ловит облегчение за этого наследника. — Я защищу твою спину, — коротко бросает Минхо, глазами встречая глаза Джисона. И тут катана Минхо мгновенно встречается с чужой, сталь звенит, удар эхом отражается в ушах.  Он движется быстро, без пауз, отбивается, рассекая мышцы и кожу юных самураев, чьи глаза полны ненависти. Каждое движение выверено, катана хлещет по телам врагов, кровь струится как водопад, окрашивая снег и рукава, горячая, липкая, пахнет железом и ненавистью. Джисон видит, как дрожит рука Минхо, та, что потеряла силу четыре месяца назад. Он мгновенно реагирует, отбивая летящую кровавую катану на наследника, рассекая горло самураю. Алая жидкость выплёскивается на лица даймё. Теперь вокруг них всего пять самураев, замерших на расстоянии, оценивая их, хищно глядя, как волки на овец. — Вас всего двое. Вы так уверены в себе? — спрашивает мужчина с гадкой, издевательской улыбкой, сжимая рукоять проклятой катаны сильнее. — Вы слишком уверены в себе, — фыркает Минхо ледяным голосом, — Кто ваш лидер? — глаза сверкают, мышцы напрягаются сильнее, а тело готовится к следующему удару. Мужчина вдруг начинает громко смеяться. Вытирая медленно об плечо лезвие катаны, покрытое кровью. — Яками Норои-доно. Как ты, паршивец, можешь про него не знать? Ваши семьи убили его семью. Так плати за это, — он замахивается. Рука Минхо почти лишена сил, мышцы дрожат от усталости. Он ждёт, чтобы пронзить тело насквозь.  Джисон поворачивается мгновенно, разрезает голову налетевшему самураю. — По очереди, — говорит Джисон, хватая Минхо за руку и закрывая его собой. Лезвия сталкиваются с противниками дребезгом. Джисон прыгает, ногой врезается в челюсть противника, тот падает, выдавливая хриплый  болезненный стон. Минхо крепче сжимает катану в левой руке, удерживая правой, и видит, как вассалы подбегают. И видит, как одного простреливает стрелой в грудь. Минхо мгновенно реагирует: рассекает грудь противнику в двух шагах от себя, тот воет, замахивается, Минхо уворачивается, делает быстрый поворот и рассекает горло. Крики и шум боя перемешиваются с новым запахом дыма, он стал насыщеннее. Дома сильнее разгораются. Вассалы подоспели, осторожно оценивая остатки врагов. Минхо подбегает к Джисону, хватает его за плечо, зная, что вассалы взяли врагов на себя. — Нам нужно уходить отсюда, — быстро говорит он, в глазах виднеется полный ужас происходящего. — Жители города ушли в безопасное место. Нам нужно уходить. — Пепельный, так вперёд, — говорит Джисон, разворачивая Минхо, чтобы тот бежал первым. Чтобы охранять его спину. Минхо прячет катану и бежит, чувствуя Джисона сзади.  Джисон резко падает на колени, когда рукоять вакидзаси бьёт его сзади по голове. По затылку струйкой стекает кровь, холодная, горячая, смешиваясь с потом. Он ощущает головокружение, всё перед глазами расплывается. Сердце отдаётся гулом в ушах. Джисон быстро разворачивается, хватая катану обеими руками, и одним мощным взмахом рассекает нападавшего по лицу. Не видя, куда он вообще взмахнул. Мужчина падает на землю, крича от боли, он больше ничего не видит. И больше не увидит. Мужчина лишился зрения.  Минхо, заметив это, без раздумий подбегает к нему. Сердце стучит в висках, руки дрожат, и он забывает о прежней злости и ненависти к этому человеку. Будто её больше и не существовало вовсе. Джисон с его помощью медленно поднимается. Мутное пятно перед глазами не исчезает, всё плывёт больше, а боль пульсирует сильнее. Минхо, не теряя ни секунды, крепко хватает Джисона под плечи и несётся к ближайшим деревьям, укрытию от врагов и хаоса вокруг. Он начинает свистеть. Конь менее чем через двадцати секунд мчится к нему. Кони всегда слышат своего самурая. Никогда не предадут, всегда вернутся, чтобы ни случилось. Минхо помогает Джисону забраться на седло, сам садится, и дёргает поводья. Конь ржёт, ноги расправляются, и они мчатся прочь по земляной тропе, огибая валяющиеся обломки и дымящиеся тела. — Джисон? Ты в порядке? Держись крепко! — кричит Минхо, тянется рукой назад, хватаясь за бедро Джисона, сжимая его так, чтобы тот не упал. Джисон не удерживается. Он вырубается молниеносно, падая вперёд на спину Минхо, глаза закрываются, тело становится неуправляемым. Он держался как мог.  Минхо охает, прижимаясь к нему сильнее, и заставляет коня притормозить. Быстро, дрожащими руками, он хватает верёвку, висящую сбоку седла. Обматывает торс Джисона и свой, прижимая того к себе туго, чтобы тот не упал, и снова толкает коня в галоп. — Джисон, держись, — чуть заикаясь, говорит Минхо, сам едва веря в то, что он беспокоится. Минхо осматривает город, объятый огнём, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Пламя пожирает крыши, дым режет глаза. Он слышит свист — стрелы. Они пролетают слишком близко, одна почти задевает коня, вторая врезается в землю рядом. Минхо резко тянет поводья, уводя коня в сторону, и несётся между деревьями, чувствуя, как под ним напряжённо дёргаются мышцы животного. Он поднимает голову и сквозь плотный дым, в редком просвете, видит огромное здание. Многоярусное, деревянное, с изогнутыми крышами, тёмное и неподвижное среди хаоса. Буддийский храм. Единственное место, которое ещё не горит. Минхо разворачивает коня туда. Добравшись ближе, он видит большие деревянные ворота. Они приоткрыты. Сердце колотится быстрее. Он прорывается внутрь, копыта гулко стучат по камню.  Он резко останавливает коня во дворе. Здесь тихо. Слишком тихо. Ни криков, ни крови, ни трупов. Минхо снова осматривается, сжимая поводья. В лунном свете на него смотрит огромная позолоченная статуя Будды. Пустые глаза отражают холодный свет, будто наблюдают. Минхо тяжело выдыхает. Он тут же хватается за верёвки на своих рёбрах. Он торопится, путается, но всё же развязывает узлы, освобождая их тела. Спрыгивает с седла, подхватывает Джисона за талию, тянет на себя, ловит за плечи, не давая упасть. Джисон тяжёлый, легко его на руки не поднять. Минхо закидывает его руку себе на плечо и тащит внутрь храма. Он смотрит на лицо Джисона — тот ещё без сознания. Крови слишком много. Она пропитала одежду, скользит по ладоням Минхо. Запах железа давит на горло.  В храме действительно никого нет. Пусто. Словно его забросили много лет назад. Шаги Минхо гулко отдаются эхом. Минхо втаскивает раненого в главный зал. Здесь холодно, пыльно и пахнет пеплом. Он дотаскивает Джисона до алтаря и осторожно укладывает. Голова Джисона тут же заваливается набок. Минхо стискивает зубы до скрипа. Лихорадочно оглядывается, ищет хоть что-то мягкое. Поднимается, замечает у алтаря длинный тканый платок для ритуальных подношений. Срывает его, быстро сворачивает в несколько слоёв и, опускаясь на колени, подкладывает под голову Джисона. — Нужна вода, — хриплый голос разносится эхом по пустому залу. И нужно закрыть ворота. Иначе подумают, что тут кто-то есть и убьют наследников.  Минхо сжимает тревогу где-то глубоко в груди, не позволяя панике владеть им. Он резко выдыхает, заставляя себя собраться. Джисон остаётся лежать возле алтаря — неподвижный, бледный. Это пугало. Минхо разворачивается и почти бегом вылетает во двор. Ему нужен колодец. Он помнит его отчётливо. Там всегда была чистая грунтовая вода. Минхо находит глиняную чашу, в которой обычно собиралась дождевая влага, рядом — к его счастью — висит ведро на верёвке. Он опускает ведро, слышит плеск, быстро вытягивает, переливает воду в чашу. С силой захлопывает ворота, гулко ударяя деревом о дерево, проверяет засов и только после этого срывается обратно внутрь храма. Джисон всё так же лежит там, где он его оставил. Минхо медленно приседает рядом. — Почему я так сильно о тебе беспокоюсь?.. — тихо, почти себе под нос бубнит парень. — Больше я тебе не буду должен. Ты мне жизнь спас. И я тебе. Он криво улыбается, сам не понимая, зачем это сказал. Тянется за новым платком, смачивает его водой. Осторожно приподнимает голову Джисона, поворачивает чуть набок и укладывает себе на колени. Начинает промакивать рану. Не трёт. Ни в коем случае. Аккуратно убирает кровь и грязь, слой за слоем, следя за каждым своим движением. Джисон морщится и медленно открывает глаза. Минхо сразу замирает. Платок застывает в воздухе. Джисон поворачивает голову и видит знакомые очертания лица над собой. — Где мы?.. — шепчет хрипло и вяло наследник. — В храме, — резко отвечает Минхо. — У тебя кровоточит затылок. Потерпи, — раздражённо выражается пепельный.  Джисон мягко улыбается, несмотря на боль. — Ты спас меня. — Замолкни, — Минхо щурит нос, — Будет больно. Джисон закрывает глаза, мычит от резкой пульсации в голове. Минхо осматривается и понимает, что ткани больше нет. А если и есть, то уж слишком большая. Он без колебаний разрезает края собственного кэйкоги катаной. Ткань трещит под лезвием. Минхо аккуратно обматывает голову Джисона, закрепляя повязку крепко, но не слишком туго. Снова поворачивает его лицо к себе. Глаза Джисона были закрыты. Нельзя закрывать глаза.  — Джисон? Очнись, — Минхо щипает его за щёку. — Меня… очень клонит в сон… — Джисон морщится, приоткрывая глаза и смотря прямо в карие напротив. — Тебе нельзя спать. Мне нужно следить за твоим состоянием. — Как добродушно с твоей стороны… — слабо усмехается Джисон и снова пытается закрыть глаза. — Джисон! — Минхо резко наклоняется ближе. — Не спать. Расскажи что-нибудь. — Слушать своего врага будешь? — с приоткрытыми, мутными от боли глазами спрашивает Джисон, с трудом фокусируя взгляд на Минхо. Минхо на секунду замирает, затем резко качает головой. — Ты мне не враг. — А кто я тебе? — Джисон приподнимает бровь, морщась от простреливающей боли в затылке. — Ты по-прежнему человек, которого я хочу скинуть в овраг, — сухо отвечает Минхо. — Но ты мне не враг. Джисон слабо усмехается, но тут же шумно выдыхает, стараясь не закрывать глаза. — Я стараюсь не спать. Правда. Я просто… не могу. Повисает короткое молчание.  — Почему у тебя всё выходит? — спрашивает он внезапно. Очень тихо, почти шёпотом, но в голосе ясно слышна злость.  Джисон сначала смотрит непонимающе. Молчит. Проходит секунда. Другая. Потом он медленно осознаёт, о чём идёт речь. — У меня не всё выходит, — хрипло говорит он. — Я так не считаю, — отрезает Минхо, сжимая пальцы на своем колене. Джисон тяжело вздыхает. И решает просто сказать правду.  — У меня не всё получается. Я не очень хорошо плаваю. У меня с водой… плохие отношения. Всегда были. Минхо смотрит на него долго. Будто проверяет, не врёт ли. — Пепельный, — продолжает Джисон тише, — я такой же, как и ты. У каждого есть слабости. Ты всегда зацикливаешься на плохом, будто хорошего в тебе нет вовсе. Я знаю, Хидэцугу-доно строг к тебе. Но ты лучший пловец из всех, кого я видел. А я — нет. Ты хороший всадник. Как и я. И дальше по списку. У Минхо внутри что-то обрывается. — Нас отправят отсюда, — глухо говорит Джисон спустя паузу. — В Эдо небезопасно. Скорее всего, уедем в Нару. Нас отправят туда старшие. Минхо лишь кивает сам себе и смотрит на разбитое окно, за которым всё ещё отражается зарево. — Расскажи, как ты сумел так хорошо плавать, — с кривой усмешкой тянет Джисон. — Мой соперник. Хан явно старается отвлечься, игнорируя пульсирующую боль в голове. Минхо цокает языком, раздражённо. И улыбается. Джисон вызывает у него улыбку.  — Ты меня до мозга костей раздражаешь, — бурчит он. — Ничего я тебе не расскажу. Просто лежи. С открытыми глазами. И не смей засыпать. Он бросает на Джисона строгий взгляд, но в нём уже нет прежней холодности.

***

Минхо не спал. Он просто сидел, прислонившись спиной к деревянной стойке, с закрытыми глазами, позволяя телу хоть немного отдохнуть, но не сознанию. На его коленях спал Джисон. Он всё-таки уснул. С позволения Минхо. Через четыре часа, после резких окриков и постоянных проверок, не теряет ли тот сознание. Проспал он всего шесть часов. Первые лучи солнца медленно скользнули по полу храма и коснулись век Минхо. Тот поморщился и открыл глаза. Он первым делом опустил взгляд на катану предка — она была рядом, там же, где он её оставил. Минхо проверил рукоять, ножны, затем нащупал под одеждой печать дайме. На месте. Только после этого он позволил себе посмотреть на Джисона. Тот спал спокойно. Слишком спокойно для человека, которого ночью едва не убили. Лицо бледное, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное. Минхо нахмурился. Задерживаться больше нельзя. Снаружи было тихо. Только тяжёлый запах дыма напоминал о том, что была бойня. Минхо осторожно потряс Джисона за плечо. — Джисон, просыпайся. Нужно идти. Тот поморщился, чувствуя головную боль.  — Уже рассвет?.. — хрипло пробормотал он. — Да. Нам пора, — коротко отвечает Минхо и аккуратно помогает ему приподняться. Джисон становится на ноги, и его тут же ведёт в сторону. Он резко хватает Минхо за плечо, удерживаясь на ногах. Виски пульсируют. Минхо внимательно, напряжённо смотрит на него, готовый в любой момент подхватить. — Всё нормально, — упрямо говорит Джисон. — Идти могу. И, будто доказывая, делает шаг. Потом ещё один. Медленно, но уверенно. Минхо идёт рядом, не отводя взгляда. Они выходят из храма. Утро встречает их неожиданно чистым небом. Свет становится ярче с каждой минутой, холодный воздух режет лёгкие. Вокруг — тишина. Такая, будто ночью ничего не произошло. Не было ни крови, ни криков, ни смерти. — Так спокойно… — тихо произносит Джисон, поднимая взгляд к небу. — Не расслабляйся. Нужно идти, — сухо отвечает Минхо. Он подходит к коню. Животное лежало, поджав ноги, но, заметив хозяина, тут же поднялось с тихим ржанием. Минхо берёт поводья и гладит коня по гриве. — Мне верхом нельзя, — говорит Джисон, останавливая его. — Пойдём пешком. — Я и не собирался тебя тащить на своём коне, — фыркает Минхо. — Что за наглость? У тебя свой есть. Кстати… где он? — В безопасном месте. Его увели мои вассалы, — объясняет Джисон, подходя к воротам. Они вместе открывают тяжёлые створки. Минхо выводит коня наружу, крепко держа поводья. Наследники шли молча. Перед ними открывалась картина, от которой сжимались сердца. Сгоревшие дома, почерневшие балки, обвалившиеся крыши. Дым всё ещё стелился по улицам. Город выглядел так, будто его бросили умирать. Минхо медленно осматривался, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлое, глухое чувство. Злость. Боль. Бессилие. Всё сразу. — Нужно найти Хидэцугу-доно и моего ото-сан, — первым нарушает тишину Джисон. — Думаю, они возле наших домов. Он двигается вперёд, не оглядываясь. Под ногами виднеются тёмные пятна крови.. — Как голова? — спрашивает он, равняясь с Ханом и не глядя прямо. — Уже лучше, — отвечает Джисон после короткой паузы. — Будь не ты, я был бы мёртв. Минхо цокает языком, будто отмахиваясь от слов, но пальцы сильнее сжимают поводья. Он больше не отвечает. Они выходят к холму дайме. Земля здесь была усыпана телами. И плохие самураи. И самураи защитники города. Многие были пронзены стрелами — древки всё ещё торчали из спин, из плеч, из шеек. Конь фыркает, нервно переступая копытами. Минхо крепче держит его, ведя в обход тел. Когда они подходят к дому Хан, становится ясно: он пострадал меньше, чем другие, но всё равно наполовину сгорел. А дом Ли и вовсе сгорел. Почерневшие ворота, осыпавшаяся крыша, запах гари. Всё это врезалось в ноздри. Они входят через главные ворота. Во дворе стоят люди. Иэсада разговаривает с высокопоставленными вассалами. Рядом — Кристофер и Хенджин. Оба напряжённые, внимательно слушают каждое слово. Минхо невольно бросает взгляд на Джисона. Повязка на его голове уже наполовину пропитана кровью, видимо кровь старая. Но взгляд у Джисона холодный. — Минхо-доно и Джисон-доно! — первым замечает их Хенджин. Все оборачиваются. И сразу становится видно, в каком они состоянии. Засохшая кровь на лицах. Алые пятна на дорогой одежде. Иэсада резко меняется в лице. — Я рад, что вы целы, — говорит он и тут же делает шаг навстречу. — Мы не могли найти вас всю ночь и всё утро. Где вы были? Мусуко… что случилось? Он внимательно смотрит на сына, на повязку, на усталость в глазах.  — Ото-сан, — спокойно отвечает Джисон. — Меня ударили рукоятью в затылок. Ничего серьёзного. Порез. Минхо-доно отвёл меня в буддийский храм. После ранения мы провели там всю ночь. Вокруг слышны тревожные вдохи. Вассалы переглядываются. Хенджин сразу подходит к Минхо и внимательно осматривает его. — Вы как? — шепчет он, глядя на пепельные волосы Минхо, перепачканные кровью. — Всё нормально, — отвечает Минхо так же тихо. — А вы? Я вас не видел. Где вы были? Чан-доно? Наследник дома Ли переводит взгляд на Кристофера. Тот делает шаг вперёд — до этого стоял дальше всех. — Я сражался, — говорит Чан ровно. — А потом помогал людям добраться до безопасного места. — Он поворачивается к Иэсада. — Иэсада-доно, им нужно знать правду. Расскажите, другого шанса не будет.  Во дворе повисает тяжёлая тишина. Иэсада смотрит на своего сына, а затем на Минхо, задерживая взгляд дольше, чем следовало бы. Они смотрели на него с вопросом, напряжённо, не отводя глаз. Они уже знали половину правды. Но вторую половину узнают сейчас.  — Что за правда? — спрашивают одновременно наследники.  Иэсада тяжело вздохнул, этот вдох давался ему через силу, и сразу велел вассалу закрыть ворота. Те медленно сомкнулись за спинами. Вокруг никого не было — кроме их семерых. — Тридцать лет назад… мы с Хидэцугу-доно стёрли с лица земли его семью. — Иэсада говорил медленно, с паузами. — Даймё Норои… Он был нашим клятвенным братом. Мы делили многое. А когда на нас напал общий враг, он ударил нам в спину. Отвёл свои войска, оставив наш город открытым. Из-за его измены погибли сотни наших самураев. А потом… он послал своих самураев к нашим семьям. Один из них настиг Кикуэ-доно по дороге в Нара. Она чудом осталась жива, но её верный вассал, защитивший её, пал. После этого не оставалось выбора. По закону и обычаю, мы должны были уничтожить его род под корень. Хидэцугу-доно настаивал на этом. А я… я проявил слабость. Я велел пощадить самого Норои, думая, что вид смерти всей его семьи сломит его и станет уроком. Это была величайшая ошибка в моей жизни. Я пожалел змею, и теперь она вернулась, чтобы ужалить. Я поплатился за это сегодняшней кровью нашего города, — с горечью в горле говорит мужчина и трёт ладонями своё постаревшее лицо, будто пытаясь стереть с него прошлое. Не получится стереть кошмар.  Минхо и Джисон стоят в полном шоке, не находя слов, просто смотря на него, не веря, что всё это действительно правда. — Почему вы нам об этом не рассказывали? — спрашивает Минхо, чувствуя, как кровь закипает в жилах. Иэсада посмотрел на Минхо, которому стоило бы протереть лицо влажной тряпкой. Смотреть на кровь на лицах наследников было для него тяжело — слишком наглядное напоминание о его собственных решениях. — Это знать должны были только старшие. Мы хотели забыть об этом как страшный сон. Хенджин подошёл обратно к Чану. С ним стоять было спокойнее. — Вы скрывали от нас месть, которая шла у нас за спиной! Мы что, не наследники своих домов? Не имели права знать? — Минхо-доно, утихомирьте свой ураган, — говорит Джисон жёстко, почти сквозь зубы. Отец Джисона просто молчал, не находя слов, чувствуя вину за это всё. — Минхо-доно, не разговаривайте так со мной. Вы сами должны понимать ситуацию. — Конечно, я понимаю ситуацию, но только после того, когда на наш город напали, когда много людей погибло из-за мести Яками Норои. Изгоя даймё. Глаза Иэсады расширились от удивления, дыхание на секунду сбилось. — Откуда вы про него знаете? Я же назвал только имя.  — Его люди пытались прикончить нас вчера, — отрезал резко Минхо. — Его самураи болтают очень много. А теперь скажите, где мой ото-сан? Вы должны были быть вместе. Чан вмешивается, делая шаг вперёд, будто беря удар на себя. — Мы его тоже искали. Его нигде не было. Предполагаем, что он где-то в другой части города. Минхо вздыхает, медленно, глубоко, чувствуя, как тревожное чувство сжимается где-то под рёбрами. Мысль о том, что отец может быть один, без защиты своих людей, режет изнутри сильнее, чем любые обвинения. Иэсада чувствует жар солнца на своих щеках. Он поднимает взгляд, щурится. Разве в феврале бывает настолько ясная погода? Или только после апокалипсиса? — Значит слушайте сюда, — говорит старший даймё и медленно осматривает Хенджина, Чана, Минхо и Джисона, задерживая взгляд на каждом, словно запоминая. — Вы сейчас забираете все необходимые вещи. И отправляетесь в Нара. Вас нужно отправить в безопасное место, на неизвестное количество времени. Вы отправитесь к семье Чана-доно. Он смотрит на Кристофера, проверяя — готов ли тот взять на себя ответственность. Тот просто кивает, без лишних слов. — Ото-сан, мы не можем, мы нужны тут, — вмешивается Джисон и чувствует головную боль от своей резкости. — Нет! Это не обсуждается. Сейчас вы идёте собирать всё необходимое. И Джисон-доно, прежде всего — к лекарю на перевязку. Встречаемся у ворот, когда прозвенит колокол. Теперь идите. Минхо кланяется и уходит. За ним хотели последовать вассалы, но Минхо остановил их жестом и коротко сказал, что будет на холме даймё. Там хоть и не совсем безопасно. Но ему уже сегодня ничего не грозит. Враги ушли. Оставив за собой хаос.  С горем пополам его отпустили. Не сразу, неохотно, с тяжёлыми взглядами в спину. Когда Минхо вышел к воротам, его окликнул Хенджин, почти бегом догнав его. — Хенджин-доно, что-то ещё? — Минхо обернулся на него, уже ставя ногу в стремя на коне. — Умойся. Как только вернёшься с холма — надень другую одежду. Хенджин смотрел прямо, серьёзно, будто говорил о чём-то жизненно важном. — У меня её нет. Дом Ли сгорел. — Дом Хан предоставит вам одежду. Возвращайтесь скорее. — Буду знать. Минхо больше ничего не добавил. Он запрыгнул на коня одним резким, отточенным движением и поскакал по мелкому снегу, которого почти не осталось. Снег таял, уступая место зелёной траве и оголённым камням. Хенджин смотрел ему вслед, пока не почувствовал на своём плече мягкое, тёплое касание. — Пойдём, — сказал Кристофер и осторожно повёл Хенджина обратно к воротам. Тот всё ещё смотрел Минхо вслед, чувствуя странное жжение внутри грудной клетки. Будто тревога застряла где-то между рёбрами. Хотя, по правде, он просто переживал за него. Лучшие друзья всегда переживают друг за друга, даже если никогда не говорят об этом вслух. Минхо тем временем снова стиснул поводья и дёрнул их, чтобы конь не замедлялся. Он скакал на холм, чтобы помолиться.  На холме, среди сотен сосен, уже виднелись небольшие силуэты. Каменные статуи кицунэ, покрытые мхом, потемневшие от времени и дождей. Говорят, лисы-духи слышат тех, кто ищет помощи в трудный час. И Минхо сейчас был именно таким человеком.  Он остановил коня, отпустил поводья, позволяя животному поесть травы и отдохнуть. Затем подошёл к статуям, опустился на колени и, прикасаясь внутренними сторонами ладоней друг к другу, начал молиться. Минхо не знал, сколько он так простоял. Когда он открыл глаза, солнце ослепило его на мгновение. Он встал, отряхнул грязь с колен и огляделся. Вдруг заметил что-то тёмное неподалёку. Примерно в тридцати метрах от него. Что-то лежало на земле. Тёмное. Неподвижное. Минхо двинулся туда, держа руку возле катаны, готовясь в любой момент её выхватить. Шаги были осторожными, почти неслышными, тело было напряжено до предела. Как тонкая струна, которая вот-вот порвётся. И вдруг то, что лежало на земле, резко перевернулось на спину, Минхо мгновенно достал катану. Он подошёл ближе, не опуская клинка, и увидел мужчину в дорогой одежде. А если быть точнее… — Ото-сан, — Минхо делает ещё два шага и тут же падает на колени. Взгляд цепляется за кровь. Её слишком много. Снега вокруг почти не было — он растаял, впитав тёмные алые пятна. Старенький мужчина открыл глаза и увидел своего сына. Сердце сжалось от боли — не столько телесной, сколько от осознания, что Минхо здесь. Что он это видит. И что будет дальше. — Мусуко… — он кашляет, чувствуя, как боль отзывается в каждом участке тела. Минхо быстро оценивает ситуацию. Взгляд цепляется за раны, за цвет кожи, за слабость движений. Он понимает сразу — крови потеряно слишком много. Отец едва двигается. Минхо кладёт катану рядом и, поднимаясь, тянется к мужчине, помогая встать, но тот отталкивает его помощь. Он остаётся сидеть на коленях. Точнее, пытается сидеть. Всё тело ломит от невыносимой боли, но он не подаёт вида. Он же лидер. Воин. Самурай. Он не может показать, что ему больно. — Ото-сан… ты… истекаешь кровью… пойдём, — Минхо снова тянется к нему, почти умоляюще, но отец лишь отнекивается. Минхо смотрит на него сверху и чувствует, как сердце сжимается, будто его сдавливают изнутри руками. Отец поднимает на него взгляд. Он замечает, что весь Минхо в крови. Повязка на лбу тоже пропиталась ею насквозь. Лицо в сотнях капель крови. Весь он в крови, будто нырнул в озеро, которое было алого цвета.  — Мусуко, — говорит Хидэцугу, не отрывая взгляда от сына. — Ото-сан… тебе нужно к лекарю… пойдём, мы потом накажем изгоя дайме.  — Ты уже знаешь, — мягко говорит Хидэцугу. — Мне жаль, что я тебя не защитил. Жаль, что ты узнал обо всём вот так.  — Вставай. Я не хочу умолять тебя делать базовые потребности, — бурчит Минхо, стараясь удержать голос ровным.  — Мне уже не помочь. Я потерял много крови. Меня пронзили катаной в нескольких местах. Я в любом случае умру, — говорит правду Хидэцугу. Голос спокойный, почти ровный, будто он говорит не о себе. Его тут же скручивает кашель, и кровь срывается с губ, падая на землю. Тело подаётся вперёд, теряя равновесие. Минхо ловит его одной рукой и сам же опускается на колени перед ним, удерживая, не давая упасть, заставляя остаться в сидячем положении. Лидеры не падают лицом в грязь.  — Не говори таких слов. Ты встанешь на ноги, я тебе клянусь. Он говорит резко, почти зло, будто силой слов можно отменить происходящее. Он смотрит на отца, цепляясь за него взглядом. — Мусуко, послушай меня, — Хидэцугу смотрит на него иначе. Впервые с гордостью. — Возьми катану. Минхо не понимает зачем. В голове пусто, мысли путаются, но он подчиняется. Медленно берёт в руки свою катану. А затем замирает, когда видит, как отец тянется к ней рукой и прислоняет лезвие к своему сердцу. — Нет… — дыхание наследника сбивается.  Минхо инстинктивно хочет выдернуть катану, но Хидэцугу сжимает лезвие ладонью. Кровь тут же проступает между пальцев. Он морщится от боли, но не отводит руку. — Пусти! — почти громко произносит Минхо, испуганно глядя на отца. Он не верит в происходящее. Отказывается принимать это. — Ото-сан, пусти! — Возьми себя в руки, новый лидер дома Ли. Эти слова бьют сильнее, чем катана в ключицу. Они режут глубже, чем любое оружие. Минхо замирает от шока. — Ото-сан… ты не можешь уйти. Я не позволю так просто сдаться. Самураи не сдаются. Лидеры тем более. Голос юного срывается. Он говорит быстро, отчаянно, будто спорит со смертью напрямую. — Минхо, — Хидэцугу произносит мягко, почти шёпотом, не отрывая взгляда от глаз напротив. — Прости меня, что был так груб с тобой. Я горжусь тобой. Очень сильно. Ты гордость нашего рода. Ты очень сильный у нас. Минхо чувствует, как в горле встаёт ком. Как глаза начинает жечь. Он моргает, но слёзы всё равно подступают. Впервые в жизни он слышит эти слова от своего отца. Всю жизнь слышал упрёки. Холод со стороны Хидэцугу. Удары по щеке. Сравнение с другим наследником. И вдруг — «Я горжусь тобой». Это ломает сильнее чего-либо.  Солнце полностью взошло. Погода была ясная. Голубое небо над головой. Тёплый свет касался щёк, будто мир вокруг не знал, что в этот момент что-то безвозвратно заканчивается. — Сегодня хорошая погода, я рад, — улыбается Хидэцугу. Улыбка усталая, спокойная. Он немного приподнимает голову, словно хочет ещё раз увидеть небо, а затем возвращает взгляд к Минхо. — Минхо, ты должен. Я упаду как воин, который сражался.  Минхо приоткрывает рот, стараясь втянуть больше воздуха. Грудь сжимается, дыхание сбивается, будто воздуха вокруг стало меньше. Он медлит, собирая остатки своей воли. — Я позабочусь о том, чтобы тебя помнили как великого воина. Ты мудрый лидер, — говорит он, глядя на отца сквозь пелену боли. — И, ото-сан...   Голос Минхо срывается на дрожь. Слова даются с трудом. Губы дрожат, он сжимает их, пытаясь удержаться, но не может.  Хидэцугу смотрит на него с гордостью и мягкой улыбкой. Вот и конец его пути.  — Спасибо, мой мусуко. Минхо не может убить свою семью. Руки не подчиняются. Он застывает, тело отказывается выполнять приказ. Но Хидэцугу сам делает рывок вперёд. Сам насаживается на катану. Лезвие пронзает насквозь сердце бывшего лидера. Всё происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно. Губы Минхо начинают дрожать ещё сильнее. Он сжимает плечо бывшего лидера. Своего отца. Сжимает так, будто пытается удержать его здесь, в этом мире ещё на секунду. И судорожно кричит. Кричит от боли, которая сжимает его грудь. Кричит так, что птицы срываются с ветвей и взлетают в небо, пугаясь этого безумного крика. Он чувствует такую невероятную душевную боль, будто ему вонзили катану между плечом и ключицей, прокрутили и вырвали, оставив его умирать. Полумесяц на руке Хидэцугу начинает гореть. Минхо отчаянно хочет, чтобы это был страшный сон. Чтобы отец всё ещё ждал его в доме. С упрёками. С холодным голосом. С тяжёлым взглядом. Теперь он его никогда не услышит.

***

Минхо подхватил тело отца. Оно было ещё тёплым, но уже обмякшим, лишённым жизни. И невероятно тяжёлым — не столько из-за веса, сколько из-за осознания, что произошло несколько минут назад. Руки дрожали, но он держал крепко, не позволяя себе уронить бывшего лидера. Когда Минхо свистом подозвал коня, тот почти сразу подбежал. По боку коня, когда Минхо уложил тело отца на седло, потекла алая струйка крови, отражаясь ярко в свете солнца. Она медленно стекала вниз, пачкая белую шерсть, оставляя след. Конь фыркнул, переступил с ноги на ногу. — Знаю, успокойся, мы многое потеряли, — говорит Минхо тихо, почти себе под нос. Он сам запрыгивает в седло и одной рукой придерживает тело погибшего отца. Слёз уже не было. Они закончились тут, на холме. Осталась только потеря и чувство долга. Теперь он унаследовал дом Ли. Теперь он настоящий даймё. Минхо дёрнул поводья, и конь быстрым шагом направился вниз по склону холма. Минхо смотрел на небо, на ясное солнце, на чистый свет, который казался сейчас издевательски спокойным. И понимал — он не может уехать в Нара. Не сейчас. Не после этого. Он обязан остаться здесь. Это его долг. Теперь уже. Он шёл по пустым улицам, где всё ещё лежали трупы. Половину уже убрали, но людей не хватало, чтобы закончить со всей уборкой. Сзади него капала кровь отца, падая на камни, на землю, на остатки снега. Напоминая, что теперь он главный даймё. Что теперь в его руках больше власти, чем было вчера. Чем было когда-либо. Звук копыт гулко отдавался по камням. Этот звук заставил вассалов дома Хан выйти навстречу. Вассалы охнули от зрелища перед их глазами. Алая кровь тонкой струёй стекала по коню. Это наводило первобытный ужас. Конь шагнул внутрь двора дома Хан. Показывая трагическую потерю для Эдо. Минхо поднял взгляд и увидел, как Джисон стоит рядом со своим отцом. Бледный. С перевязанной головой. Теперь Джисон точно был в порядке. Что не скажешь за Минхо. Иэсада обернулся. Его взгляд сразу упал на Минхо, который уже слезал с коня. Минхо молча помогал вассалам снять мёртвого отца с седла. — Минхо-доно… — Иэсада в двух шагах оказался рядом с мёртвым телом. Узнавание тела ударило мгновенно. Плечи Иэсаду едва заметно дрогнули. — Иэсада-доно, — голос Минхо был глухой, ровный, будто выжженный изнутри, — я привёз мёртвое тело своего ото-сан. Он пал на холме дайме. Его последние слова были о чести нашего союза. О том, чтобы его помнили.  Он не добавляет ничего лишнего. Не оправдывается. Просто констатирует. Как глава дома. Как сын павшего лидера. Джисон медленно подошёл к Иэсаде, равняясь с ним. Его взгляд сначала задержался на бывшем лидере дома Ли. Потом он перевёл взгляд на Минхо. Пустое выражение лица пугало сильнее, чем кровь. Джисон был обеспокоен. Минхо это чувствовал.  — Иэсада-доно, — Минхо продолжает, уже глядя прямо перед собой, — я не могу уехать из Эдо. Я теперь главный дайме. Как и вы. Я останусь здесь, ведь это мой долг… Иэсада резко выпрямляется.  — Нет, Минхо-доно. — он смотрит на него прямо, не отводя взгляда. — Твой ото-сан был мне как ани-уэ. Я дал ему слово — беречь вас, если с ним что-то случится. Пока здесь небезопасно, ваш долг как главы дома — сохранить себя для будущего. Он делает небольшую паузу. — Это не приказ даймё к даймё. Это просьба. Я останусь тут. А вы уезжаете все в Нара. Прямо сейчас. Но для начала вы переоденетесь. Минхо тяжело вздыхает. Вдох выходит рваным. Он мельком смотрит на Джисона. Тот будто хочет что-то сказать. Минхо не придаёт этому значения. Его внимание перехватывает движение сбоку. Он видит, как из дома Хан выходит Хенджин вместе со своим отцом. Высокопоставленным вассалом. Киёмаса замечает их почти сразу и ускоряет шаг. Подойдя ближе, он замирает. Ком подкатывает к горлу от увиденного. — Хидэцугу-доно… — выдыхает он, глядя на мёртвого лидера, а потом переводит взгляд на его сына. — Киёмаса-доно, — говорит Минхо. Он замечает Хенджина рядом, но взгляд его всё ещё прикован к отцу Хвана. Киёмаса смотрит на него, уже зная, что сейчас услышит. — Киёмаса-доно. — Минхо делает шаг ближе. — Тело моего ото-сан и вашего тонно. Совершите омовение и ночное бдение. Если враги настигнут — защищайте ценой своей жизни. Когда я вернусь, мы совершим погребение, как подобает. Но если я не вернусь… Он делает короткую паузу. — …вы знаете, что делать. Клянитесь своей честью и жизнью своего мусуко. Минхо переводит взгляд на Хенджина. Тот ошарашен, глаза расширены. Но Хенджин не протестует.  Киёмаса смотрит на Минхо твёрдо.  — Клянусь, Минхо-доно. — Помогите коню, — коротко говорит Ли. Минхо осматривает всех ещё раз. Вассалов. Отцов. Сыновей. Тела. Живых и мёртвых. Тяжело сглатывает. Затем разворачивается и, весь в крови, направляется в дом Хан. — Мусуко, иди за ним, — тихо говорит Иэсада Джисону. Джисон кивает. И, не говоря ни слова, идёт за Минхо. — Минхо-доно, — Джисон догоняет его, быстро равняясь с ним. — Слуги очень заняты, пойдёмте, я вам помогу с одеждой. Минхо дёргает плечом, не останавливаясь сразу. Внутри поднимается привычное раздражение — он не привык, чтобы ему помогали. Особенно сейчас. Особенно так. Особенно он.  — Мне не нужна… — начинает он резко, почти автоматически, но замолкает. Выдох выходит тяжёлым. — Ладно. Он не смотрит на Джисона, но не отталкивает его. Это уже многое значит. Для них. Джисон ничего не отвечает. Просто разворачивается и ведёт его в другую часть дома. Здесь тише. Безопаснее. Он открывает седзи и заходит первым. Он достает одежду. Свою. Аккуратно сложенную. — Держи, — говорит спокойно и протягивает Минхо своё дорогое кэйкоги. Минхо принимает его не сразу. Несколько секунд смотрит на ткань, будто осознавая, что теперь на нём будет чужая одежда. Но берёт. — Я возьму ещё кимоно и кэйкоги, что остались, чтобы отвезти в Нара для тебя, — продолжает Джисон, уже отворачиваясь к сундукам. И переставая обращаться к нему формально. — Протри своё лицо и тело. Он останавливается у выхода, не оборачиваясь.  — Я сейчас вернусь. И выходит, аккуратно закрыв за собой седзи. Джисон это делает из вежливости и зная, что сейчас происходит с Минхо. Не к чему сейчас проявлять ненависть. Минхо остается один. Тишина наваливается резко. Слишком резко. Он стоит несколько секунд неподвижно, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. Слёзы подступают к глазам неожиданно быстро. Грудь сжимается от боли. Он резко делает вдох, сжимает челюсть и заставляет себя собраться. Минхо снимает с себя одежду. Проверяя печать даймё, мягко кладёт её на пол. Ткань пропитана кровью, она неприятно липнет к коже. Он берёт влажные ткани и медленно, тщательно протирает лицо. Потом шею. Руки. Тело. Снова лицо. Проводит тканью по волосам, смывая остатки крови и пепла. Он переодевается. Натягивает тёмно-синее кэйкоги Джисона. Оно сидит иначе, но сейчас это не имеет значения. Затем прячет печать даймё в кэйкоги. В этот момент раздается стук.  Минхо подходит и открывает сёдзи. Перед ним стоит Джисон. Его взгляд скользит по Минхо — по одежде, по лицу, по выражению глаз. Он ничего не говорит. Просто пропускает его, чтобы тот вышел. Пора ехать. Минхо замечает, как в дом заходит Иэсада. Тот явно пришёл проверить его. И убедиться, что он готов к дороге. — Иэсада-доно, — Минхо делает шаг вперед. Его взгляд опускается к левому боку. К катане. Он медленно тянется к ней, вытягивает и держит в руках несколько секунд, будто прощаясь. Затем протягивает её вперёд, рукоятью к Иэсаду. — Я отдам вам катану предков на хранение. Возить ее с собой мне опасно. Иэсада смотрит на меч внимательно. Понимает, что это не просто решение. Это знак доверия от нового лидера дома Ли. — Хорошо, — говорит он тихо. И мягко принимает катану из рук Минхо. — Я признателен, что вы мне доверяете. Обещаю, сохраню катану предков. И что-то решу с вашим домом. А вы отправляйтесь сейчас в Нара, Минхо-доно, — Иэсада говорит спокойно, но в голосе слышится усталость. Он мягко улыбается Минхо, будто стараясь дать ему хоть крупицу опоры. Джисон стоит рядом, молча, чувствуя, как в висках пульсирует боль. — Также, мой мусуко не может быть всадником сегодня и последующие дни из-за травмы. Минхо кивает, принимая это без возражений. — Мой конь повезёт нас, нам пора, — говорит он коротко и смотрит на Джисона, словно проверяя, согласен ли тот. Джисон отвечает таким же коротким кивком. Когда они выходят во двор, кони и вассалы уже ждут. Воздух наполнен тихими голосами. Хенджин стоит чуть в стороне, разговаривая с Чаном — серьезно, сосредоточенно, почти не замечая окружающих. Отец Хенджина находится рядом. Он смотрит на них спокойно, мягко, с тем самым выражением, в котором читается принятие и тихая радость за счастье сына. — Мусуко, — говорит Киёмаса, делая шаг вперёд. — Будьте осторожны в дороге. — Ото-сан, обязательно, — отвечает Хенджин без лишних слов с мягкой, усталой улыбкой.  Он переводит взгляд на Чана и ловит его взгляд в ответ. Такой мягкий, спокойный, поддерживающий — самый мягкий из всех, что Хенджин видел за всю свою жизнь. От него становится чуть легче дышать. Минхо быстрым шагом подходит к остальным. Кони обнюхивают друг друга, фыркают, переступают копытами. Вассалы переговариваются между собой, проверяют багаж, подтягивают ремни. Минхо подходит к своему коню, который стоит рядом с конём Джисона. Коня Джисона уже держит вассал — сегодня он повезет его сам. — Нам всем пора, убедитесь, что вы всё взяли, — говорит Джисон, подходя к своему коню и медленно гладя его по гриве, успокаивая. Все переглядываются и ещё раз проверяют вещи. Наследники кивают всем и отдают приказ выдвигаться. Чан и Минхо подходят к Джисону с двух сторон и помогают ему забраться на коня Минхо. Тот недовольно фыркает, дёргает головой, но выбора у него нет. Минхо запрыгивает следом, уверенно удерживая поводья. Чан снимает с себя пояс-оби и туго, надежно обматывает обоих всадников по талии, проверяя узел. — Теперь вы не свалитесь, даже если отключитесь, — говорит Минхо сухо и слышит тихое хмыканье у себя за спиной. — Если вам будет плохо, сразу об этом говорите. Джисон-доно. — Как скажете, — снова хмыкает Джисон и поднимает лицо к солнцу, позволяя теплу лечь на щёки. Когда все поднимаются в седла, Минхо громко произносит: — Доберёмся в целости. Будьте внимательны и осторожны. Вперёд. Он дёргает поводья, и конь срывается на небольшой бег, вынося их за ворота дома Хан. Следом выезжают Хенджин и Чан, а затем и остальные вассалы. Иэсада остается стоять, глядя им вслед. В груди — тяжёлая, давящая ноша. За меньше суток произошло слишком многое. Он медленно осматривается вокруг и понимает, сколько работы его ждет впереди. Город нужно обойти. Людям нужно помочь.

***

Они бежали этой небольшой компанией недолго — лошади уже начали тяжело фыркать, дыхание сбивалось, растаявший почти снег под копытами превращался в мутную кашу, когда вдруг Джисон резко окликнул Минхо: — Остановись… мне плохо, — сказал он, хватаясь за голову, словно мир под ним вдруг накренился. Минхо даже не раздумывал. Он резко дёрнул поводья, и конь с визгом затормозил, уходя боком, поднимая комья грязного снега. Почти сразу следом остановились Чан и остальные. Холодный ветер резанул по лицам. — Что стряслось? — спросил Чан, когда подошёл ближе, разворачивая коня так, чтобы видеть Джисона. Его взгляд быстро скользнул по лицу Хана, задержался на руке у виска, на напряжённых пальцах. — Плохо стало. Дайте воды, — Минхо сказал это не просьбой, но так, что это прозвучало как приказ. Один из вассалов тут же спрыгнул с коня, поспешно достал флакон с водой. Джисон принял его мягко, почти извиняюще, и отпил несколько глотков. В этот момент в нём было слишком мало даймё и слишком много уставшего человека, пойманного врасплох собственной слабостью. Ему было стыдно. Неловко. Но никто не сказал ни слова. Никто не отвёл взгляда с осуждением. Джисон вернул флакон, глубоко вдохнул холодный воздух, будто стараясь вернуть себя обратно в реальность. Мороз обжёг лёгкие, прояснил голову, заставил сердце биться ровнее. Он выпрямился в седле, стряхивая с себя эту минутную хрупкость. — Давайте вперёд. Мне уже лучше, — сказал он тише, но уверенно, глядя на пепельную макушку Минхо. Минхо тут же обернулся. Их взгляды столкнулись почти вплотную — слишком близко для них, слишком откровенно. В глазах Минхо было напряжение и та самая строгая забота, от которой невозможно отмахнуться. Это заставляло Джисона улыбаться. Соперник заботится о нем.  — Джисон-доно, не будьте таким упрямым, — спокойно произнёс он, но в голосе не было мягкости. — Вы должны следить за своим здоровьем. Мы постоим ещё, если вам плохо. — Минхо-доно, — Джисон ответил сразу, не отводя взгляда. — Нам до темна нужно добраться до Сюкуба Токива. Там я смогу спокойно отдохнуть. Он машинально положил руку на грудь, проверяя печать даймё — как будто этим жестом напоминал и себе, и Минхо, кто он и что не имеет права падать посреди дороги вот так просто. — Вы слишком упрямы, — тихо, почти выдохом, сказал Минхо. В этот момент впереди раздался кашель Чана — нарочито громкий. Он сидел на коне к ним спиной. А затем с намёком, что они тут не одни, промолвил, оборачиваясь: — Если Джисону-доно уже лучше… может, двинемся? Несколько секунд повисли в воздухе. Потом Джисон коротко кивнул: — Вперёд. Минхо снова дёрнул поводья, и конь тронулся, переходя в неспешный бег. Дорога потянулась дальше. Минхо, Хенджин и Чан бегут самые первые, задавая темп. Копыта глухо бьют по дороге, дыхание коней сбивается, а воздух режет лицо всадникам. Минхо сосредоточен, пальцы крепко держат повод, взгляд цепляется за каждую ветвь пути. И Джисон немного приближается к уху Минхо — незаметно, пока никто не смотрит и пока все слишком заняты дорогой, чтобы обращать внимание на этих двоих. Он наклоняется ближе, почти касаясь губами уха, и шепчет, обжигая мочку уха тёплым дыханием: — Пепельный, ты так беспокоишься за меня. От этих слов Минхо едва заметно вздрагивает. Он дёргает плечом назад, инстинктивно, чтобы тот не прислонился к нему ещё больше. Они и так обмотаны поясом, слишком близко. Куда ещё ближе. — Джисон, не стоит меня раздражать, когда я веду коня, — сквозь зубы, почти беззвучно, цедит Минхо, закатывая глаза, не оборачиваясь на старшего. У Джисона это вызывает тихий смех себе под нос. Короткий, едва уловимый, который слышен только тому, кто слишком рядом. — Что смешного я сказал? — фыркает Минхо так же тихо, чтобы их никто не слышал. — Ты сам по себе смешной. Пепельный, за дорогой следи, — улыбчиво произносит Джисон, не отступая, не убирая эту проклятую интонацию в голосе. Минхо чувствует эту раздражающую улыбку своей спиной, кожей, между лопаток. И хочет стереть её всеми возможными способами. А потом он даже себе под нос улыбается, коротко, почти непроизвольно. А потом улыбка исчезает. Когда он вспоминает об отце. Сердце сжимается, будто колючей проволокой, взгляд становится холодным и острым, снова устремлённым только вперёд.

***

Когда уже темнело, они стояли возле входа в Сюкуба Токива. Сумерки ложились тяжело, фонари только начинали зажигать, а воздух был плотный, пропитанный усталостью. Усталость валила с ног. Кони шли уставшие от такого усердного дня, головы опущены, дыхание тяжёлое, будто каждый шаг давался через силу. Проверка документов была очень тихой и медленной. Проверяли сначала не главных, а вассалов — одного за другим, тщательно, с долгими взглядами и шуршанием бумаги. — Вы говорите, что несёте донесения от даймё? Минхо стоит спокойно, ровно, не показывая ни раздражения, ни усталости. Он чувствует, как Джисон касается рукой его лопатки. Минхо не реагирует на это движение. Даже не оборачивается. В очередной раз хочет побесить ведь.  — Даймё перед вами, — говорит ровным голосом Минхо. — Мы слышали, что в столице случилось страшное. Весь день ходят слухи о нападении и пожаре… вы выглядите так, будто бежите от самого ада, — вассал не верит, что они даймё, и это слышно в его тоне, в осторожной дерзости, проскальзывающей между репликами. Минхо достал печать даймё из кэйкоги и показал вассалу. Печать ловит слабый свет фонаря, и в этот момент вокруг становится заметно тише. — Это всё? — спрашивает парень, смотря на печать, уже менее уверенно, но всё ещё не решаясь отступить.  Джисон медленно повернулся к вассалу. И стальным голосом, с ноткой усталости, произнёс: — Ваша задача — проверить наши документы, а не делать выводы о нашем виде. Печать даймё от Минхо-доно говорит о его статусе. Если вы сомневаетесь в ней, отправьте гонца в Эдо. Но учтите — это вам обернётся очень дорого. Джисон не шутил. Он просто констатировал факты. Парень, который смотрел на печать, заметно тяжело сглотнул. — Слухи — плохие советчики. Нашли вы кого слушать. Мы везём не донесение о пожаре и погибших людях. А везём весть о войне, которая за нашими спинами. Вы хотите, чтобы ваше имя было в списке павших? — Джисон приподнимает брови. — Если нет, то не задерживайте нас и пропустите. — Да… да, прошу прощения, я повёл себя крайне неразумно, — он кланяется ему поспешно, почти роняя голову, — Проходите, мы вам выделим ночлег, Минхо-сама, и… Джисон-сама. Вассал сразу понимает, что это сыновья даймё. Больше не сомневается в печати. Он знал их имена, но не знал, как они выглядят. А от холодности Джисона и его слов по спине парня бежали мурашки. Не стоило ему так с ними разговаривать. Точно накажут. — Благодарю за гостеприимство, — сказал Минхо, когда их пропустили внутрь. Чан зашёл вторым, а Хенджин — третьим. И уже потом вассалы даймё последовали за ними, один за другим. Минхо дождался, когда Чан спрыгнет с коня, чтобы снять пояс, который объединял тела даймё. Когда пояс наконец ослаб, напряжение, державшее их вместе всю дорогу, отпустило сразу. Минхо осторожно слез и помог Чану снять Джисона с коня. Джисон чувствовал себя уже лучше, но головная боль всё ещё присутствовала — тянущая, упорная. Он щурился, морщился едва заметно, стараясь не показывать этого при других. Их встретил старенький слуга, который, судя по всему, слышал разговор у въезда. Он подошёл с доброй, спокойной улыбкой, поклонился даймё. Он молча жестом попросил их следовать за ним. Коней тем временем уже забрали другие слуги, пообещав, что позаботятся о них как следует, и это прозвучало почти утешающе после дороги. Все двинулись за стареньким слугой. Улица тянулась тихая, освещённая мягким светом. Минхо невольно смотрел на Джисона — на то, как тот жмурится от боли, как слегка напрягаются плечи при каждом шаге. Но Минхо никак не мог ему помочь. Максимум, что хотелось сказать, — что тот мог бы быть внимательнее прошлой ночью. Но это было бы лишним. — Для вас, — слуга обернулся, — Минхо-сама и Джисон-сама, приготовлена главная комната в восточном крыле, — тихо произнёс он, останавливаясь перед раздвижной дверью фусума. Он отодвинул её, открывая просторное помещение. Внутрь вошли только Минхо и Джисон, все остальные остались снаружи. В помещении виднелись новые соломенные маты на полу, низкий лакированный столик в центре. В углу уже стояли свёрнутые футоны и маленькая фарфоровая жаровня, в которой тлел уголь, отдавая ровным, спокойным теплом. Минхо рассказал ему за Чана и Хенджина, прося выделить отдельную комнату. Как полагается по статусу.  — Воды для омовения и чай будут доставлены немедленно. Ваших вассалов проводят в специальное помещение для них. Хенджина-сама и Чана-сама будет выделена отдельная комната. Прошу прощения за нашего вассала на въезде. Минхо, всё ещё осматривая помещение, лишь кивнул. Сил на слова не было. В этот момент в дверях появилась женщина в простом, но опрятном кимоно, кажется, хозяйка или старшая служанка. Она несла деревянный поднос с глиняным кувшином воды, чашками и аккуратно сложенными полотенцами. — Мы почтительно узнали вас на заставе, но не смели вмешиваться до окончания проверки. Комнату приготовили немедленно. Если вам что-то понадобится — лекарства, еда, перевязка — прошу, позовите. Ночью у ваших покоев будет стоять наш слуга. — Нам понадобится еда, — сказал Минхо, глядя на женщину мягко, почти устало. — Хорошо, я в скором времени вам принесу. Приятного отдыха. Она мягко поклонилась и удалилась, закрыв за собой фусума. Шаги доносились ещё долго, растворяясь в тишине коридоров, пока вовсе не стихли, оставляя их наедине. — Мне находиться с тобой в одном помещении ещё и целую ночь… потрясающе, — фыркает Минхо раздражённо, даже не скрывая этого, бросая взгляд в сторону комнаты. — Не переживай, я тоже этому не рад. А ты что? Боишься меня, пепельный? — улыбается Джисон, спокойно раскладывая футон, расправляя ткань ладонями, словно всё происходящее его забавляет. Минхо хмуро смотрит на него, не двигаясь с места. — Мне? Тебя? Ты кем себя возомнил? Это тебе меня бояться надо. Джисон тихо рассмеялся, даже лениво, и лёг на футон, наконец позволяя мышцам расслабиться после дороги. Он выдохнул, закрыв глаза на секунду, будто собирая себя воедино. — Бояться, что ты меня ночью будешь обнимать? — улыбается Джисон, поворачивая голову и глядя на сидящего на футоне Минхо, который всё ещё хмуро смотрел на него, не отводя взгляда. — Ты меня начинаешь раздражать сильнее, — голос Минхо низкий и хриплый от усталости. — Ты можешь хоть минуту помолчать? Или просто не трогать меня? Всю дорогу меня доставал. Даже не разговорами — специально щипал. Как тебе не стыдно? — Ты забавно бесишься, — Джисон улыбается шире, не скрывая удовольствия. — Когда у меня ещё будет возможность тебя побесить? Ты же всё время от меня убегаешь. А то, как ты злишься… это доставляет мне удовольствие. Он чувствует приятное тепло в помещении — ровное, мягкое. Только сейчас осознаёт его, хотя жаровня тлела всё это время. После холода дороги это ощущалось почти как роскошь. Или привилегия.  Минхо раздражённо цокает языком, отворачиваясь. — Думаю, к утру уже головной боли не будет, и к следующему ночлегу я буду скакать на своём коне. — Я искренне на это надеюсь, — спокойно отвечает Минхо. В дверь постучали. Коротко, аккуратно. Служанка, получив разрешение, вошла и поставила еду. Вкусный рис с овощами. Аромат сразу заполнил комнату. Она пожелала всего лучшего и вышла с мягкой улыбкой, так же тихо закрыв фусума. — Я такой голодный, — Джисон сказал это слишком спокойно, будто между делом, уже потянувшись к пиале. — Ты перестанешь разговаривать хоть на короткий срок? — бросает Минхо, не глядя на него. Джисон поднял взгляд, продолжая пережёвывать рис, смотря прямо на Минхо. — Нет. — Отстань, — фыркнул Минхо и принялся за еду, делая вид, что его больше ничего не волнует, хотя напряжение в плечах не исчезло. Когда они поели, просто завалились на футоны от усталости. Тела будто перестали им принадлежать — не было сил даже пошевелиться, не то что встать. Катаны были размещены в углу комнаты, аккуратно, как делалось всегда. Они даже не переодевались — ни желания, ни смысла. Решили спать прямо так, в дорожной одежде, пропахшей пылью и холодом. — Минхо, — окликнул его Джисон, поворачивая голову вбок, видя в двух метрах от себя закрытые веки Минхо. Он был уверен, что тот уже спит. Поэтому тихо вздохнул и сам прикрыл глаза. — Что? — спросил Минхо. Джисон открыл веки и уставился на него, словно не ожидал ответа. — Ты поговорил с ним? Перед тем как… Джисон замолчал. Слова застряли где-то в горле. Минхо открыл глаза и уставился в потолок. Перед ним всплыло одно — трагичная гибель отца. Его тело, тяжёлое и неподвижное, на собственных руках. Ужас, который невозможно было забыть. — Минхо, — голос Джисона стал тише, осторожнее, — я не выразил тебе соболезнования должным образом. У нас не было на это времени. Смерть Хидэцугу-доно — великая потеря не только для тебя, но и для моего дома. Для нас всех. — Не сейчас, Джисон, — резко обрывает его Минхо, не поворачивая головы. Повисло долгое молчание. Тягучее, плотное. Оно длилось больше десяти минут. Только потом Минхо заговорил: — Поговорил. Он мне велел убить его, — сказал Минхо. Его голос едва заметно дёрнулся. Горло сжало, будто его перетянули колючей проволокой, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть свободно. — И ты… убил? — произносит Хан тихо, почти шёпотом, глядя на пепельные волосы Минхо, на его неподвижный профиль. — Нет! — резко выдыхает Минхо, поворачивая голову вбок и смотря на Джисона. Потом он тут же отводит глаза обратно в потолок. — Я не смог. Я сидел со своей катаной в руках и не мог пошевелиться. А он… он посмотрел мне в глаза, улыбнулся… и бросился вперёд. Всё. Это было всё. Катана пронзила его сердце. Он замолчал. Медленно закрыл лицо руками. Он не плакал. Ни всхлипов, ни слёз. Просто хотел исчезнуть в темноте, спрятаться от этих образов хоть на мгновение. Джисон ничего не сказал. Ни слова. Он просто поднялся, подошёл ближе, сел рядом и положил руку ему на плечо. Разделяя с ним эту тишину. И этот ужас. Минхо сам не знал, почему рассказал ему об этом. Зачем. Но он чувствовал — один он с этим не справится. В одиночестве. Теперь одиночество грызло его сильнее, чем когда-либо. Мысли путались, возвращались снова и снова, не оставляя ему выхода. — Минхо, — после короткой паузы снова подал голос Джисон, — он тебе ещё что-то говорил? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. И Минхо соврал. Конечно, Хидэцугу говорил ещё, как гордится им. Как жалеет. Как просит прощения — за всё. Но этого Минхо не расскажет никому. Ни сейчас. Ни потом. Это останется зажато внутри, как незажившая рана.  — Минхо, — Джисон смотрит на его пепельные волосы. — Я соболезную твоей утрате. Мы отомстим за Хидэцугу-доно, — мягко произнёс он, без нажима. — Ложись спать, — сухо отозвался Минхо и перевернулся на другой бок, отворачиваясь, чтобы не видеть его. — Не вежливо. — Я никогда не буду к тебе вежлив, — резко бросил Минхо, голос стал жёстче. — Не копайся в моей грудной клетке. Иди ложись спать. Я не хочу больше слышать ничего. Нам вставать с рассветом. Джисон тяжело вздохнул, задержав дыхание, будто подбирая слова. — Хватит показывать свою ненависть ко мне. Мы не в той ситуации, чтобы… — Джисон, — перебил его Минхо, резко садясь. — Ты решил меня выбесить? Я и так хочу избавиться от ужаса, который происходит в моей голове. Он поднялся, отодвинул фусума и вышел. Его шаги были быстрыми, резкими. Он прошёл по коридору и вышел наружу, где стоял дежурный слуга. Минхо коротко сказал, что просто вышел подышать воздухом и постоит тут некоторое время. Слуга молча кивнул, не задавая вопросов. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Минхо почувствовал дикую тоску и слабость внутри грудной клетки, такую, что хотелось сжаться в комок и тихо плакать. Мысли свернули к матери. Как он посмотрит ей в глаза? Как скажет, что Хидэцугу умер от его катаны? Он не знал, как это сделает.  Поэтому он просто смотрел на луну. Она была в форме полумесяца. Минхо сжал пальцы. Он убьёт каждого плохого самурая, который покушался на их город и убивал людей. Не пощадит никого.  Спустя время он тихо попрощался со слугой и вернулся обратно. В комнате было тепло и тихо. Джисон уже тихо спал. Минхо лёг на футон, отвернувшись. Закрыл глаза. Сон подобрался так быстро, что Минхо даже этого не заметил.

***

Джисон уже смог самостоятельно почти залезть на коня. Движения давались ему всё ещё с усилием, но он был упрям, не позволяя себе помогать. Чан молча взял пояс и аккуратно, но крепко обмотал их, фиксируя их крепко друг к другу. Когда всё было готово, они тронулись и продолжили долгую дорогу в другой пункт назначения. На улице было холоднее, чем вчера. Он пробирался под одежду, кусал пальцы, оседал в горле. Это удивило всех. На наследников легло слишком много ответственности за последние два дня. Джисону было не привыкать к такому грузу. Ведь отец всегда брал его в походы, он с ранних лет отвечал за чью-то жизнь, за принятые решения, за последствия и наказания. Чего нельзя было сказать о Минхо. Он очень редко бывал в походах и не был привычен к таким дорогам, к постоянной усталости, холоду и напряжению. Он не привык жить в седле сутками, не привык принимать решения очень быстро. Минхо был хорошим и ответственным лидером — это было бесспорно. Но если бы не те травмы, что сидели у него глубоко в душе, если бы не боль, которая не отпускала его ни днём, ни ночью, он был бы ещё лучше. Спокойнее. Увереннее. Ночью он почти не спал. Просыпался каждые пару часов, будто его вырывали из сна мёртвой хваткой. Кошмары возвращались снова и снова. В них звучали крики и голоса. Они говорили, что он ужасен. Что он не достоин быть лидером дома Ли. Эти слова оставались с ним и после пробуждения, давили на грудь и не давали свободно дышать. Хотелось вырезать себе мозг катаной, чтобы просто не думать.  Джисон пытался с ним разговаривать. Он начинал осторожно, иногда с попыткой разрядить обстановку. Но каждый их разговор заканчивался одинаково. Как и всегда – резким словом, ядовитой фразой, сорвавшейся с уст. Иногда со стороны Минхо. Иногда со стороны самого Джисона.  Им следовало бы утихомирить взаимный пыл. Ведь теперь им предстояло работать вместе, как когда-то их отцам. Почти не отходя друг от друга. Это раздражало Минхо. А Джисон, наоборот, хохотал.

***

Город Нара в провинции Ямато.

День в Наре выдался ясным. Воздух был чистым, небо светлым, и дышалось здесь легче, чем в Эдо. Массивные ворота дома Чана распахнулись резко, со скрипом старого дерева. Чан дёрнул поводья коня и двинулся первым, уверенно, без сомнений. Минхо следом дёрнул поводья, ощущая спиной внимательный, цепкий взгляд Джисона, который уже осматривал местность, подмечая детали, которые давно не видел. Сам Минхо был поражён открывшимися видам, хотя старался не показывать этого. По обе стороны ворот стояли личные стражи-самураи Чана, застывшие, как каменные статуи. Их тела были закованы в гусоку, доспехи выглядели ухоженными и боевыми. Лица скрывали тэнгу-мэн, и лишь прорези для глаз позволяли увидеть, как взгляды скользят по гостям. Внимательные и оценивающие. Внутри открылся просторный двор, вымощенный булыжником. Камни были ровные, чистые, будто каждый день их проверяли и перекладывали при необходимости. Если сравнивать с домами даймё, здесь не было пышных садов, фонтанов или излишней красоты. Всё подчинялось военному порядку. Прямо напротив ворот возвышалось главное здание омотэ-готэн с массивной раздвижной сёдзи. Справа тянулись низкие длинные постройки нагая, откуда доносились приглушённые голоса и звон металла. Слева, за невысоким забором, располагался конный двор. В воздухе витало знакомое сочетание запахов соломы, лошадей и дыма из очагов. Немного поодаль, соблюдая положенную дистанцию, замерли две служанки в скромных кимоно. Они стояли с опущенными глазами, неподвижные, готовые по первому зову исполнить любое поручение. Всё здесь дышало строгой дисциплиной и ясной иерархией. Каждый камень, каждый человек знал своё место и не смел его нарушать. Чан прошёл немного дальше на коне и спрыгнул первым, передавая поводья слугам. В тот же момент из главного здания вышли родители Чана. Минхо тем временем попытался сам развязать пояс, но Чан, заметив это, сразу подошёл и помог. Джисон сам, без чьей-либо помощи, слез с коня. Он наблюдал, как лошадей аккуратно принимают слуги и уводят в конюшню, проверяя состояние животных. Хенджин подошёл к Минхо, как и подобает сыну высокопоставленного вассала, ведь он служил дому Ли. Осанка была ровной, а взгляд любопытный. Это вызвало смешок у Чана. — Приветствую вас. Мы предполагали, что вы приедете, — произнёс Такеши, отец Чана, голос его был уверенным. Как и полагается статусу, — Слухи о том, что случилось в Эдо, бегут быстрее лошадей. Минхо почувствовал ладонь Джисона на своей спине — спокойную, поддерживающую, почти незаметную. Он его успокаивает? Или снова дразнит? Он не знал и знать не хочет. — Мы признательны за ваше гостеприимство, Бан-доно, — ответил Минхо с должным уважением. Джисон мягко улыбнулся матери Чана. Он был знаком с ними, и это чувствовалось между ними. Ведь семья Чана и дом Хана были близки. — Джисон-доно, вам требуется лекарь? — спросила Ёсико, внимательно глядя на повязку на его лбу. — Благодарю, не стоит. Всё уже почти зажило, не беспокоит, — спокойно ответил он. Ёсико мягко улыбнулась, окидывая всех взглядом, и тут её внимание задержалось на юноше, стоявшем рядом с Чаном. Она заметила, как глаза Чана буквально сияли, когда он смотрел на него. Ёсико поняла всё сразу. Это был тот самый сын высокопоставленного вассала, в которого Чан был влюблён.  — Мусуко, — обратился Такеши к Чану. Одного этого слова хватило, чтобы Минхо вздрогнул. Не сильно, едва заметно, но внутри что-то кольнуло. Слишком свежи были внутренние раны. — Проводи наших гостей в приготовленные покои, — продолжил Такеши ровным, уверенным голосом. — Путь был долгим. Гости должны смыть с себя дорожную пыль и усталость. Минхо почувствовал облегчение почти сразу, как только слова были произнесены. Оно накрыло не резко, а мягко, медленно, тяжесть на плечах стала чуть меньше. Здесь чувствовалась настоящая безопасность. Не показная, а та, что ощущается телом. Минхо невольно посмотрел на Джисона и заметил, что тот, кажется, почувствовал то же самое. Его плечи немного расслабились, взгляд утратил ту постоянную настороженность, с которой он ехал всю дорогу.  Чан вышел вперёд и сдержанным жестом пригласил их следовать за ним, показывая направление к покоям. Вассалов дайме тем временем аккуратно подхватили слуги, готовые проводить их в отведённые помещения. Чан провёл Минхо и Джисона в гостевой флигель. Это был не просто дом, а целый отдельный корпус, отведённый исключительно для почётных гостей. Он стоял чуть в стороне от основного здания, скрытый от посторонних взглядов, окружённый тишиной и аккуратными дорожками, выложенными камнем. Тут даже казалось намного спокойнее, чем у ворот.  Вокруг уже никого не было, кроме их четверых. Ни слуг, ни стражи — только они и тишина, прерываемая редкими звуками птиц. — Джисон-доно и Минхо-доно, — произнёс Чан, останавливаясь у входа. — Это ваш дом на неопределённое количество времени. Вы тут в безопасности. Минхо устало вздохнул, почти незаметно. И почти сразу понял — ему придётся провести неизвестно сколько времени с человеком, с которым он не ладит. Мысль эта не радовала. — У вас комнаты отдельные так, чтобы вы… — Чан на мгновение задержал паузу. — Случайно не побили друг друга, — добавил он с лёгкой усмешкой, зная, что шутку поймут. Джисон хмыкнул, коротко усмехнулся себе под нос. За ним усмехнулся и Хенджин, бросив быстрый взгляд на Минхо. Минхо лишь закатил глаза, демонстративно, без комментариев. — А что насчёт вещей? — спросил Ли, переводя взгляд на Чана. — Нам не дали забрать их сразу. — Слуги принесут ваши вещи, — спокойно ответил Чан. — Пройдём в дом. Он первым шагнул внутрь. Дом оказался просторным и дорогим. Всё было продумано: широкие проходы, чистые татами, раздвижные фусума. Чистый порядок. Минхо, переступив порог, все ещё ощущал, как небольшое напряжение всё ещё держит его тело. От нервов он начал едва заметно постукивать пальцами по рукояти катаны на бедре. Тупая привычка, от которой он не может избавиться.  — Вам стоит отдохнуть после дороги, — продолжил Чан, обернувшись. — В доме есть всё необходимое, как сказала моя семья. Располагайтесь. Минхо прошёл дальше, осматриваясь, и вдруг остановился, словно вспомнив что-то важное. — Чан-доно, — окликнул он. — Мне нужно увидеться с окаа-сан. Желательно сегодня, если дел не будет. Только я… — он на мгновение замялся. — Не помню, где именно она остановилась. — Узнаем, — без колебаний ответил Чан. — Сегодня отправимся. В этот момент Хенджин едва заметно коснулся пальцем ладони Чана. Мягкое касание, слишком тихое, только для них двоих. Чан посмотрел на него и сразу понял. Хенджин нервничал. Из-за того, что им снова предстояло увидеться с родителями Чана. Они ведь были парой. А значит, личное знакомство — неизбежно.  Чан ничего не сказал вслух, но его взгляд стал мягче. Когда Чан ушёл вместе с Хенджином, дом словно стал больше в два раза и тише. Джисон и Минхо остались совсем одни. — Я поражён, что мне придётся видеть тебя каждый день, — мычит Минхо, проходя дальше в дом и окидывая взглядом стены, расставленную мебель, будто ища, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на тёмноволосого соперника. — Я рад не больше, чем ты, — отзывается Джисон спокойно. — Но я советую тебе сбавить свой пыл. Или хотя бы научиться его контролировать. От нас сейчас многое зависит. Минхо резко оборачивается. — Не от нас, — отрезает он. — Не вешай такую ответственность. У нас даже нет плана. Нет местоположения убийцы. Нет понимания, где он и сколько власти в его руках. Что тут от нас может зависеть? — Минхо, — Джисон делает шаг ближе, голос становится ниже. — Ты теперь лидер, — напоминает Хан. — Я знаю! — раздражённо фыркает Минхо и отворачивается, продолжая осматривать дом. Пальцы снова едва заметно касаются рукояти катаны. — Я прекрасно это знаю. — Ты слишком раздражён, — продолжает Джисон, не отступая. — Постарайся расслабиться после дороги. Мы здесь в безопасности. Минхо резко усмехается, коротко, но без капли радости. — Я знаю, — бросает он. — Но не в безопасности люди, которые остались в Эдо. Я покинул Эдо. Я должен был остаться. Я должен был… — Это была просьба моего ото-сан, — перебивает Джисон, уже с раздражением. — Он сейчас там. Он взял на себя ответственность за город и людей. Не бери на себя то, что ты сейчас не в силах изменить.  Он делает короткую паузу, затем добавляет, чуть тише:  — Что бы изменилось, если бы ты остался там? Минхо сжимает челюсти. Он знает ответ. И от этого становится только хуже. Джисон молчит несколько секунд, будто взвешивая слова на весах, а потом продолжает: — Хидэцугу-доно сам сказал беречь тебя, если с ним что-то случится. Не вини себя в том, в чём ты не виноват. Эти слова бьют точно в цель. Проходят под кожу, вгрызаются в кости, заставляя дыхание на мгновение сбиться. — Не разговаривай со мной больше, — глухо говорит Минхо. — Я тебя слышать не хочу. — Да что ты, — фыркает Джисон. — Снова грубишь? Снова убегаешь? Как маленький мальчик, которому не дали сладкое. Ты боишься всего, Минхо. Минхо резко разворачивается и выдёргивает катану из ножен. Движение слишком быстрое для человека, который «боится всего». Джисон лишь усмехается, без тени страха.  — И что ты этим жестом хочешь сказать? — спрашивает он. — Возьми себя в руки, Ли Минхо. Тебе предстоит пройти через многое. А если не возьмёшь себя в руки… — он делает шаг назад. — Ты упадёшь. Разобьёшься.  — Я тебя попросил заткнуться, — шипит Минхо. — Да, — Джисон отворачивается. — Зря нас в один дом распределили. Хан уходит в свои покои, не оборачиваясь. Его шаги глухо раздаются по полу и постепенно затихают. Минхо медленно убирает катану обратно в ножны. Они не уживутся вместе. Они либо уничтожат друг друга. Либо этот дом станет их новым полем боя.

***

Спустя небольшое количество времени Минхо уже располагал привезённые вещи в своих покоях. Он раскладывал их молча, механически. Это были вещи Джисона — его одежда, его кэйкоги, — но Минхо почти не обращал на это внимания. Сейчас это было не важно. Плевать, что тот дал ему свою одежду.  Он складывал ткань аккуратно, как учили с самого детства, выравнивал края. Через некоторое время пришёл Чан. Он остановился у входа и не сразу заговорил, будто подбирая слова. Он сказал, что мать Минхо приходила сюда незадолго до их визита в Нару. Она узнала о том, что произошло в Эдо, и сразу отправилась к семье Чана. Она хотела вернуться обратно в Эдо. Настаивала. Почти отчаянно. Но ей не дали этого сделать. Её удержали, объяснив, что дорога сейчас смертельно опасна, и что, если она поедет, может погибнуть. Минхо слушал, но смотрел будто сквозь Чана. В груди начинало сжиматься всё сильнее. — Минхо-доно, — тихо продолжает Чан. — Моя семья сказала, где она находится. Мы можем прямо сейчас туда отправиться. Минхо медленно выдохнул. Ком в горле был таким твёрдым, что на мгновение стало трудно дышать. Он кивнул не сразу, а потом всё же произнёс: — Да. Отправимся сейчас, — он повернулся и посмотрел на Хенджина. — Хенджин-доно, вы идёте со мной. Хенджин даже не возражал. Он кивнул сразу. Он был обязан пойти с Минхо. Это его долг. Джисон остался на территории семьи Чана. Он беседовал с родителями Чана, а те, в свою очередь, настояли на том, чтобы осмотреть его рану на затылке. Джисон сначала отмахнулся, но в итоге не стал возражать. Он чувствовал, что о нём действительно хотят позаботиться. Минхо сопровождали не только Хенджин и Чан, но и два вассала Чана, а также два вассала самого Минхо. Процессия вышла за ворота и двинулась дальше по городу. — Чан-доно, нам долго идти? — спросил Минхо, когда они спускались вниз по небольшому склону. Нара ощущалась иначе. Спокойнее. С холма открывался потрясающий вид, и это только усиливало ощущение нереальности происходящего. — Нет, — ответил Чан. — Кикуэ-доно находится поблизости. Он осматривался по сторонам, выравнивал осанку, и в этот момент его статус ощущался особенно отчётливо.  Хенджин шёл рядом, поправляя чёрное кимоно из дорогой ткани. Он выглядел собранным, но напряжённым. Когда они подошли к воротам, им сразу открыли слуги. Минхо представился, назвал имена сопровождающих, и их пропустили без единого возражения. Минхо узнали сразу. Перед тем как войти глубже во двор, Минхо обернулся к Чану. Он попросил, чтобы они оставались здесь и не шли дальше за ним. — Хенджин-доно, — сказал Минхо спокойно. — Если я вас позову, вы сразу подойдёте ко мне. Без промедления.  Хенджин резко кивнул. Минхо вошёл внутрь большого дома вместе со слугой. Шаги гулко отдавались по полу. Он не знал свою тётю в лицо. И когда увидел её впервые, был поражён. Она выглядела удивительно молодой. Несмотря на её возраст. Будто время пощадило её, оставив лишь лёгкие следы в глазах. Минхо остановился на пороге, чувствуя, как внутри всё сжимается.  Из-за угла появляется Кикуэ. Она успевает сказать лишь тихое, сорванное с губ «Мой боя», и в следующее мгновение уже срывается с места, почти бегом, забыв обо всём. Она бросается к нему и крепко обнимает, прижимая к себе так, будто боится, что он исчезнет, если отпустит хоть на секунду. Минхо сразу понимает, что она только что вышла из своих покоев. Он мягко, почти осторожно, повёл её обратно, не размыкая объятий, и, войдя внутрь, закрыл за собой сёдзи. Он обнимает её крепко, цепляясь за ткань её голубого кимоно. За единственного родного человека, который у него остался. — Я так за тебя волновалась, мой боя… — шепчет Кикуэ дрожащим, едва слышным голосом, проводя ладонью по его пепельным волосам, по затылку, по спине. Минхо утыкается носом в её волосы. Вдыхает родной запах. Этот запах всегда означал дом. Безопасность. Тишину. Он так скучал по ней. — Окаа-сан… — глухо мычит он, и в этот момент впервые за долгое время чувствует настоящее облегчение. Такое, от которого слабеют колени. — Тебя Хидэцугу отправил сюда? — спрашивает она, всё ещё гладя его по голове. — Что случилось в Эдо? Минхо делает вдох. И молвит на одном дыхании: — Изгой даймё пришёл отомстить, сжёг наш дом, сжёг половину города… В груди что-то хрустит, будто старая, дряхлая древесина ломается изнутри. — Окаа-сан… — голос предательски дрожит. — Ото-сан погиб. Окаа-сан… он… погиб у меня на руках… Кикуэ медленно отстраняется. Слишком медленно. Её ладони всё ещё лежат на его плечах, но взгляд уже другой. Испуганный, будто она боится услышать продолжение.  — Как… погиб? — шепчет она. — Он приказал мне убить его. — Минхо тяжело сглатывает. — Я не смог. Я сидел с катаной и не мог пошевелиться. А потом… потом он сам бросился вперёд. Насадился на мою катану. Я… — голос срывается. — Я убил его, окаа-сан… Я ужасный мусуко… Кикуэ дрожащими пальцами касается его щёк. Медленно, бережно, будто Минхо может рассыпаться от резкого движения. Она качает головой, снова и снова, в отрицании. — Нет… — Кикуэ качает головой, всё так же удерживая его лицо в своих ладонях. — Ты не виноват, мой боя. Не виноват. Он всегда гордился тобой. Всегда. Ты… ты не виноват. Её голос дрожит, но слова звучат твёрдо. Ладони мягко скользят по его щекам, большим пальцем поглаживая. Минхо тянется к этим прикосновениям, прижимается щекой как кот, который слишком долго не чувствовал ласки и заботы. По щекам Кикуэ катятся слёзы. Медленно, тяжело. Горькие дорожки боли. Ей невыносимо больно. Она любила Хидэцугу всем своим сердцем. И сейчас жалеет, как никогда, что уехала в Нару. Она могла бы быть рядом. Могла бы сражаться вместе с ним. Прикрывать его спину. Умереть рядом. Часть её хочет уйти следом за ним. Туда, где теперь Хидэцугу. На небо. Туда, где закончилась бы боль. Но она не может. Потому что перед ней стоит его отражение. Его кровь. Его продолжение. Маленькая копия, которую она сейчас гладит по пепельным волосам, стараясь вложить в эти прикосновения всю оставшуюся любовь. — Он всегда будет рядом с нами, — говорит Кикуэ, сквозь слёзы находя в себе слабую улыбку. — Всегда будет оберегать тебя. Он будет нашим ветром. Помнишь? Он говорил, что будет направлять тебя ветром… Минхо помнит. Помнит слишком хорошо. Хидэцугу говорил это ещё тогда, когда Минхо был совсем мальчишкой. Может, лет десять, если не меньше.  На губах Минхо появляется горькая улыбка. Ему отчаянно хочется плакать. Но он не может. Все слёзы остались там — на холме, вместе с кровью и тем самым ветром, который он держал в своих руках. — Он будет нашим ветром… — тихо повторяет Минхо, глядя ей в глаза. В её глазах видна только боль и маленькая любовь.  — Да, мой боя. — Кикуэ кивает. — Запомни это. Ты ни в чём не виноват. Ты храбрый. И ты новый лидер дома Ли. Не бери на себя слишком много. Твоя окаа-сан всегда будет рядом. Что бы ни случилось. Слышишь? — Слышу, окаа-сан… — отвечает он глухо. — Мне жаль, что всё так произошло. Минхо поднимает свои грубые ладони и накрывает ими её руки на своих щеках, осторожно поглаживая мягкую кожу. — Мне тоже… — шепчет она. — Пойдём. Прогуляемся по саду. Я попрошу слуг сделать тебе и Джисону-доно жареные каштаны.  — Я так давно их не ел… — Вот и поешь, мой боя, — улыбается Кикуэ сквозь слёзы и снова гладит его пепельные волосы, убирая пряди со лба. Она берёт его за руку. И выводит из своих покоев, идя в сторону сада через другую дверь, по пути отдавая слугам тихое распоряжение о каштанах. Они выходят в сад, где ветер всё ещё шевелит листья.

***

Минхо стоял на крыльце дома, глядя на ночной вид. Его взгляд скользил по небу, усыпанному тысячами звёзд, и снова взглядом возвращался к полумесяцу, который он очень любит и одновременно ненавидит. Он казался таким ярким. Среди всей тьмы вокруг. Минхо опустил взгляд ниже — на тёмные заборы, на влажную траву под ногами, на холмы, которые было почти не видно в ночи. Холод понемногу пробирался к костям, но он не обращал на это внимания.  Сегодня он слишком много чувствовал, слишком много говорил. Они с матерью провели вместе не больше трёх часов и это успокаивало. Ведь он так сильно хотел её увидеть, все десять дней, пока они мчались в Нара.  Позже Минхо и Джисон долго беседовали с семьёй Чана о случившемся в Эдо. Говорили спокойно, хотя напряжение ощущалось в каждом слове. Кикуэ решила остаться у сестры, не возвращаться в дом Банов, и Минхо не стал её отговаривать. Ветер раскачивал ветви деревьев, и их шорох невольно притягивал внимание. Минхо не заметил, как рядом появился Джисон и встал с ним рядом. Почти плечом к плечу. — Поздно уже, почему не спишь? — спросил он, оглядывая Минхо с ног до головы. — Размышляю. — Лучше бы спал. Завтра нам нужно вернуться к старому распорядку дня. — Вот ты иди и спи. Какая тебе разница, каким я завтра буду? — Может, ты был бы не таким грубияном, — усмехнулся Джисон, растирая сандалией землю. — Передай Кикуэ-доно, что я благодарен за жареные каштаны. — Она и так знает. Ты ведь ей как второй мусуко. — Я правда ей благодарен. Минхо ничего не ответил. Он лишь смотрел вперёд. Джисон тоже замолчал, перевёл взгляд на ночной двор и полной грудью вдохнул холодный воздух.  — Мы сами создаём свои переживания. И всё, что мы сами создали, мы можем сами и уничтожить. — Почему ты вообще разговариваешь со мной? Я не просил. Я сам решу, — бурчит Минхо, не глядя на старшего и упрямо уставившись на ветви, которые все так же колыхались от холодного ветра. Джисон усмехается, скорее с тихим облегчением, потому что услышал что-то слишком ожидаемое. — Ты чего смеёшься? — Минхо бросает на него короткий, раздражённый взгляд. — Не волнуйся так сильно. Это всего лишь мысли, — отвечает Джисон спокойно. — В реальности всё куда проще, чем у тебя в голове. Ты ведь сейчас думаешь только о себе. Не об ото-сан, не об Эдо. О себе. — Тебе легко говорить, — резко отзывается Минхо. — Ты с этим не сталкивался. — И не хочу, мой соперник, — хмыкает Джисон, делая шаг назад. — Хватит тут мёрзнуть. Если собрался стоять до утра, то точно покроешься инеем. С этими словами он разворачивается и уходит обратно в дом, не оборачиваясь на пепельную макушку. Минхо закатывает глаза, раздражённо выдыхает, ещё пару секунд стоит на месте, упрямо глядя в ночь. Потом всё же шагает следом. Потому что Джисон, как ни бесило, был прав. Хоть и хотелось послать его куда подальше.

***

Минхо проснулся рано утром. И первым, что он увидел, было то, что Джисон тоже уже не спал. Более того — они собирались делать одно и то же. Идти на пробежку. Расслабляться им сейчас было нельзя, как бы не хотелось. — Как я этому не рад, — бурчит Минхо, проходя мимо него по коридору.  — Испортил тебе утро, да? Не волнуйся так сильно, я тоже не в восторге, — усмехается Джисон, поправляя тёмно-синее кэйкоги. Минхо бросает на него короткий взгляд и только сейчас замечает: кэйкоги у них одного цвета. Более того — Минхо был в кэйкоги Джисона. От этого настроение портится ещё сильнее. А у него не было другой одежды.  Он молча выходит из дома и сразу встречает своих вассалов, которые уже ждали их, готовые сопровождать на пробежке. Но рядом стояли и вассалы Чана. Те явно были не в восторге от идеи бежать вместе с вассалами даймё. Они молча переглядывались, не скрывая напряжения и холодной неприязни. Минхо огляделся. Во дворе все уже просыпались: слуги выходили к делам, суетились у коней, кормили их, проверяли сбрую, осматривали территорию. Всё вокруг было в движении. Уже по горизонту, за другими холмами, был виден очень слабый луч солнца.   И чувствовался мелкий дождь, ожидаемый в последние дни февраля, укрывал крыши домов и заборы, делая их тёмными. Под ногами быстро образовывалась вязкая грязь, превращая дорогу в скользкую кашу. Минхо и Джисон направились к воротам, и вскоре вся группа двинулась на пробежку. Уже возле ворот к ним присоединились Чан и Хенджин, догнав их на ходу. Они держались чуть в стороне, разговаривая между собой, пока все вассалы бежали позади, сопровождая их четверых. Как и ожидалось, даже обычная пробежка между двумя наследниками быстро превратилась в соперничество. Волосы у обоих вскоре стали мокрыми — от дождя и пота. Они не останавливались. Иногда бросали друг на друга взгляды и каждый раз незаметно ускорялись. Чан и Хенджин лишь сдерживали смех, наблюдая за этими двумя. Как бы ни менялись обстоятельства, они всё равно находили способ соперничать. Они бежали по холму, ноги уже насквозь промокли, холод пробирал до мурашек. Но никто из них двоих не сдавался. Они наматывали круг за кругом, пока усталость не накрыла одновременно. Пока ноги не начали дрожать. Пока икры не стали кричать одно и то же: «Остановитесь».

***

Сидя в приватном помещении и обедая с семьёй Чана, Минхо и Джисон почти постоянно переглядывались и фыркали себе под нос. Взгляды на друг друга были короткие. Но по ощущениям длинные. Атмосфера за столом была натянута, словно тонкая струна, которая сейчас лопнет как мыльный пузырь.  — Мы сейчас не можем предпринимать никаких решений, не зная, где находится изгой даймё, — спокойно оповещает Такеши, сначала глядя на Чана, а затем переводя взгляд на даймё. — Верно. Поэтому нам остаётся только ждать вестей, — отзывается Джисон, невозмутимо подцепляя палочками рис с овощами. Напряжение ощущалось буквально физически. Его чувствовали все, сидящие за столом. Хенджин пару раз пытался разрядить обстановку неловкой улыбкой или коротким словом, но наследники даймё умудрялись всё испортить одним взглядом. В итоге Хенджин просто замолк и принялся есть, сидя рядом с Чаном и ловя на себе его тёплый взгляд, говоря глазами, что всё в порядке и чтобы он не обращал внимания. — Возможно, Иэсада-доно пошлёт гонца в Нару с вестями, — продолжает Такеши. — Будем на это надеяться. Мы с цума после обеда будем заняты делами, так что нас не будет до самой ночи. Ёсико мягко улыбнулась, заметив очередное неловкое молчание между даймё. Минхо в этот момент снова закатил глаза, поймав взгляд Джисона. Они за все время за столом не обменялись ни словом. Только напряжёнными взглядами. — Прошу прощения, Джисон-доно, — мягко окликает его Ёсико, обращая на себя его внимание. Джисон отвлекается от Минхо и смотрит на неё с вопросом во взгляде. — Я вас слушаю. — Простите за мой вопрос, — продолжает она спокойно. — Но взгляды, которыми вы обмениваетесь с Минхо-доно, говорят о связи, которая глубже простого союза даймё. Между вами существует клятва верности?  Минхо тут же подавился. Он резко прикрыл рот рукой, едва успев, чтобы рис не вылетел обратно. Джисон не сдержал усмешки, заметив эту реакцию. В уголках его губ мелькнуло откровенное удовольствие от происходящего. — Минхо-доно? — с беспокойством обращается Ёсико, глядя на то, как Минхо пытается откашляться. — Всё ли с вами в порядке? — Да… всё в порядке, — быстро отвечает Минхо, всё ещё кашляя. — Просто подавился. Прошу прощения. Его уши заметно покраснели, а шок на лице был настолько очевиден, что его можно было разглядеть за километры. Хенджин глупо улыбается, переводя взгляд на Чана, который едва сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос, наблюдая за выражениями лиц двух наследников.  — Просто… когда я вижу вас вместе, — продолжает Ёсико спокойно. — Мне вспоминаются старые истории о вакасю и их сэнпай. Проще говоря… ваши сердца принадлежат друг другу? Глаза Джисона чуть округляются. Он на мгновение теряется. — Нет, — наконец отвечает он, после короткой паузы. — Мы просто… союзники. Ничего больше. Ёсико несколько раз кивает, словно принимая ответ, но во взгляде читается другое. — Хорошо, — мягко улыбается она. Ёсико обменивается быстрым взглядом со своим мужчиной. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что они думают об одном и том же. Всему своё время.

***

Спустя несколько дней.

Начало марта.

На улице приятно светило солнце, мягко грея щёки, даже несмотря на всё ещё холодный ветер. Он пробирался под одежду, но уже не был таким колючим. Весна медленно, почти осторожно напоминала о себе. И одновременно молвила, что время идёт.  Чан стоял в конюшне, гладя своего коня по шее и тихо что-то ему приговаривая. Конь фыркал и спокойно переступал копытами. Чан даже не обернулся, когда услышал знакомые шаги за спиной. — Хенджин? — уверенно спросил он, без формальностей, зная, что они здесь одни. — Ты меня уже по шагам узнаёшь. Скоро по дыханию будешь? — усмехается Хенджин, останавливаясь рядом. — Обязательно, — Чан мягко улыбается и поворачивается к нему. — Что стряслось? — Слуги, которые занимались готовкой, слегли с жаром. Такеши-доно велел передать, если увижу тебя. Чан на секунду хмурится, взгляд становится сосредоточенным. Он поджимает губы и молвит: — Это плохо… — произносит он тихо, больше для себя, чем для Хенджина. — Ладно. Не беда. Приготовим сами. Хенджин приподнимает брови, явно довольный таким ответом. Его взгляд скользит к выходу из конюшни, он точно кого-то вспоминает.  — Чан… — Слушаю, — прищуривается тот, сразу понимая, что сейчас будет интересная просьба или очередная авантюра, к которой, кстати, Чан уже привык. — Может, попросим Минхо-доно и Джисона-доно помочь? — Хенджин говорит спокойно, но с явным намёком в голосе и глазах. — Их совместная готовка… может сблизить. Ты ведь сам видишь, что этот враждебный союз между ними должен прекратиться.  Чан молчит пару секунд, обдумывая. Затем приобнимает Хенджина за плечи и направляется к выходу, махнув коню на прощание. — Джисон-доно любит готовить, — говорит он уже на ходу. — В детстве, когда они приезжали к нам с визитами, он вечно просился помогать слугам. Трепал нервы Иэсаде-доно. Думаю, он будет только рад. Чан усмехается, вспоминая года, когда они ещё были маленькими и говорит: — Нужно сказать об этом ото-сан. Хенджин победно улыбается. — Главное, чтобы они не разнесли кухню вдребезги, — хмыкает Бан. — Они же обязательно начнут соперничать. Кто лучше приготовит или кто быстрее. Мне хватило пробежек, когда я чуть собственное сердце не выплюнул от этих дистанций. — Возраст не подарок, — усмехается Хенджин, подкалывая. Юноша тут же чувствует, как Чан сжимает его плечо сильнее, чем нужно. Хенджин смеётся, слегка толкая его в ответ. — Весна пришла, — задумчиво продолжает Хенджин. — Думаю, они сблизятся. Чан останавливается и смотрит на него боковым взглядом. И треплет его тёмные волосы. — Ты на что намекаешь? — Не знаю, — Хенджин делает самый невинный вид, какой только может. Чан лишь щурится, прекрасно понимая, что именно тот имеет в виду, но предпочитает пока не озвучивать это вслух. Ненадолго повисает тишина, после которой Хван всё же не выдерживает: — С приходом весны даже самураю… — Хенджин. — Я молчу, — тут же капитулирует он. Соснуть не стыдно.

***

Минхо с Джисоном приходят в главный дом, ведь их попросил Чан. Под предлогом того, что нужно поговорить. Отодвинув сёдзи, зашли внутрь, они сразу замечают странную тишину. Возле кухни нет слуг, которые обычно всегда там стояли, суетились, переговаривались, что-то нарезали или носили посуду. Дом будто опустел. У Джисона неприятно скрутило грудь от понимания происходящего. Он слишком хорошо знал такие опустошения в доме. Слуги слегли с жаром.  — Чан-доно настоял на разговоре. Что-то случилось? — спрашивает Минхо, подходя ближе и внимательно осматриваясь, словно пытаясь уловить причину пропажи слуг. — Я бы не сказал, что что-то случилось, — отвечает ему Такеши, поправляя ворот кимоно. — Мусуко завтра уходит на холм с несколькими вассалами для тренировки на конях. Хотели предложить вам присоединиться. Джисон знал, что Чан мог и сам сказать им об этом. Без приглашения в главный дом. Без родителей. Но он решил промолчать. — Я буду только рад, — говорит Ли после короткой паузы. — Прошу прощения за вопрос… а где слуги, которые готовят пищу? У нас скоро обед… Ёсико смотрит на Джисона и спокойно молвит, сложив руки перед собой в замок: — Слуги слегли от неизвестно чего с сильным жаром. Еду приготовить некому из-за сильной занятости остальных. Джисон на секунду задумывается, а потом его лицо заметно теплеет. А яркая улыбка расцветает на губах: — Я могу? — он чуть подаётся вперед. — Я могу приготовить то, что готовил в детстве здесь, — улыбается он, чувствуя неожиданную ностальгию. — Я бы очень хотел, если вы не возражаете. Ёсико мягко улыбается, и в голосе появляется искренняя радость: — Да, конечно, Джисон-доно. Если вы так уверены… и если это ваше желание, то все ингредиенты будут в вашем распоряжении. Минхо прищуренно смотрит на Джисона, внимательно, с чувством раздражения. И тут же ловит ответный взгляд. Джисон улыбается и едва заметно подмигивает. Он специально его дразнит.  — Составите мне компанию, Минхо-доно? — мягко спрашивает он, приподнимая брови. Минхо неуверенно переводит взгляд на кухню. Он редко готовил. Конечно, он умел, но без должного удовольствия и без желания. Но от напора старшего и из-за вежливости он отвечает: — Конечно, Хан-доно, как я могу отказать вам в помощи, — голос звучит ровно, почти мягко, но раздражительный взгляд выдаёт всё. Ёсико и Такеши переглядываются, удовлетворенно кивают и уходят, поблагодарив их, оставляя кухню наследникам. Стоит сёдзи закрыться, как Минхо резко меняется в лице. Он поворачивается к Джисону и шипит сквозь зубы: — Ты сейчас это специально сделал? Джисон, это было не смешно. Я не в восторге от готовки. Джисон лишь спокойно улыбается, будто ждал именно этих слов. — С кем не поделаешь, Минхо-доно. Мы ведь должны помогать друг другу, — произносит он, напоминая и о долге, и о том, кем они друг другу приходятся, и нравится это Минхо или нет, у него нет другого выбора, как пойти к кухне и помочь. — Джисон, что ты будешь готовить? И почему ты вообще предложил мне? — спрашивает Минхо, понижая голос. — Соба. — отвечает Джисон. — Почему предложил? Мне что, самому тут пыхтеть? Нет уж, — он усмехается, спокойно закатывая рукава чёрного кимоно, обнажая запястья и заостряя на них внимание младшего.  Джисон усмехается. — Чтобы её приготовить, нам нужно взять нужное и выйти на усадьбу к котлу, — продолжает он и ищет все ингредиенты. Минхо цокает языком и закатывает глаза. Осознание приходит медленно, что пути назад нет, готовить всё же придётся. — Ты должен слушаться старших, — бросает Джисон между делом. — Ты всего на три года старше. Ты себя возомнил… — Минхо осекается на полуслове, когда в дом заходит слуга. Тот тут же кланяется, не поднимая глаз, и быстро удаляется, не желая задерживаться рядом с наследниками. Джисон искренне смеётся, глядя на Минхо, который снова закатывает глаза. — Три года играют свою роль, — спокойно замечает он. — Джисон, не раздражай мои глаза, — тянет Минхо устало, ощущая, как раздражение накапливается до предела. Хотелось просто забраться на крышу и проораться, лишь бы не видеть этого самодовольного лица. Джисон только улыбается, зачёсывая назад тёмные волосы и не принимая слова близко к сердцу. Он протягивает Минхо часть ингредиентов и кивает в сторону выхода. Минхо выходит во двор к котлу, где уже стоял небольшой столик. Солнце радостно заливало усадьбу светом, отражаясь от влажной земли и крыш. Погода была на удивление ясной и непривычно спокойной. Будто сама весна их объединяет. Джисон подходит к низкому очагу с подвесным котлом и присаживается на корточки. Он аккуратно поджигает хворост, раздувая огонь веером ладони, пока пламя не разгорается как положено. Заставляя воду в котле начинать медленно нагреваться. Минхо сидит рядом, сложив руки, и молча наблюдает за его движениями. — Ты больше не собираешься помогать? — не оборачиваясь, спрашивает Джисон. — Я принёс ингредиенты. Этого достаточно. Дальше справляйся сам, — отвечает Минхо сухо, но тут же, словно противореча собственным словам, поднимается и подходит ближе, вставая по другую сторону стола. — Это «нет» или всё-таки «да»? — Джисон бросает на него короткий взгляд. — Это «нет». — Тогда почему ты отказал, но всё равно встал? — Джисон не унимается, зная, что подобные вопросы выводят Минхо из себя. Он почти ждёт момента, когда пепельные пряди встанут дыбом, и Минхо станет похож на сердитого ежа. — Я сейчас уйду, — цедит Минхо сквозь зубы. — Не уйдёшь, — спокойно отвечает Джисон, констатируя факт. — Не уйду! — вспыхивает Минхо и тут же, сердито фыркая, берётся за сухую сероватую лапшу соба, разминая её пальцами. — Потому что я уже согласился. И жалею, что не придумал отговорку. Джисон смотрит на него и мягко улыбается, ловя себя на мысли, что ему странно приятно слышать сначала резкое «нет», а затем видеть, как тот встаёт и помогает. Младший отличный человек для совместного времяпрепровождения. Но только, если рот зашить. Джисон кивает в сторону пучка зелёного лука и жестом просит взять нож. Минхо с явным недовольством закатывает глаза и цокает языком, но всё же берёт нож и начинает нарезать лук. Хан усмехается, наблюдая за его движениями. У Джисона в груди разрастается что-то тёплое, когда он смотрит на пепельную макушку, которая сейчас, от очередного взгляда, точно встанет дыбом.

***

Несколько дней спустя.

Хенджин достаёт жареные каштаны и идёт рядом с Минхо, молча протягивая ему один. Сзади следуют два вассала Минхо, сопровождая их привычно на расстоянии. На улице уже сгущались сумерки, бумажные фонари мягко заливали улицы тёплым светом, отбрасывая длинные тени от ходьбы Минхо и Хенджина. Минхо останавливается посреди маленького моста, смотрит на тёмную воду под ногами, ловя в ней своё отражение. Минхо казался чуждым самому себе и миру.  — Жаль, что нельзя бросить самого себя и уйти к кому-нибудь другому, — бормочет он себе под нос с усталым вздохом, откусывая горячий каштан и замечая рядом отражение Хенджина. — Почему вы так считаете? — спрашивает Хенджин, глядя на пепельные пряди Минхо, чуть растрёпанные от ветра. Минхо ещё раз вздыхает, сходит с моста и медленно идёт дальше, в сторону дома Бан. — Знаете, Хенджин-доно, просто столько всего плохого происходит в моей жизни, что иногда кажется, что легче с самим собой расстаться. Хенджин сжимает губы в тонкую линию, ненадолго опуская взгляд. А затем задумчиво молвит: — Или же можно найти что-то светлое в своей жизни. — Солнце? — криво усмехается Минхо. — Человека. Минхо резко останавливается, словно врезался в невидимую стену. — Мне и одному хорошо. Прошу, давайте не обсуждать мою личную жизнь здесь. — Как вам будет угодно, — спокойно отвечает Хенджин. — Но я всё же настаиваю, что вам стоило бы об этом задуматься. Если изменить свои взгляды на жизнь, многое может встать на своё место.  — Я понимаю, о ком вы говорите и к чему ведёте, — Минхо чуть хмурится. — Но нет. — Тем не менее в последнее время вы стали ладить куда лучше. Даже за общим столом теперь разговариваете. — Это не нивелирует истину, что временами хочется столкнуть его с холма, — сухо бросает Минхо. Хенджин тихо усмехается. Как же его забавляет соперничество этих двоих. — Вы куда добрее и мягче, чем стараетесь казаться, Минхо-доно. Если он полетит с холма, вы прыгнете следом. — Я бы не был так уверен на вашем месте, — усмехается Минхо. Порыв ветра резко бьёт в лицо, и сухой лист, лежавший на дороге, липнет к его щеке. Минхо фыркает, смахивая его рукой. — Даже ветер с вами спорит, — улыбается Хенджин, откусывая каштан. Минхо лишь закатывает глаза и продолжает идти. — Но всё же… — Хенджин-доно, — перебивает Минхо с кривой улыбкой. — Вам бы лучше заняться собственной связью с Чаном-доно, раз уж у вас находится время лезть в чужую жизнь. Хенджин смеётся, принимая шутку без обиды. Дальше они идут молча, больше не возвращаясь к этому разговору. Минхо оглядывался по сторонам, будто выискивая кого-то среди полупустых улиц. Его взгляд скользил по дорожкам, по домам, по редким прохожим, словно он надеялся увидеть знакомую тёмную макушку. — Кого-то ищете? — негромко спрашивает Хенджин, откусывая лакомство. Минхо сжимает губы. Он не хотел отвечать. Его истинный ответ пугал даже его самого. «Он говорил, что уйдёт бродить по городу с Чаном-доно», — хотел сказать он, но вслух он произносит совсем иное: — Тут… водятся зайцы? — бросает он, делая вид, что разглядывает землю под ногами. — Любопытно. Хенджин приподнимает брови. — Вы же не их ищете. В этих местах зайцы редко показываются, они не осмеливаются выходить туда, где ходят люди. — Понятно, — коротко отвечает Минхо и снова осматривается, уже куда внимательнее. Он даже сам этого не осознает. — Но всё же вы кого-то ищете, — спокойно, почти мягко, настаивает Хенджин. Минхо хмыкает и останавливается. — А здесь бывают птицы? — он поднимает взгляд к небу. — Я редко смотрю вверх… а сейчас вот посмотрел и ни одной. — Вы уходите от ответа, — замечает Хенджин без упрёка. Это забавляет его. Минхо улыбается почти невинно, почти по-детски. — Пойдёмте на холм. Руку нужно нагрузить, — говорит он, ставя точку в разговоре. Хенджин тихо усмехается, понимая, что дальше давить бесполезно. Они направляются к холму, туда, где в последние дни бегали, тренировались с катанами. Минхо целеустремлённо направлялся на холм. Его тёмное кэйкоги, принадлежавшее Джисону, трепал ветер, подхватывая полы ткани и ударяя их о ноги. Хенджин шёл следом, слыша позади размеренные шаги вассалов, сопровождавших их на почтительном расстоянии. Поднявшись на холм, они сразу увидели Чана и Джисона. Те отрабатывали связки с катанами, двигаясь резко и быстро. Цоканье стали было слышно ещё на середине склона, и этот звук заставлял шаг Минхо ускоряться. Сердце билось всё громче. Казалось, ещё немного, и Хенджин сможет услышать его биение.  Джисон, словно почувствовав чужое присутствие, первым остановился. Чан выдохнул, улыбаясь, убрал катану в ножны и ладонью зачесал вспотевшие волосы назад. — Джисон-доно, вы решили улучшить свои навыки? — произносит Минхо спокойно, подходя к ним размерным шагом. — Конечно, — усмехается Джисон, убирая тёмные мокрые пряди со лба. А катану в ножны. — Чтобы раз за разом наблюдать ваше поражение со мной, Минхо-доно. Хенджин подходит ближе к Чану и что-то тихо ему говорит, довольно давясь улыбкой. — Предполагаю, Кацуо-сама, увидев нас вместе, снова бы заставил драться, — говорит Минхо, чувствуя, как ветер раздувает его пепельные волосы, оголяя лоб. — Хотите? — спрашивает Джисон, прищурившись. — Хочу что? — Минхо смотрит прямо на него. — Снова почувствовать привкус поражения? Минхо медленно усмехается: — Хочу почувствовать привкус победы. Когда на вашей коже останется кровавый порез от моей катаны. Джисон осматривает всё вокруг. Вассалы стоят в стороне, негромко переговариваются между собой, иногда бросая короткие взгляды на окрестность и на них двоих. Они держатся на почтительном расстоянии, намного дальше, чем Минхо и Джисон, будто не желая вмешиваться в очередную войну между ними.  — Если я вас одолею, Минхо-доно, я потребую от вас соба, — наследник улыбается, спокойно, почти лениво, и достаёт свою катану, позволяя клинку отразить последние лучи солнца. — Условия? Хорошо. Если я вас одолею, я потребую от вас всё, что захочу, — приподнимает брови Ли. — Я бы хотел услышать точный ответ. — Хотеть не вредно,  — Минхо усмехается и достает катану из ножен.  Джисон смотрит ему в глаза. На пепельные волосы, которые ветер зачёсывает назад, оголяя лоб. На одежду, которая недавно принадлежала Джисону. Это невольно вызывает улыбку у старшего. Минхо, заметив это, снова закатывает глаза. — При виде меня вы уже закатили глаза за последние дни больше пятидесяти раз. Глаза не болят от того, что так упорно избегают со мной встреч? Минхо снова закатывает глаза и цокает языком, крепче сжимая рукоять катаны. Минхо замахивается катаной первым. Быстро, резко и уверенно. Джисон с усмешкой отбивает удар, не отступая ни на шаг. Металл звенит по ушам громко, отчётливо. Что птицы срываются с ветвей.  Это было не похоже на яростное соперничество. Скорее, на их новую игру. Они двигались легко и свободно, слышны были усмешки, мелькали короткие улыбки, а удары шли с контролируемой силой, без желания нанести настоящий вред. Как это было раньше. Хенджин наблюдает за этим и негромко говорит Чану: — Увидела бы сейчас Кикуэ-доно это… она была бы безгранично счастлива, зная, что наследники не враждуют. — В глубине души Минхо-доно всё ещё враждует, — спокойно отвечает Чан, не отрывая взгляда от их клинков. Он видит, как оба точно рассчитывают силу, чтобы не навредить. — А Джисон-доно? — спрашивает Хенджин, поднимая взгляд на профиль Чана. — Не знаю. Он всё ещё хочет скинуть Минхо-доно с холма. — Чан делает короткую паузу. — Но я уверен, он прыгнет следом. — Я того же мнения, — мягко улыбается Хенджин. Хван сразу переводит разговор совсем в другое русло, и они с Чаном отходят в сторону холма поговорить. Или поцеловаться от лишних взглядов. Одно из двух. Со стороны раздаётся смех. Минхо делает три резких взмаха катаной подряд, и лезвие проходит слишком близко, и Джисон едва успевает отвести руку. — Вы выучили мои приёмы, пепельный? — усмехается он, выравнивая дыхание. — Чтобы победить врага, нужно изучить его. — Верный ход мыслей. — Джисон улыбается краем губ. — Почему же вы осмыслили это только сейчас? А не лет пять назад? Может, больше? Он разворачивается вокруг своей оси и отбивает катану Минхо.  — Вы решили меня злить? — спрашивает Минхо, не замечая, как они сместились слишком близко к краю холма. — Я лишь жду, когда у вас пепельные волосы встанут дыбом, — смеётся Джисон, стараясь незаметно сместить направление ударов, вынуждая Минхо отойти от обрыва. Ветер швыряет в лицо песок, холодно режет глаза, заставляя чаще моргать. Но в следующий миг Минхо, парируя новый удар, резко отступает назад, не рассчитав расстояние. Под пяткой крошится камень, и рыхлый край холма предаёт его. Становится его новым врагом. Земля страшно уходит из-под ног. Заставляя сердце остановиться на мгновение. Минхо не успевает даже выдохнуть, как руки инстинктивно взмывают вверх от падания. Катана падает на холм с глухим звоном, а сам он летит с него. Он зажмуривает глаза, готовясь к худшему. Готовясь повторить судьбу отца.  Джисон действует мгновенно. С широким шагом он разворачивает свою катану, сжимает рукоять одной рукой и другой успевает схватить Минхо за запястье в последний миг. И всем своим весом и силой, резким рывком тянет его на себя. Минхо с коротким вскриком влетает в грудь Джисона. Они почти падают, но Джисон удерживает равновесие и, не думая, обхватывает его за спину, прижимая непроизвольно ещё ближе. Минхо прижат к нему, голова лежит на его плече. Слышно своё тяжёлое дыхание и Хана. Минхо чувствует, как под ладонями гулко бьётся его сердце. Так близко находиться нельзя. Так не должно быть.  Младший медленно отстраняется, но не вырывается из объятий. Страх, что он мог умереть, всё ещё сжимает грудь тугой верёвкой. Минхо поднимает свой взгляд. Джисон склоняет голову, чтобы встретиться с его глазами. Руки Минхо всё ещё лежат на плечах Джисона. Холодный ветер треплет их волосы. Всё кажется неправильным. То, что они всё ещё стоят вот так, не размыкаясь. И боясь признаться, что находиться рядом им нравится.  В глазах Джисона откровенный страх за него. И если бы Минхо полетел с обрыва, Джисон бы, разумеется, прыгнул следом.  Теперь старший этого не отрицает, глядя прямо в испуганные карие глаза напротив. В его глазах он видит страх и собственное отражение. Минхо смотрит на него стеклянными глазами. Он сейчас был похож на кота, который напугался, но в объятиях любимого человека. Он смотрит на его тёмные ресницы, что едва заметно дрожали. Минхо всё ещё тяжело дышит и всё ещё смотрит в глаза напротив. Он внимательно осматривает его лицо, будто запоминая каждую деталь. Он впервые видит его настолько близко. Настолько в подробностях, что это пугает. Минхо всегда знал, что Джисон очень сильный. Но когда ты ощущаешь это телом, когда его рука всё ещё удерживает твою спину, не давая упасть, это чувствуется иначе. Так, как нельзя. Джисон тяжело выдыхает и почти шёпотом произносит: — Ты под ноги не смотришь? А если бы ты полетел вниз? Минхо, будто отрезвев, резко отстраняется от него, отходя от края обрыва, и поднимает катану с земли. Он тщательно вытирает лезвие от земли о край кэйкоги и чувствует, как биение собственного сердца отдаётся в висках. Минхо не хочет даже думать о том, что снова был невнимателен. О том, что снова допустил ошибку. И о том, что Джисон снова одолел его. Хоть это было не так.  — Вы победили, — последнее, что говорит Минхо, прежде чем развернуться и быстрым шагом пойти к вассалам, коротко приказывая, что они уходят. Джисон стоит в двух метрах от обрыва и смотрит вниз, наблюдая, как Минхо очень быстро удаляется. — Джисон-сама, вы в порядке? — окликает его вассал сзади. — В порядке, — отвечает Джисон холодным тембром. — Скоро пойдём. После этих слов вассал отходит к другим, дожидаясь, когда Джисон всё же направится домой. Джисон смотрит на полную луну, освещающую окрестность. В голове всплывает мысль, что все негативные чувства, которые он испытывал все эти годы, будто исчезли. А на их месте появилось что-то новое и пугающее. То чувство, когда готов отдать жизнь за человека. За человека, которого считал своим соперником и ненавидел всем сердцем большую часть своей жизни. Джисон прячет катану в ножны и всё же уходит следом.

***

Если Минхо не изменит свою жизнь, он останется совсем один. Совсем один. Он лежал в своих покоях, уставившись в стену, уже который час, не двигаясь. Тени от стен почти не менялись, время будто застыло вместе с ним. Он будто не моргал.  Все это время его мучил один и тот же вопрос. Куда делась вся злоба, копившаяся годами? Или она просто перестала иметь смысл? Он не находил ответа. И, если честно, не хотел его находить. По щеке медленно скатилась одинокая слеза и впиталась в ткань под головой. Минхо раздражённо вытер щёку тыльной стороной ладони, злясь вновь на собственную слабость. Духовное одиночество преследовало его.  — Что мне делать? — тихо спросил он пустоту, при этом зная, что ответа не услышит. Ответа и не последовало. Лишь сердце болезненно сжалось в груди, напоминая о том, что он по-прежнему один. Даже среди людей. Даже среди союзников. Среди родных людей. Среди потока ветра, который колыхал деревья.  Он перевернулся на бок и закрыл глаза, стараясь не думать о нём. Не вспоминать взгляд, который смотрел пристально и взволнованно на него. Не вспоминать руки, которые держали его крепко за спину.  Джисон сегодня спас его. И Минхо почувствовал искру. Словно они две катаны, которые столкнулись. Но это была не искра гнева. Это было что-то чуждое. Неправильное.

***

Месяц спустя. Начало апреля.

Начало апреля выдалось тёплым, почти спокойным. Вокруг цвело всё. Особенно сакура, лепестки которой осыпали озеро под маленьким мостом, где Минхо каждый день блуждал без цели и снова, и снова натыкался на собственное отражение в воде. Солнце грело щёки и странным образом добиралось до сердца, грея его, вызывая непривычное ощущение покоя. Но это происходило только, когда он рядом с одним человеком.  Минхо и Хенджин шли по холму. Только они вдвоём. Минхо пинал камни носком обуви, смотрел на зелёные ветви деревьев, на мягкую зелёную траву под ногами и на чистое, почти слишком голубое небо. Всё вокруг было таким живым. Что вызывало мягкие улыбки у юных.  — И ты боишься? — спрашивает Хван, не глядя прямо в его глаза. — Нет, я бы не сказал так. Просто неприятное это чувство, — отвечает Минхо после паузы. И с выдохом смотрит на солнце, которое слепит глаза. — Чувство, что ты важен для него? — уточняет Хван, хмурясь. — Да. Что я для кого-то важен так же, как и близким. Но он мне близкий по бумажке, а не… Минхо замолкает, не находя слов, и тишина между ними затягивается непривычно долго. — Я понял, — отвечает Хенджин. — После того, что случилось в Эдо, когда мы начали каждый день находиться вместе, когда он был прижат к моей спине на коне, будто что-то изменилось. Будто что-то менялось постепенно, каждый день. — Потому что ненависть перестала иметь какое-либо значение. Вы больше десяти лет ненавидели друг друга из-за взглядов ото-санов. А когда их нет рядом, и ненависти больше не за чем быть. Минхо почувствовал, как сердце сжалось, когда услышал слова о том, что отца больше нет. Но Хенджин имел в виду не это, и потому Минхо промолчал, позволяя мысли раствориться в тёплом ветре. — Он хочет добраться до сердца и глубже. Я не могу его подпустить. Я так привык к одиночеству, что новое чувство кажется мне чуждым. Любовь. Минхо был чуждый самому себе и миру. Лично сам он так считал. — Он смотрит на тебя так… будто готов жизнь отдать. — Хенджин, это нужно прекратить. Как бы то ни было… так нельзя, — говорит Минхо, когда они спускались вниз по холму. Нужно было спешить на обед или к человеку. Хенджин ставил всегда на второе. Минхо первым делом сейчас бежит не ради еды. — Ты себя губишь. — Мне так легче. — отвечает наследник. Хенджин тяжело вздыхает. Он начинает раздражать его уже не на шутку. — Тебе не легче. И ты сам это знаешь, пепельный. Минхо резко дёргается от прозвища. Сердце на мгновение сбивается с привычного ритма и начинает биться где-то в висках. Он даже оборачивается вокруг себя, будто Джисон и правда стоял где-то рядом, будто это он окликнул его в своей привычной манере. — Вот видишь. Ты к нему тоже привязан. Иначе бы не дёргался и не оглядывался по сторонам в поисках его, из-за прозвища, который он дал тебе, — фыркает Хенджин, поправляя края белого кимоно, словно пытаясь вернуть себе спокойствие и успокоить раздражение внутри себя. Минхо ничего не отвечает. Просто идёт дальше, глядя под ноги, сжимая пальцы так, что ногти впиваются в ладонь оставляя красные отпечатки. — Я ему сегодня скажу, что мы плохая идея. Это было последнее, что он сказал. Хенджин не ответил. Когда они зашли во двор, оба молча направились в главный дом. Войдя внутрь, Минхо сразу заметил Джисона, разговаривающего с родителями Чана. У Минхо непроизвольно поднялась улыбка. Тёплая. Искренняя. Такая, которую невозможно удержать. Такая, которая поднималась только при виде одного человека. Хенджин это заметил. И всё равно не понимал, почему Минхо не может позволить себе любить.  Ну как такие искренние и счастливые улыбки могут быть плохой идеей? Как любовь вообще может быть плохой идеей?

***

Минхо должен был покончить со всем этим. С чувствами, что витают между ними, с тем новым напряжением, которое появилось спустя больше десяти лет. Ладно, он признаётся себе, что его это пугает. Он никогда раньше не испытывал подобных чувств к кому-либо и не знает, что такое любовь. Минхо не хотел даже думать, что влюблён в него. Но каждый раз, когда он видел его, каждый раз, когда они смеялись или молча играли в го, Минхо чувствовал себя спокойно и правильно. Но дом его — это Эдо. А может, дом — это человек?  Минхо не знал ответа. И каждый раз, когда тот называл его пепельным или специально дразнил, сердце сжималось от странного, необъяснимого чувства. Это было ужасно. И он ничего не мог с собой поделать. Он идёт по холму один, чтобы остаться наедине с мысленной жвачкой. Холм охраняемый, здесь безопасно, поэтому он не переживает за свою жизнь и позволяет себе выдохнуть. Он подходит к сакуре, которая осыпала землю розовыми лепестками. А ветер тёплый разносил их по всему периметру. Они медленно падают на пепельные волосы Минхо, на его ладони, вызывая тихую, почти незаметную улыбку. Он прикрывает глаза, стоя почти под самым деревом. И тут же слышит шаги за спиной. Резко открывает глаза и оборачивается. — Почему ты ушёл один? — спрашивает Джисон, осматривая сакуру и лепестки, запутавшиеся в пепельных волосах Минхо. Он подходит ближе и останавливается в метре от него, всё ещё смотря на розовые лепестки, которые непривычно красиво лежат на его волосах. — Я… — Минхо замешкался, подбирая нужные слова, чувствуя, как они застревают в горле. — Я хотел побыть один. — Мне уйти? — Нет! — слишком резко восклицает Минхо, а затем глубоко вздыхает, поднимая взгляд. Он смотрит в глаза напротив. Джисон отвечает ему нежным взглядом и мягкой улыбкой на губах, от которой становится только сложнее в голове и в сердце.  Джисон кашляет, ощущая неловкость, повисшую между ними. — Я… слушай, Джисон… нам нужно поговорить… — начинает Минхо, смотря в разные стороны, цепляясь взглядом за ствол сакуры. Смотреть ему в глаза было неловко. — Посмотри на меня. Минхо будто забыл, как дышать. Он медленно поднял взгляд на него. Джисон смотрел внимательно, без насмешки, и вдруг осторожно поправил воротник белого кимоно на Минхо, задержав пальцы на нём. — Ты снова избегаешь со мной встреч в последние дни, — негромко молвит Джисон, не отводя взгляда. Минхо стоит так, будто его отчитывают. — Ты меня отчитываешь? Хочу и избегаю. — О чём ты хотел поговорить? Минхо всё ещё чувствует его руки на своём воротнике. И он борется с желанием сделать шаг ближе, сократить это расстояние, которое давит сильнее слов. — Я… то, что… происходит между нами… Слова теряются под ногами.  — А что происходит? — спрашивает Джисон, прекрасно понимая, о чём речь, но всё равно вынуждая его сказать это вслух. — Ты опять стебёшься. Ты всё понимаешь, а всё равно строишь из себя не пойми что, — возмущается Минхо и мягко касается ладоней Джисона, убирая их от себя. — Я хотел сказать… я давно об этом думал… Снова наступает тишина. Только сакура своими лепестками напоминает, что разговор должен продолжаться. Лепестки мягко ложатся им на плечи, на волосы, будто молча обнимают обоих. — Пепельный, я пожертвую собой ради тебя, — говорит Джисон слишком прямо. У Минхо перехватывает дыхание. Он забывает как дышать.  Они плохая идея. — Джисон… не надо, мы…  Мы плохая идея. — Ты мой дом. За эти почти два месяца я понял, что не смогу засыпать, зная, что ты не в доме, — продолжает Джисон тихо, но уверенно.  Плохая идея. — Ты мой пепельный. Слышишь? — Джисон касается его волос, медленно, бережно поглаживая, будто запоминает это ощущение, чтобы вспоминать по ночам. — Я умру ради тебя. Куда пойдёшь ты, туда пойду и я. Я всегда буду защищать твою спину, — он улыбается, стряхивая лепестки сакуры с пепельных волос Минхо. И Минхо в моменте понимает, что всё это время Джисон смотрел только ему в глаза. Не на лепестки сакуры, не по сторонам. Только на него. Минхо просто моргает, не в силах отвести взгляд в сторону, смотрит на него влюблённо, почти беззащитно. Джисон признался ему в любви. А Минхо в этот момент хочет только одного. Поцеловать его и никогда больше не отпускать. Джисон смотрит в нежные глаза напротив и медленно опускает взгляд ниже. На губы. Минхо приоткрывает их, чтобы что-то сказать. Мужчина не даёт ему этого сделать. Он перекладывает руку на заднюю часть шеи Минхо, притягивая ближе, а вторую руку укладывает на его талию и целует. Настолько уверенно и без мысли на сомнения. Минхо опешил лишь на мгновение. А затем все его мысли испарились. Он растаял, позволил себе утонуть в этом ощущении и уместил руки на плечах Джисона, зарываясь пальцами в его тёмных волосах. Минхо тонет в этих чувствах. Ведь это так ново. Такое непривычное чувство в груди. И больше нет чувства одиночества. Только чувство, что тебя любят, ценят и жизнь готовы отдать. Он приподнимает голову чуть выше, чтобы удобнее целовать, ведь Джисон всё-таки выше него. Джисон перекладывает руки ему на талию, сжимает крепче. И через секунду он улыбается прямо в поцелуй и углубляет его, прижимая Минхо ближе к себе, впечатывая в грудь. У Минхо расслабляется всё тело разом. Впервые за долгое время он чувствует спокойствие и безопасность рядом с этим человеком.  Минхо чуть выгибает поясницу, чтобы прижаться ещё ближе, чтобы почувствовать больше тепла. Больше всего. Ему нужно больше. Они не плохая идея. Джисон мягко отстраняется, всё ещё не отпуская, и смотрит на любимого человека. — Я тоже буду прикрывать твою спину. Если ты прыгнешь с обрыва, я прыгну следом, — шепчет Минхо и тут же чувствует, как Джисон целует его лицо, щёки, лоб. Минхо искренне смеётся. — Я безгранично счастлив, — смеётся Джисон и целует, целует, целует. А Хенджин и Чан, стоящие далеко за деревом, молча обнимаются, давясь улыбками и счастьем за своих близких друзей, которые соперничали больше десяти лет. Минхо поворачивает голову в бок и тут же хмурится, увидев за деревом две знакомые фигуры. — За нами наблюдают, — говорит он тихо и пальцами гладит шею Джисона. Джисон усмехается, смотря на две фигуры, которые уже замешкались. Он быстро целует Минхо в губы и тут же отстраняется. — Доставай катану, сегодня у нас будет вкусный ужин, — бросает он с усмешкой, уже потянувшись к своему оружию. Металл тихо звякает, когда Джисон достаёт катану. Хенджин и Чан переглядываются, понимая, что их заметили, и тут же срываются с места, убегая вниз по склону, стараясь как можно быстрее скрыться из виду.

***

Джисон забрал его одинокое сердце себе. Джисон протянул ему ладонь, когда она была ему нужна сильнее всего. И теперь он не отпустит. Никогда.  Потому что он предан ему до мозга костей. До самой глубины. До того дня, пока смерть не решит, что пора разлучить их. Джисон больше десяти лет ненавидел его. И теперь любит так же сильно. На улице ночь. Глубокая, тёмная. Ветер колышет ветви деревьев, отдавая тени на стены. Где-то вдалеке слышны сверчки, и этот звук странно успокаивает. Минхо резко, но не грубо прижимают к стене. С его губ срывается тяжёлый, удовлетворённый выдох. Джисон сжимает его талию обеими руками, ведёт ладонями по оголённой коже, по рёбрам, выше, к шее, и мягко сжимает её пальцами. — Мой пепельный, — шепчет он прямо в губы и целует глубоко, так, что у Минхо подкашиваются ноги. Он успевает схватиться за плечи Джисона, обвить его шею руками и просто позволить себе расслабиться. В этих руках он чувствует себя безопасно. Минхо зарывается пальцами в тёмные волосы, глухо мычит в поцелуй, когда чувствует ладони на своей пояснице. Они давят, заставляя вжаться в тело напротив, будто между ними не должно оставаться даже воздуха. Их голые торсы плотно прижаты друг к другу. Джисон опускает руки ниже до мягких ягодиц, сжимает мягко и слышит мычание в поцелуе, он легко подхватывает Минхо на руки. Минхо смотрит на него странным взглядом.  — Что ты делаешь… — шипит Минхо от новых ощущений, когда Джисон вновь сжимает его. Он никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Со сколькими девушками и парнями он не спал, сейчас кажется, будто его не касались никогда. Будто всё это — впервые.  Потому что эти прикосновения другие. От любимого человека. Они проходят по телу электрической волной, заставляя выдыхать от каждого нового движения, от каждого касания. В животе всё переворачивается вверх дном. Минхо хочет его всего. Везде. От кончиков пальцев ног до самой макушки. Ему мало. Ему нужно больше поцелуев, больше близости, больше Джисона. Джисон несёт его в свои покои. Открывает раздвижную фусума и даже не закрывает её за собой. Сейчас в этом нет нужды. В этом доме они живут вдвоём. От кого им прятаться? Разве что от света луны, который льётся внутрь и делает атмосферу ещё более интимной. Джисон мягко укладывает своего единственного на футон и нависает сверху, расцеловывая его везде, не спеша. Его руки касаются каждого участка красивого тела, оставляя за собой горячие, заметные следы. Длинные пальцы скользят от живота к шее, пальцы сжимаются вновь, и Минхо тут же утягивают в глубокий поцелуй, пробираясь языком внутрь. Как Минхо и говорил. Джисон забрался в его сердце и глубже. Забрал его всего себе, без остатка. Теперь Минхо принадлежит только ему. А Джисон принадлежит Минхо.  — Мой. Самый главный пепельный. Самый главный свет во тьме. Такой красивый. Такой мой. Такой подо мной, — на последней фразе Джисон получает небольшой шлепок по плечу, и это вызывает у него искренний, тихий смех прямо в поцелуй. Минхо смеётся в ответ и гладит его широкие плечи. Джисон больше него. Сильнее. Он может спрятать Минхо за своей спиной и не дать никому приблизиться. А Минхо тонул в его прикосновениях. Он был будто пьян. Опьянён им.  — Тебя так мало, — мычит Минхо, сжимая волосы на затылке мужчины, когда тот спускается влажными поцелуями от шеи к груди, оставляя алые следы. — Пепельный, а чего ты хочешь? — спрашивает Джисон и приподнимается, чтобы заглянуть ему в глаза. Минхо смотрит на него по-настоящему влюблённо. Не так, как смотрят соперники. Хотя соперниками они всё равно останутся. Просто теперь — влюблёнными. — Пепельный, используй слова. Минхо разглядывает его лицо, задерживается взглядом на тёмных глазах и, не отводя взгляда, тихо говорит: — Всё хочу. Тебя больше хочу. Поцелуй меня, пожалуйста. Он сам тянется к нему, желая снова почувствовать чужие влажные губы на своих. И кто такой Джисон, чтобы отказать? Он бы никогда не посмел. Джисон тянется ниже руками, чтобы снять всю мешающую снизу одежду Минхо, и Минхо вдруг перехватывает его, останавливая поцелуй. Джисон сразу отстраняется, внимательно глядя на него. Его пепельные волосы выглядят так красиво при свете луны. Джисон мягко их гладит.  — Что случилось? Ты не хочешь? — Я… Минхо не хочет признавать очевидного. Ему страшно. Страшно быть настолько открытым перед этим человеком. Он и так уже лежит перед ним голый душой.  — Очень хочу, — наконец договаривает он, выдыхая. — Ты трясёшься. — Я не трясусь, — слабо улыбается Минхо и тихо мычит, когда Джисон вновь целует его, медленно, мягко. — Тебе холодно? — Мне хорошо. Мне правда очень хорошо, — говорит Минхо, осторожно отстраняя его и глядя прямо в глаза, не пряча свой затуманенный взгляд . Джисон зачёсывает его волосы назад, задерживая ладонь, словно запоминая его таким. Затем снимает с него всю мешающую одежду. Минхо лежит перед ним полностью голый. Телом и душой. И неожиданно для себя чувствует себя в безопасности. Только с ним.  — Ты восхитительный. Но ты все равно трясёшься. — Джисон… ты слишком много говоришь, перестань и просто сделай мне хорошо, — почти молит Минхо, гладя его щёки шершавыми пальцами, спускаясь по скулам задерживая там ладони. — Мне нравится говорить с тобой. — Раздражать тоже. Пожалуйста, сделай уже что-нибудь, — Минхо и правда дрожит. Немного от прохладного воздуха, но больше от переполняющих ощущений.  — Ради тебя я сделаю всё, что ты захочешь. — Сделай уже, — фыркает Минхо. И Джисон делает. В свете луны он замечает в паре метров от себя флакон тороро-дзиру, поднимается и тянется за ним. Потом возвращается, садится между его бёдер. Он раздвигает ноги Минхо перед собой, устраивается удобнее и открывает флакон, смачивая пальцы медленно, не торопясь. — Почему твой ото-сан плохо ко мне относился? — слишком резко спрашивает младший, даже не открывая глаз. Джисон замирает. Пальцы останавливаются, дыхание сбивается на секунду. Он не ожидал этого вопроса. Не в такой атмосфере. — В каком это смысле? То, что мы соперничали? — Да. Мой ото-сан постоянно сравнивал тебя со мной. Там долгая история… он просто видел в тебе совершенство, а во мне позор. Джисон молчит пару секунд, собираясь с мыслями. Потом склоняется ближе к его телу, а голос становится тише. — Из-за Хидэцугу-доно. Мой ото-сан с ним не совсем ладил, хоть они и были близки. Он принимал тебя. А моё недолюбие к тебе росло из-за их перепалок. Почти все они были из-за тебя. Но ты не вини себя. Это они виноваты, что втягивали в свои ссоры невиновных людей. Тогда мой ото-сан тебя не очень любил, потому что меня тоже он сравнивал с тобой. Ты лучше плаваешь, а я хуже. И так далее. Но это быстро закончилось. Мы сами с тобой сильнее друг друга возненавидели.  Он наклоняется над Минхо и плавно входит в него одним пальцем, наблюдая, как тот прикрывает глаза от будто забытых ощущений. Пальцы у Джисона длинные, тёплые. Минхо невольно подаётся навстречу. Он забывает, как дышать.  Минхо чувствует невесомый поцелуй на своей щеке. — Ты не виноват ни в чём, — тихо говорит Джисон. — Виноваты старшие. Если бы не они, всё было бы на своих местах. Он медленно растягивает его, добавляет второй палец и целует приоткрытые губы на выдохе. Хан двигается спокойно, в манере ножниц, не отрывая взгляда от реакции младшего, и добавляя больше смазки, позволяя телу Минхо привыкнуть и принимать его как следует.  — Я безумно счастлив, что мои чувства переключились. Что я тебя могу целовать, а не гореть желанием скинуть с холма. — Ты бы прыгнул за мной, — Минхо срывается на тихий стон, приоткрывая губы. — Не спорю, так и было бы, — говорит Джисон и целует его глубоко, медленно, до мурашек по коже, чувствуя, как тело под ним реагирует сразу. Он добавляет третий палец, ловя стон прямо губами, чувствуя его на языке, ощущая, как Минхо жмётся ближе, сильнее, выгибаясь навстречу. — Я всегда проигрывал тебе, — Минхо отстраняется лишь на мгновение, когда Джисон попадает прямо в нужную точку, и тут же выгибает поясницу сильнее. Стон разносится по комнате, мягко ударяя по ушам старшего. — Ошибки и неудачи являются важной частью пути к успеху. Каждый провал даёт нам уроки и опыт, чтобы стать сильнее и мудрее. И ты меня побеждал не раз. — Ты всё равно больше. — Обижаться будешь? Ты каждый раз пытался меня победить. Каждый раз вставал, когда другой бы не встал. Ты сильный духом, Минхо. Ты сильный. Очень. Джисон вынимает пальцы и не спеша вытирает их о одеяло. Минхо молча наблюдает за каждым его движением, за тем, как Джисон снимает оставшуюся одежду, как под кожей перекатываются сильные мышцы. Минхо соединяет ноги, не отрывая взгляда от Хана. Джисон выглядит так, будто он послан с небес. Накачанное тело, чёткий рельеф мышц завораживают. Минхо залипает, глядя снизу, пока Джисон снова разводит его ноги в стороны. — Ты красивый при свете луны. — Ты сейчас договоришься, — фыркает Минхо и сразу чувствует, как старший плавно входит в него. В голове будто происходит сбой системы. Но Джисон тут же чинит его поцелуем и мягкими, выверенными толчками.  По коже бегут тысячи мурашек. Джисон целует его грудь, прикусывает кожу и тут же целует место укуса, будто извиняясь. Ладонь сжимает шею и снова целует. Потом ещё. И ещё. Хочется больше.  Губы уже припухли от такого количества поцелуев, но их это мало волнует. Они просто наслаждаются. Они любят друг друга.  — Сядь, — говорит Минхо, открывая глаза и мягко отстраняя того от себя за плечи. Джисон выходит из него, всё ещё поглаживая бёдра ладонями. Он помогает Минхо подняться, и тот садится сверху, плавно насаживаясь со сдавленным стоном. Джисон обнимает его за спину, помогает двигаться. Минхо путается пальцами в его волосах, тихо скулит и двигается сам. Джисон входит до конца, затем постепенно набирает темп, вбиваясь в него с глухими хлопками.  — Всё хорошо? Ты дрожишь. — Мне… очень хорошо, — Минхо скулит ему на ухо. В уголках глаз собираются мелкие, горячие слёзы. Он насаживается полностью и громко стонет. Джисон зарывается рукой в его пепельные волосы и мягко оттягивает его, чтобы тот взглянул ему в глаза. И чтобы сладко поцеловать. Минхо приподнимает бёдра и снова опускается. Хочется двигаться. Очень хочется.  Джисон любит его. Любит любым. Даже, когда тот с грубыми словами кричит на него, или когда бьёт резким ударом в рёбра. Таким он его и полюбил. Ничто не длится вечно. Плохое сменяется хорошим — нужно лишь дождаться. Минхо этого не ждал. Но он дождался.

***

Минхо чувствовал чужие руки у себя на спине. Тёплые. Безопасные. От них по коже расходилось ровное тепло. Сон подкрадывался незаметно. Почти забирая Минхо в свои объятия.  Джисон обнимал его крепко, но без давления, уткнувшись носом в висок. Его дыхание было ровным, тёплым. Пальцы лениво выводили линии по спине Минхо — вверх, вниз. Не торопясь. Просто ощущая, что он тут. Рядом. И весь его. — Как ты думаешь, — тихо начал Минхо, дыша ему в шею. — Что будет дальше? Вопрос повис между ними. — Не задумывайся об этом, — спокойно ответил Джисон, не прекращая гладить его. — Мы не можем сейчас принимать решения. — Я не имею в виду, чтобы что-то решать, — Минхо мягко отстранился, чтобы заглянуть в его глаза. Их ноги переплелись ещё сильнее, будто тела сами боялись разъединиться.  — Я не знаю, что будет дальше, — Джисон смотрел прямо на него. — Я лишь хочу отомстить за Хидэцугу-доно и город. Он отнял слишком много жизней. И поставил на них свою печать смерти. — Полумесяц, — тихо произнёс Минхо. — Да, — ответил Джисон, не отводя взгляда. Лунный свет ложился на его лицо холодной полосой, подчёркивая резкие черты лица. Вот как можно было не влюбиться в этого человека? Никак. И Джисон даже не спорит с этим.  Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. — Чтобы ни случилось, — Минхо говорил почти шёпотом. — Я всегда буду идти сзади тебя. — Нет, — Джисон качнул головой. — Ты будешь идти впереди. Ты унаследовал место своего ото-сан. Это твой путь. А я буду охранять твою спину. В его голосе не было сомнений. Только твёрдость и решимость. Минхо медленно подался вперёд и коснулся его губ своими. Поцелуй получился мягким, осторожным. Без жадности. Без спешки. Джисон зарылся пальцами в пепельные волосы, медленно поглаживая. От этого по коже Минхо пробежали мурашки. Он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение забыть о мести, о долге, о том, что их ждёт в будущем. Сейчас существовали только их переплетённые ноги, тёплые руки на спине и лунный свет, который молча наблюдал за ними, обнимая лунным светом.  — Ты очень чувствительный на прикосновения. Минхо тихо выдыхает, будто даже сам удивлён этому открытию.  — Я только сейчас заметил. Никогда подобного не замечал за собой, — говорит Минхо и отстраняется, перекатываясь на спину. Взгляд упирается в потолок. — Что тебя мучает? Минхо усмехается краем губ, не глядя на него. — Решил поговорить со мной о проблемах после интимной связи? Некультурно. Он на секунду переводит взгляд на Джисона, и на губах мелькает лёгкая насмешка, и снова возвращается к потолку. Джисон приподнимается на локтях и нависает над ним, закрывая часть света луны.  — А когда ещё? — Джисон, я шучу. А ты как и раньше принимаешь всё близко к сердцу. — Я не принимаю ничего близко к сердцу, — спокойно отвечает он. — Просто мне показалось, что ты из-за этого расстроился. Из-за нашей связи. Минхо хмыкает и наконец смотрит на него прямо. — Я никогда бы не расстроился. Особенно когда вижу такой красивый вид перед глазами. Он медленно проводит прохладными ладонями по горячей груди Джисона, задерживая пальцы на коже. Тепло чужого тела приятно обжигает, согревает. И это так всё правильно. Джисон перехватывает его запястья. — Ты замёрз. У тебя руки холодные. Оказывается, ты ещё и чувствительный к холоду. Поэтому по дороге сюда ты иногда дрожал? Минхо закатывает в очередной раз глаза. — Как ты всё замечаешь. Раздражает. В голосе звучит только смущение, которое он старается скрыть. Джисон тянется к одеялу, которое сбилось в ногах, и аккуратно укрывает сначала Минхо, потом себя. Подтягивает ткань выше, поправляет, чтобы не осталось щелей для холода. Минхо замирает. Он впервые чувствует заботу именно такую. Когда его могут укрыть. Поцеловать в висок просто так. Заметить, что он замёрз, ещё до того как он сам это замечает. И от этого внутри становится теплее, чем от любого одеяла. — Мне по душе узнавать о тебе что-то новое, ведь ты такой закрытый наследник дома Ли. Ничего не показываешь, не рассказываешь. Только ворчишь и показываешь свои острые зубки.    Джисон смотрит на него внимательно, будто пытается запомнить каждую мелочь. Будь то изгиб губ, тень от ресниц. Проводит пальцами по щекам Минхо и мягко целует. Минхо принимает поцелуй спокойно, не отстраняясь, и всё ещё греет ладони на его груди, будто это самое надёжное место из всех. — Семья Чана-доно подозревала нас ещё месяц назад, что между нами что-то есть. Они напротив пытались нас сблизить. Можем не скрывать нашу связь. — Ты уверен? — Минхо смотрит на него уже без усмешки, серьёзно. — Да. Минхо медленно проводит руками по его сильным плечам, ощущая под пальцами напряжённые мышцы. Джисон вдруг тяжело валится ему на грудь, обнимает крепко и закрывает глаза, словно так и должно быть. Словно он не тяжёлый. И словно он не больше Минхо.  — Джисон, я всё понимаю, но ты мне сейчас грудную клетку продавишь, — смеясь говорит Минхо, пытаясь сдвинуть его. — И отлично. Меньше разговаривать будешь. За это он сразу получает шлепок по плечу. Джисон лишь тихо смеётся, и Минхо чувствует, как вибрирует его грудь. — Он ещё и смеётся. — А как тут не смеяться? Мне нравится, когда ты злишься. Потому что ты всё равно сдаёшься и вместо того, чтобы оттолкнуть, обнимаешь, — довольно мычит Джисон. — Отстань от меня. Ты меня за это время, что мы лежим, уже выбесил. Как мне жить с тобой? — Со счастьем. — С печалью, — бурчит Минхо и всё же сталкивает его с себя. — Нам вставать скоро. А мы так и не поспали. Он переворачивается на бок, спиной к Джисону, и подтягивает одеяло выше, пытаясь удержать тепло. Но он сам не согреется.  Через секунду он чувствует, как к его спине прижимается горячая грудь. Рука Джисона осторожно скользит к его рёбрам и обнимает, притягивая ближе, отдавая всё своё тепло без лишних слов. — Спи спокойно, — тихо говорит Джисон. Он мягко касается губами его шрама на руке и закрывает глаза. Минхо ничего не отвечает. Он просто закрывает глаза. И впервые за много лет он чувствует настоящее спокойствие и внутреннюю тишину.

***

Минхо и Джисон были вдвоём на пробежке. И это были бы не они, если бы снова не устроили привычное соперничество. Хенджин и Чан с вассалами бежали позади, примерно в трёх метрах. Они лишь переглядывались и улыбались, наблюдая, как два даймё стремительно пытаются обогнать друг друга. — Джисон-доно, вы не устали? — спрашивает Минхо, поворачивая к нему голову. Голос негромкий и рассчитанный так, чтобы его услышал только он. — Я рядом с вами не устаю. Я отдыхаю, — улыбается Джисон, даже не сбиваясь с дыхания. Минхо фыркает и закатывает глаза. — Следите за своим языком. Он прекрасно понимает, что тот флиртует. И именно поэтому не может скрыть лёгкое раздражение. — Почему же? Мне доставляет удовольствие и греет сердце, когда я с вами разговариваю, — отвечает Джисон и вытирает тыльной стороной ладони вспотевший лоб, не сводя с него взгляда. — Вы слишком много болтаете. Смотрите под ноги. Вдруг вы упадёте прямо в грязь, — в своей привычной манере замечает Минхо и резко ускоряется. Гравий хрустит под подошвами, ветер бьёт в лицо, дыхание становится глубже и режет горло. Но Джисон лишь усмехается и без труда догоняет его, поравнявшись плечом к плечу.

***

Джисон и Минхо шли по тропе, чувствуя тёплый ветер на щеках. Он мягко колыхал края их тёмных и дорогих кимоно, и путался в волосах. Позади, на почтительном расстоянии, следовали их вассалы, не смея вмешиваться в разговор. — Как Кикуэ-доно поживает? — спрашивает Джисон, нарушая тишину. — Мне довелось видеть её лишь однажды за последние два почти месяца. Минхо бросает взгляд на его профиль. Спокойный, мягкий. Такой близкий, что хочется коснуться. Но он не позволяет себе этого. Нельзя. — Утрата близкого человека ужасна и тяжела, — отвечает Минхо после короткой паузы. — Она прожила с ним больше лет, чем нам с тобой сейчас. Были верны друг другу. Ей нелегко. Но она держится. Говорит, что во мне видит ото-сан. Джисон смотрит на него внимательнее. — Сходство очевидно. Даже походка у вас одинакова. Минхо тихо усмехается. Впереди появляются ворота дома тёти. — Мы прибыли, — говорит Минхо, когда они останавливаются. Им открывают и пропускают внутрь. Двор встречает их знакомыми запахами дерева и риса. Минхо тяжело вздыхает, чувствуя, как к груди подкрадывается напряжение. Они пришли не просто с визитом. Они пришли сказать правду. Мать должна знать. Он замечает тётю и невольно выдыхает. — Приветствую. Рада вашему визиту, — говорит она с мягкой улыбкой, приглашая пройти в дом. Джисон отвечает такой же спокойной улыбкой и следует за Минхо. Уже в прихожей тётя добавляет: — Я велела слугам приготовить рис. Останетесь? Джисон и Минхо одновременно поворачиваются к ней. — Если это не доставит вам хлопот, мы согласны, — отвечает Джисон за них двоих ровным, уважительным голосом. У тёти это вызывает особую улыбку. То, что он говорит за них обоих, она замечает сразу. И понимает больше, чем они произнесли вслух. Голос Джисона доносится до покоев Кикуэ. Через несколько мгновений она выходит к ним. — Мои мусуко, — говорит Кикуэ, глядя на Минхо, и в её голосе звучит тепло. Когда её взгляд переходит на него, Джисон почтительно кланяется. — Окаа-сан, дозволите ли нам поговорить втроём? — произнёс Минхо, и его палец непроизвольно коснулся пальца Джисона. Это длилось лишь мгновение. Почти незаметно. Но Кикуэ уловила это движение. Её взгляд смягчился, и на губах появилась едва заметная улыбка. Минхо смотрел на неё с тяжёлым чувством. Тёмные её круги под глазами давили на сердце наследника. Он видел, как дрожат её руки. Она поспешно спрятала пальцы в складках кимоно. — Пройдём в сад. День тёплый, — сказала она мягко и жестом попросила сестру оставить их. Они вышли во двор. Птицы наполняли воздух пением, а сакура медленно осыпала их розовыми лепестками, ложащимися на плечи и волосы. Джисон вновь улыбнулся, когда на пепельной макушке увидел лепестки.  — Что тревожит? — спросила Кикуэ, опускаясь на скамью. Минхо сел рядом. Джисон занял место по другую сторону, соблюдая почтение. — Окаа-сан, есть нечто важное, о чём я должен сказать, — начал Минхо, и голос его прозвучал тише обычного. — Долгие годы между мной и Джисоном-доно было соперничество. Но по прибытии в Нара… многое изменилось. Он запнулся, собираясь с духом. — Боя, — произнесла она, накрывая его руку своей. — Отчего твоё сердце так тревожится? Минхо бросил короткий взгляд на Джисона. Тот ответил спокойной улыбкой, давая ему силы продолжить. — Мы связаны преданностью теперь. Между нами связь. Между нами... намного большее, чем можно представить. Окаа-сан, я пойду туда, куда и он. Я его не ненавижу.  Кикуэ долго смотрела в глаза сыну. Она откинулась на спинку скамьи и протянула руку к Джисону. Медленно вложила его ладонь в ладонь Минхо и накрыла их своими дрожащими пальцами. — Моё сердце радуется за вас, — сказала она, и глаза её наполнились слезами. — Вы заслужили это. Вы заслужили быть не врагами, а опорой друг для друга. — Кикуэ-доно… прошу, не проливайте слёз, — тихо произнёс Джисон, склоняя голову на своё плечо. — Это слёзы радости, — ответила она. — Для меня нет большего счастья, чем видеть, как боя обрёл того, кто будет идти рядом.  — Окаа-сан, — говорит Минхо, облегчённо вздыхая, — я так боялся, что ты осудишь. Ото-сан точно бы наш союз осудил. — Ваш союз — самое крепкое, что я видела за всё время, пока наблюдала, как вы растёте вместе, — отвечает она мягко, с улыбкой. Наступает короткое молчание.  — Боя, я переживала, что вы окажетесь в той позиции, когда будете дальше ненавидеть друг друга, и не сможете быть преданны, — тихо продолжает она.  Минхо поджимает губы. — Я всегда молилась, чтобы вы перестали враждовать, — говорит она с лёгкой грустью и теплом в голосе. Минхо прикрывает глаза от внутреннего счастья и мягко усмехается. Он чувствует лёгкость в груди, тепло разливается по телу. Он откидывается на спинку скамейки, позволяя солнечным лучам согревать щёки. — Теперь я точно счастлив, — произносит он тихо, наслаждаясь моментом. — Моё сердце радуется за вас, — отвечает она, глядя ещё и на Джисона. — Пойдёмте за стол, там жареные каштаны приготовили. Джисон улыбается, осторожно встаёт и помогает старенькой женщине подняться. — Я и сама могу, — говорит она, слегка смеясь. — Я ещё не настолько стара. Когда они возвращаются в дом, стол уже накрыт слугами. Ароматы еды наполняют комнату. Они садятся за стол. Минхо выбирает место рядом с Джисоном — это было естественно, они слиплись почти, как палочки для еды. Но Минхо всё же чуть отодвигается, понимая, что нельзя так близко сидеть. Неуместно. Неуважительно.  — Боя, ты завтракал сегодня? — спрашивает Кикуэ, внимательно глядя на Минхо. — Кикуэ-доно, он уже взрослый, зачем вы так за ним следите? — вмешивается её сестра. Минхо усмехается тихо. — Я ведь знаю, что он не ел, — ворчит Кикуэ и встаёт. Пододвигает к нему чашку с рисом. Она всегда так делала, хотя могла и не делать. С детства привыкла ставить еду перед Минхо, заботиться о нём привычно. — И ты, Боя, тоже ешь. Когда вы двое перестанете морить себя голодом? По утрам, видите ли, они обычно не едят, — добавляет она, смотря на Джисона, и пододвигает ему чашку с рисом. Наступает короткая пауза. Джисон смотрит на чашку, потом на неё. Она только что назвала его… как Минхо? Женщина садится на своё место и спокойно начинает есть рис. Минхо поджимает губы, чтобы скрыть улыбку, и внимательно смотрит на Джисона. Джисон встречает взгляд Минхо, слегка смущаясь, но не отводит глаз. — Джисон-доно, ешьте, — подаёт знак Минхо, кивая на палочки. — Остынет же. Джисон сглатывает ком в горле и молча начинает есть. — Минхо-доно, вы так худы, — замечает тетя. — В вашем возрасте Хидэцугу-доно ел за троих. — Он много тренируется. Держит форму, — объясняет Кикуэ с улыбкой. — Он в отличной форме, мышц много. — Джисон-доно, а как поживает Иэсада-доно? — спрашивает тетя, глядя на него. Джисон поднимает взгляд, хватает палочками рис и отвечает спокойно: — Хорошо. Сейчас он находится в Эдо. Остался там, чтобы помогать жителям города. Она лишь мягко улыбается и возвращается к разговору с Кикуэ. Минхо не мог позволить себе проявлять свою любовь к Джисону открыто, особенно за столом. Только обмен взглядами. Но всё равно рука под столом осторожно тянется к руке Джисона, сжимая её. Джисон с набитой щекой риса опускает глаза на касание внизу и сразу поднимает и встречает взгляд Минхо, который улыбается глазами. Джисон подмигивает ему, пока никто не видит, и переплетает их пальцы под столом. По телу расползается тёплое, приятное чувство. Джисон, который никогда раньше не слышал подобных фраз от матери, впервые ощущает это — когда его называют сыном, когда рядом кто-то, кто по-настоящему его понимает и любит. Как сына. А не как сына другого даймё.

***

Их проводили до ворот, и они шли почти в полной тишине домой. Сзади на почтительном расстоянии следовали вассалы, не вмешиваясь в разговор и не нарушая их покой. — Я тосковал по жареным каштанам. Кикуэ-доно вкусно их готовит, — улыбается Джисон, бросая короткий взгляд на Минхо. — Да, — отвечает Минхо спокойно. Когда они почти дошли до ворот дома Чана, привычная тишина вдруг испарилась. Во дворе было неспокойно. Вассалы мешкались, переговаривались вполголоса, кто-то спешил через двор. Даймё переглянулись и без слов ускорили шаг, заходя внутрь. Чан разговаривал со своими родителями, напряжённо сжимая рукава чёрного кэйкоги. Рядом стоял встревоженный Хенджин. Лицо его было бледнее обычного. Увидев наследников, он поклонился и, получив немой кивок одобрения, что тот может подойти, быстро подошёл. — Минхо-доно… Минхо замечает в его глазах тревогу. — Что случилось? — В лесу обнаружено тело с вырезанным знаком полумесяца. Смерть наступила недавно. Джисон, услышав это, перестаёт улыбаться. Он молча отходит от Минхо и быстрым шагом направляется к семье Чана. Минхо хмурит брови. — Когда его нашли? — Незадолго до вашего возвращения. Мы ожидали вас для совета. Прошу, пройдёмте. Оставаться во дворе было недопустимо. Такие вопросы не решают под открытым небом. Они направились в дом родителей Чана. Слугам велели удалиться. Двери закрыли плотно. В доме остались только шестеро. Без свидетелей. Без лишних ушей. И с тяжёлыми мыслями. Такеши присел на стул, опираясь ладонями о колени, и начал без лишних вступлений: — Минхо-доно, они узнали, где вы находитесь. Однако навредить вам сейчас они не осмелятся, — он переводит взгляд на Джисона. — Но необходимо принять меры. Джисон складывает руки за спиной, медленно выдыхает, собираясь с мыслями. Спустя несколько секунд он молвит: — Нам нужно установить точное местонахождение изгоя. Есть основания полагать, что он скрывается неподалёку. Он не стал бы оставлять знак так далеко от нас. А потом… Такеши качает головой, уже понимая продолжение. — Мы не можем действовать опрометчиво. Без дозволения сёгуна это будет расценено иначе. Чан делает шаг вперёд, голос его звучит ровно: — Следует направить письмо сёгуну. Доказательства у нас имеются. Мы изложим всё и запросим право использовать войска для восстановления порядка. — молвит Минхо, складывая руки крест-накрест. В помещении повисает тишина. — Путь до Эдо и само рассмотрение займут немало времени… — тихо произносит Такеши. Минхо сидит неподвижно, взгляд его опущен к ногам. Он обдумывает не слова, а последствия, которые будут после своего решения. Затем поднимает глаза. — Мы сократим это время, — говорит он спокойно. — Два гонца отправятся в Эдо разными дорогами. В письме будет изложена угроза и доказательство измены. Его действия — посягательство на порядок и верность сёгуну. Печать должна быть получена без промедления. Он поставит её.  Он оглядывает всех и на мгновение задерживает взгляд на Джисоне. Будто ищет поддержку в нём. Тот мягко кивает. Поддерживая его решение.  Ёсико, стоящая рядом с мужем, спрашивает ровно: — Как вы намерены действовать далее? — К дому Хан будет направлен гонец с моим приказом. Войска приведут в готовность и начнут движение к границам Нара. Мы не имеем права выступать без дозволения, но обязаны быть готовы. Если разрешение не будет получено, они вернутся немедленно обратно в Эдо. Минхо замолкает, позволяя словам осесть на плечи тяжёлым грузом. Чан спустя несколько секунд молчания уверенно добавляет: — Я направлю людей для скрытого поиска изгоя. Нам нужно знать его местонахождение до получения печати. Когда дозволение будет получено, выступим без задержки. К тому времени силы Ли-доно и Хан-доно уже будут поблизости. — Верно, — подтверждает Минхо, переводя взгляд на родителей Чана. — Письмо должно быть составлено сейчас. От вашей руки, Чан-доно. — он переводит взгляд вновь на Чана. Такеши всё ещё поражён скоростью решения, но не спорит. Он полностью согласен. И хриплым голосом отвечает: — Если всё сложится благополучно, потребуется около двух недель. Возможно меньше — если гонцы не будут задерживаться. — Промедление нам не свойственно, — отвечает Минхо спокойно. Джисон смотрит на него и понимает: перед ним не просто наследник дома Ли, а человек, который умеет принимать решения так же быстро, как его отец. Он унаследовал всё. Ведь его обучал мудрый лидер. И Минхо таким же стал. Чан, получив позволение, поспешно поднимается наверх, чтобы принести всё необходимое для письма. В комнате остаётся напряжённая тишина ожидания, что будет дальше. Спустя пару минут Чан вернулся ко всем с листом бумаги, кистью и тушью.  Он сел за стол под взгляды всех и начал писать кратко: «Обращается Бан Чан. Докладываю: изгнанный даймё Яками Норои. Ранее предавший сёгуна, убил вновь человека в окрестностях Нары и вырезал клеймо полумесяца. Он же покушался на наследников домов Хан-доно и Ли-доно. Также устроил массовое кровопролитие в Эдо. И убил даймё Хидэцугу-доно. Прошу разрешить сбор войск для поимки и уничтожения преступника, дабы восстановить порядок.» Чан свернул бумагу и вместе с Хенджином удалился, чтобы отправить гонца в Эдо. Минхо всё ещё стоял и глубоко думал. — Полагаю, остается только ждать вести. — говорит Такеши и встаёт с места. Показывая что собрание окончено. Минхо кивнул и на выдохе сказал: — Нам стоило бы подготовить доспехи, — говорит Минхо и видит кивок со стороны отца Чана. Тот всё предоставит наследникам.  Минхо вышел из помещения, Джисон последовал за ним. Они вернулись в свой дом, где никто их не слышал.  Минхо зашёл и тяжело выдохнул облакачиваясь о стену. — Минхо, сёгун одобрит. У нас все выйдет. Сделай вдох и выдох, — говорит Джисон проходя внутрь тёплого дома. Он ставит катану к углу и проходит к скамье. — Я знаю, просто я очень зол на это всё, почему невинные люди погибают?  — Он мстит за все, что сделали наши ото-сан. И в этом страдают невинные люди. Мы уничтожим его, Минхо. Восстановим порядок и отомстим за всех. — Джисон встаёт и подходит к Минхо, который просто смотрел в одну точку. И явно чувствуя чувство вины. — Я чувствую вину за это все. — он вздыхает.  — Не вини себя там, где ты не виноват. Мы расплачиваемся за грехи ото-санов. Они тоже не виноваты, но действовали правильно. Мой ото-сан поступил неправильно, что помиловал врага. И это он должен себя винить, а не ты себя, слышишь? — он касается руками его щёк, заставляя посмотреть на себя. Минхо вздыхает и дает себе минуту слабости, просто прижимаясь к плечу напротив. Он не обнимает, а просто прижался.  Но Джисон его обнимает. Разделяя чувство вины вместе с ним.  Они ещё очень юны, чтобы тащить такой груз в одиночку. Поэтому тащат вместе. Им так проще.  — Я тебе клянусь, мы отомстим. Мы вырежем полумесяц у него на груди и убьём. — говорит уверенно Джисон и гладит его по пепельным волосам.  И Джисон говорил это серьёзно. Он вырежет полумесяц на груди изгоя.

***

После происшествия того дня минуло пару ночей. Чан подготовил своё войско и отдал все необходимые распоряжения. Когда прибудет письмо с печатью, люди должны быть готовы выступить без промедления. Отряды привели в порядок доспехи, проверили оружие. Охрана территории была увеличена. Люди Чана, которые обучены действовать скрытно, отправились на поиски логова изгоя. Всё происходило быстро и без лишнего шума. Все в стиле Чана.  — Минхо, ты не должен так волноваться. Возьми себя в руки, — говорит Джисон, сидя на футоне и держа в руках чашу с тёплым чаем. Пар плавно поднимался вверх к щекам Джисона, оставляя румянец.  Минхо сидит напротив, на другом футоне, и смотрит на него. Рядом с Джисоном ему спокойно. Но тревога за народ не отпускает. — Я не волнуюсь за наш план, — тихо говорит он. — Я волнуюсь о том, что мы можем не успеть. Что… нас настигнут быстрее, чем мы их. Джисон ставит чашу рядом и садится удобнее, глядя ему прямо в глаза. — Послушай. Что будет — то будет. Ты сам знаешь, всё редко идёт так, как задумано. Мы не можем удержать ход событий руками или катанами. На нас слишком многое обрушилось за короткий промежуток времени. И на тебя — особенно.  Он делает паузу, собираясь с мыслями, формулируя свою речь правильно.  — Хидэцугу-доно не строил иллюзий или точных планов на будущее. Он действовал по обстоятельствам. И принимал то, что изменить нельзя. Ты же пытаешься удержать то, что ещё не произошло. Хватит. Прекрати так делать.  Минхо молчит. Он просто слушает его. — Сейчас мы не можем ничего ускорить, — продолжает Джисон уже серьёзнее. — Печать не придёт быстрее от твоих тревожных мыслей. Нам остаётся только ждать. Готовиться к мести. И сохранять свои все возможные силы. Иначе тревога съест тебя раньше, чем враг подойдёт к границе. Уверен, что хочешь именно так? Он смотрит на него внимательно. Слишком внимательно. Почти прожигает его взглядом. Но в то же время взгляд мягкий. Теперь иначе не может на него смотреть.  Минхо вздыхает и ложится на футон, но не рассчитывает расстояние до подушки и слегка ударяется затылком о пол. — Уже даже не смотришь, куда ложишься, — тихо бурчит Джисон. Он отставляет чай и пересаживается ближе, аккуратно подкладывая подушку под его голову. — Мне нечего тебе сказать, — произносит Минхо глухо. — Меня это всё разрывает изнутри. Они убили наш народ. Уничтожили мой дом. Иногда мне хочется сжечь всё дотла. Я в отчаянии, Джисон. Я чувствую, что должен что-то сделать… но уже сделал всё, что мог. И осталось только ждать. Он переводит на него взгляд, будто ища в его взгляде ответы на свои вопросы.  Джисон мягко приподнимает свои уголки губ, улыбаясь. — Пока я рядом, тебе не нужно нести эту тяжёлую ношу одному. Не бери на себя всю вину и всю тяжесть. Это не только твоя ноша. Слышишь? Он проводит ладонью по его пепельным волосам, касается тёплой щеки. — Я рядом. И буду рядом. Не позволяй мыслям подчинить тебя. Ты сильнее, чем они. Я знаю это. Я вижу это. Минхо хочет возразить, но Джисон приподнимает подбородок и брови, словно без слов спрашивая: ты правда собираешься со мной спорить? Минхо закатывает и закрывает глаза.  Через мгновение Джисон ложится рядом и обнимает его, прижимая к себе, закрывая от мира, от тревог, от тревожного ожидания, которое давит сильнее чего-либо. И Минхо в его объятиях становится легче дышать. Джисон всегда так делал. С ним — спокойно.

***

Минула ещё одна ночь. Человек Чана, который пытался выйти на след изгоя, углубился в лес дальше. Там он наткнулся на нескольких самураев. Доспехи их изношены, взгляды ненормальные. Их стычка была очень короткой.  Самурай действовал со спокойным видом и без лишнего шума. Несколько кровавых тел остались на сырой земле. Одного он намеренно оставил в живых — раненого, с рассечённым плечом и пробитым боком от катаны. Тот истекал кровью, но рана не была смертельной. Проживёт от силы пару ночей. Пленника он связал и привёл к Чану. Они с ним пытались разговаривать. Но тот молчал. Его бросили в темницу под охраной. Решили допросить позже, когда он немного окрепнет. Возможно, он знал путь к логову изгоя. Ведь Чан был уверен, что тот ему служит. Но допрашивать уже было некого. Когда стража пришла смениться, пленник лежал на полу. Весь в собственной крови. Он, воспользовавшись тем, что его оставили без кляпа, прокусил собственный язык. Тот застрял глубоко в глотке. Он захлебнулся кровью, не издав ни крика. На каменном полу темницы осталась тёмная лужа. Чан лишь тяжело вдохнул, выслушав доклад самурая. На лице ни гнева, ни удивления. Только холодное понимание происходящего.  — Продолжать поиски, — коротко приказал он. Теперь стало ясно, что изгнанный даймё рядом. А значит, путь уже найден. И он действительно близко.

***

Прошла неделя и ещё несколько дней.

Армия Чана была полностью готова. Доспехи проверены, копья, катаны и танто наточены, лошади осёдланы. Самураи ждали лишь приказа своего господина. Войска Минхо и Джисона уже должны были быть на подходе к Наре. Крепость изгоя нашли на второй день после смерти пленного. Скрытую среди леса, за узкой тропой, которую легко было пропустить. Крепость была больших размеров. Но скрытая среди леса, небольших холмов и реки.  Джисон стоял во дворе в кэйкоги и считал. Он делал это каждое утро и каждый вечер. Считал, когда должны вернуться гонцы. Считал, сколько прошло с отправки письма. И он не ошибся. На закате он увидел, как двое всадников вбежали на территорию дома Чана. Лошади тяжело дышали, бока их были мокрыми от пота. Пенились.  Гонцы пытались отдышаться почти одновременно. Джисон быстро направился к ним. Минхо пошёл рядом. Края их кэйкоги и волосы колыхал прохладный ночной ветер. Один из гонцов, едва переведя дыхание, вытянул вперёд свиток с печатью и протянул его. Минхо внимательно всматривался в их лица. И увидел в глазах не только усталость. Там был страх. Что-то случилось в столице. — Чан-доно, — позвал Джисон, оглядываясь и ища его глазами. Чан подошёл быстро. Взглянул на письмо, развернул его. Короткая, едва заметная улыбка мелькнула на его лице — дозволение получено. Он сразу же передал свиток обратно и направился к войску, отдавая приказ готовиться к выступлению. Но гонец не отступил. — Джисон-сама, мы несём весть из Эдо, — произнёс он глухо, оставаясь возле коня. Минхо посмотрел на него настороженно. — Что произошло? — спросил Хан, поднимая взгляд на лошадь, а потом на гонца. Гонец тяжело сглотнул. Сердце его начало биться сильнее и учащённее.  — По приказу Минхо-сама мы направились к дому Хан. Иэсады-сама там не оказалось. Нам сообщили, что его захватили и увезли в плен за несколько дней до нашего прибытия в Эдо. Слова упали тяжело. И ветер усилился. Будто они разгневали не только Джисона, а и ветер. Глаза Джисона наполнились не просто удивлением — в них вспыхнуло что-то опасное. Он медленно повернул голову к Минхо. — Надо выдвигаться, — произнёс Минхо одними губами. Минхо почувствовал ярость Джисона почти физически. Он видел, как тот пытается держать себя в руках. Джисон обвёл взглядом двор. Поймал взгляд родителей Чана. Он коротко приказал гонцам увести лошадей и дать им отдых. Затем вместе с Минхо направился к старшим. Вокруг кипела сильная подготовка. Люди проверяли ремни, затягивали узлы, переговаривались, проверяли оружие.  Но Джисон настоял на разговоре без посторонних. К этому моменту вернулся Чан, сообщив, что войско готово к выступлению. Они вошли в главный дом и закрыли двери. Бумажный фонарь освещал помещение.  Внутри повисла тяжёлая, даже страшная тишина. Хенджин заметно съёжился, словно уже чувствовал приближение чего-то страшного.   Джисон прошёл вглубь помещения и тяжело, почти резко выдохнул. Минхо подошёл к нему, чтобы тому было спокойнее.  — Мы получили печать с дозволением, — говорит он коротко. Голос звучит ровно, но в нём слышится сталь. — И пришла весть: ото-сан захвачен. Его удерживают в плену. Мы должны выступать немедленно. Он старается говорить спокойно, но агрессия и раздражённость прорывается сквозь каждое слово. — Иэсада-доно… в плену? — медленно повторяет Такеши. Его пальцы сжимают край кимоно так, что ткань натягивается.  Отец переводит взгляд на Чана. — Мусуко, готовься. Немедленно. Джисон-доно, Минхо-доно и Хенджин-доно будут выданы доспехи. Всё необходимое. Прямо сейчас. Чан лишь коротко кивает. — Выдвигаемся без промедления, — добавляет Минхо, складывая руки за спиной. — Наши силы должны быть на подходе. Гонец встретит их и направит к крепости изгоя. Он обводит всех взглядом. Все одновременно кивают, соглашаясь. На Хенджине его взгляд задерживается дольше. Одним лишь взглядом он говорит, чтобы тот следовал за ним.  Хенджин кивает, выпрямляясь в спине. Все расходятся. Чан ведёт даймё и Хенджина в соседний дом — туда, где хранились его оружие и доспехи. Шаги четверых самураев были очень быстрыми.  — Хенджин-доно, вы должны всё время держаться рядом со мной, — говорит Минхо, не оборачиваясь на друга. Хенджин едва поспевает за их быстрым шагом.  — Как прикажете, — отвечает он почти запыхавшись.  Они входят в помещение, где уже приготовлены доспехи. Воздух становится другим. Перед боем всегда так. На Минхо надет полностью чёрный доспех. Всё тёмное, от шлема до последней пластины. Лак матовый, без яркого блеска. Шнуровка тоже чёрная, так что броня выглядит цельной, словно единое целое с его телом. Даже герб семьи Чана на груди выполнен в чёрном, едва выделяясь на слабом свете. Плечевые пластины широкие, тяжёлые — из-за них Минхо кажется крупнее, выше, строже. Всё сдержанно, ничего лишнего, никаких ярких цветов. Просто холодная броня, как и он сам. Который идёт мстить за свой народ и отца.  Джисон почти в идентичной броне, но с серыми оттенками, чуть мягче визуально, но не менее внушительно. Хенджин и Чан — с красными вставками. Броня тяжёлая, но они привыкли к ней; любой другой рухнул бы под её весом, не выдержав даже шага. У Минхо видны только глаза, как и у всех присутствующих. Крис потянулся к луку и колчану с янага-я, натягивая тетиву и проверяя стрелы. — Я буду стрелять только из своего юми, — говорит Минхо ровным, тихим голосом, — а янага-я нужно. Крис кивает и отдаёт ему янага-я. Джисон и Хенджин повторяют то же самое. Крис раздаёт стрелы ещё двум. Тишина давит. — План есть? — спрашивает Чан, слегка подпрыгивая от тяжести доспехов, непривычных после долгого перерыва. — Нет, — отвечает Минхо ровно, сдержанно, — Будем действовать по ситуации. Хенджин отходит к выходу и говорит: — Я подготовлю лошадей, — и быстро исчезает, оставляя за собой лёгкий стук сапог по полу. Джисон молча оценивает помещение, затем медленно двигается к выходу. Минхо следует за ним, осторожно ступая в тяжёлых доспехах, чувствуя каждое своё движение, каждую тяжесть стали на плечах. Нужно взять лук из дома и всё оружие, что они привезли из Эдо. — Джисон-доно, — догоняет его Минхо, и когда они заходят в дом, Джисон оглядывается на него. — Что? Нам нужно торопиться, — отвечает Джисон, голос резкий и даже грубый. — Сделай глубокий вдох. Паника сейчас ни к чему, — спокойно, ровно говорит Минхо, стараясь передать уверенность своему возлюбленному, хотя сам чувствует напряжение в груди. Джисон медленно осматривает его с ног до головы, кивает и уходит в свои покои, забирая всё необходимое. Он перепроверяет катану на боку, поводит пальцами по рукояти, фиксирует лук на спине. Стрелы закрепляет в яноне-цуцу на поясе, проверяя каждую. Минхо стремительно идёт в свои покои, закрепляет оружие точно так же. Он вынимает катану из ножен на поясе и останавливается на мгновение. Там, на рукояти, маленькая гравировка герба его дома. Он проводит по ней пальцем, в память возвращается лицо отца, его стальной голос. Минхо вздыхает и быстро прячет катану обратно. Лук зафиксирован прочно, стрелы на месте, доспехи тяжело обнимают тело, но он чувствует себя так намного сильнее и, скорее, окончательно готовым. Он встаёт, чуть непривычно от тяжести доспехов, делает пару осторожных шагов, и в проёме двери видит Джисона. Его глаза — острые, внимательные, как тёмные омуты. Минхо подходит к нему, плечо к плечу. — Нам пора, — говорит он тихо. — Да, — отвечает Джисон. Они двинулись на выход. И Минхо впервые за долгое время почувствовал сильное беспокойство. Сердце давит тревогой, будто кто-то сегодня может не вернуться. Или это просто он накручивает себя. Но он очень хочет надеяться, что просто накручивает. Он не переживет, если кто-то не вернется. Они двинулись к Чану и Хенджину, которые уже ждали их вместе неподалеку от армии. Лошади стояли ровными рядами, фыркали, били копытами о землю. Воздух был пропитан напряжением и запахом ожидания ада. Возле Хенджина стояли их кони. Цукикаде фыркнул, когда увидел Минхо, мотнул головой. Он недоволен.  — Цукикаде, успокойся, — тихо сказал Минхо, подходя ближе и проводя рукой по его морде. Конь дёрнулся, но притих. — Будь осторожен сегодня, — добавил он уже тише, почти даже для себя, и одним уверенным движением вскочил в седло. Он взял в руки поводья и немного натянул. Джисон запрыгнул на своего коня следом. Хенджин — тоже. Чан, который уже сидел в седле, дернул поводья и выехал вперёд, к строю. Он остановился перед большим рядом своего войска. Их было много. Почти за пределами двухсот самураев. Все на конях, в доспехах, собранные, молчаливые. Ни лишнего звука, ни шёпота не издавали. Только тихий ветер проходил по строю, колыхая гриву лошадей.  Чан обернулся на наследников. Минхо встретил его строгим, напряжённым взглядом. Пора выдвигаться. — Слушайте меня внимательно! — громкий и звонкий голос Чана прорезал воздух. Он оглядывает своё войско. — Строй не ломать. Самовольно не двигаться. Лучники ждут только сигнала. Все идут за мной. Нарушите приказ — будете наказаны. Минхо бросил взгляд на Джисона. Тот смотрел на армию, но будто сквозь неё. Он пытался собраться. До сих пор не мог поверить, что его отца взяли в плен. В голове не укладывалось. Почему войска Хана не удержали защиту, если они всегда справлялись? Что снова произошло в Эдо? — Мы пойдём другим путём, — продолжал Чан. — Дорога длиннее, но удобнее. Так будет проще подобраться незаметно. Затем разделимся. Наступление — с разных сторон. Всем ясно? Слышится стройный, короткий ответ от самураев.  Минхо почувствовал, как под ним напрягся Цукикаде. Мышцы под чёрной кожей дрогнули. Он наклонился чуть ближе к гриве, провёл ладонью по ней. — Сегодня будет страшно, — прошептал он. — Но мы вернёмся целыми. Слышишь? Мы отомстим. За ото-сан. За народ. За всех…нас. Конь тихо фыркнул. — Если скажу бежать — ты бежишь. Без упрямства. Без своих выходок. Цукикаде недовольно дёрнул ухом. Но подчинился. У него действительно не было выбора. Минхо почувствовал, как ветер начал дуть на него. Минхо почувствовал присутствие своего отца. А его здесь не было. Он тяжело вздохнул.  — Будьте внимательны, самураи, — последнее, что говорит Чан, прежде чем двинуться по направлению другого холма. Его голос звучал твёрдо и громко. Такого Чана они видят впервые.  Наследники и Хенджин последовали на одной линии с ним, выравниваясь по обе стороны. Все шли в полной тишине. Слышно было только, как копыта ударяются о землю и тихо звенят доспехи при каждом движении. Никто не переговаривался. — Минхо-доно, — окликнул Чан, — Ваша армия должна быть уже на подходе? — Да, они должны уже прибыть. Благодарю, что мы движемся именно туда, чтобы они к нам подвязались, — говорит Минхо. Он смотрит вперёд, стараясь разглядеть хоть что-то. Когда они выходят ближе к полю через больше чем десять минут пути, он наконец видит свою армию вдалеке. Все останавливаются. Чан поднимает руку, показывая своей армии, что всё нормально и причин для тревоги нет. Минхо и Джисон выходят вперёд, отдаляясь от строя. И сразу замечают, что что-то не так. Армия прибыла в небольшом количестве. Сотня максимум. Они рассчитывали на большее. Намного большее. Минхо медленно осматривает ряды, считая почти автоматически. — В Эдо точно что-то случилось, — говорит Минхо, смотря на свою армию, которая виднеется вдали. — Мне это не нравится, — говорит Джисон. Он хмурится, но быстро берёт себя в руки. — Уже не имеет значения. Мы сегодня со всем покончим, — последнее, что говорит Джисон, прежде чем сказать Чану, чтобы они шли навстречу.

***

Шли они уже несколько километров точно. Через густой лес. Ветки задевали доспехи, под копытами хрустели сухие ветки и хвоя. Воздух становился прохладнее, сырее, пахло сильно рекой. Минхо чувствовал, как усиливался ветер. Он будто направлял его. Будто вёл к врагу. Холодный поток бил в глаза, развевал шнуровку доспехов. «Он будет нашим ветром, он будет направлять тебя ветром», — вспомнил он слова своей матери по поводу отца. Минхо сжал зубы до скрипа, когда вдали, за высокой елью, он увидел деревянный мост. Старый, но крепкий. Он вёл через реку. Вода шумела под ним, течение было быстрое. Он поднял руку вверх. Джисон остановился первым. И взглянул на него мимолётно, сразу поняв, что что-то впереди. Остальные замерли следом. Минхо оборачивается на Криса. — Мы прибыли. Этот мост, предполагаю, ведёт к изгою. Думаю, там нужно ещё пройти недалеко к лагерю изгоя. Нам нужно разделиться, — оповещает Минхо. Минхо смотрит на своё с Джисоном войско. Оценивает количество, расстояние до моста, деревья по сторонам. А затем возвращает взгляд на Джисона, кивая на себя. — Минхо-доно, каков наш план? Мы разделимся и что делать дальше? — спрашивает Чан, останавливая его своим голосом. Минхо смотрит на него прямо и молчит. Думает. — План? Убить. Вот какой у нас план. Вы обходите с другой стороны к их лагерю. И начинаете наступление. Напоминаю, что лагерь большой. И стрела может прилететь в вашу спину в любой удобный для них момент, — оглашает он достаточно громко, но так, чтобы только войско слышало. Чан колеблется. Осматривает лес вокруг, мост, реку. Поджимает губы и кивает. Он дёргает поводья в другую сторону. Хенджин двинулся за наследниками. Чан пошёл один со своим войском. Хенджин на мгновение взглянул в спину возлюбленного. Очень хотел поехать за ним. Остаться рядом. Идти рядом.  Но не мог. Не имел права. Он не служит Чану.  Он поджал губы и двинулся дальше за наследниками. Войско разделилось. Лес снова стал тихим. Они двигались вдоль реки. Течение шумело рядом, вода сильно билась о камни из-за ветра. Минхо уже насчитал три моста, пока они двигались вперёд. Все деревянные. Разной ширины. Некоторые выглядели новыми. А некоторые почти обваленными. Но ещё держались. — Лагерь большой, — замечает Минхо, осматривая противоположный берег. — Больше, чем мы предполагали. И больше, чем говорил самурай Чана-доно. Он внимательно смотрит вперёд, пытаясь оценить масштаб. — Да, я вижу, — говорит Джисон и сжимает сильнее поводья в руках. Его взгляд стал ещё тяжелее. По ту сторону реки уже виднелись конструкции. Заборы. Дым от костров.  — Он находится приблизительно в середине лагеря. Нам будет сложно подобраться туда, — говорит Минхо и смотрит на Джисона, а затем переводит взгляд на реку, оценивая расстояние вновь. — Доберёмся, — серьёзно говорит Джисон и дёргает поводья, чтобы конь шёл быстрее. Минхо резко останавливает своего коня. — Стоп, — говорит он твёрдо. Все сзади остановились и насторожились.  Немного по другую сторону перед ними показался забор. Высокий, деревянный. Это было начало лагеря. Он находился через реку. Они дошли. И оказались почти у главного моста. Минхо внимательно осматривает территорию. Он спрыгивает с коня. — Что вы делаете, Минхо-доно? — спрашивает Хенджин и тоже спрыгивает. Это же повторяет Джисон, не сводя взгляда с лагеря. Он ступали по мягкой траве медленно. Будто она могла привлечь внимание противников, если неправильно наступить.  Минхо достаёт катану из ножен и подходит к большому дереву. Прислоняется к стволу и всматривается через реку. Он видит, как по ту сторону ходят враги. Самураи. Кто-то точит катану. Кто-то переговаривается друг с другом. Несколько человек стоят на страже у ворот. Движение постоянное. Минхо уже думал десятый план в голове. Как лучше стоит подобраться к врагу, чтобы не лечь прямо у ворот.  — Коням опасно туда идти, — восклицает Минхо тихо, но уверенно. Джисон оставляет своего коня. И подходит ближе к Минхо. Половина войска решила двигаться без коня. Остальная половина осталась верхом. Верхом легче убивать. И конь задействован в усилении ударов. С высоты проще рубить. Проще давить. Проще пробивать головы. По приказу Джисона другая часть войска, которая решила двигаться на конях, двинулось к другому мосту. Чтобы окружить лагерь. Чтобы не дать никому уйти. Чтобы уничтожить.  Наследники мечутся между деревьев, двигаются быстро и почти бесшумно. Ветки цепляются за доспехи, под ногами хрустит земля. Хенджин едва поспевает за ними.  И тут Минхо резко делает два шага в сторону, потому что замечает боковым зрением противника. Самурай выныривает из-за ствола, слишком поздно понимая, что его заметили. Тот не успел и слова произнести, как Минхо вскрыл ему горло катаной. Кровь брызнула на кору дерева. Тело рухнуло почти без звука. Джисон увидел ещё нескольких впереди. Двое двигались вдоль реки, ещё один стоял ближе к мосту. И теперь он сразу понял. Мосты намного сильнее охраняемы. А главных моста два. Оба охраняются. Джисон сжал зубы и прошёл между деревьями, делая резкое движение катаной. Он вонзил её в шею противника насквозь. Лезвие прошло чисто. Сломало трахею.  Тело осело к его ногам. Минхо увидел, что их становится всё больше и больше. Из леса выходили новые силуэты. Враги подтягивались со стороны лагеря. Войско наследников двинулось вперёд для атаки. Уже без скрытности. С громкими криками и звоном металла. Джисон и Минхо двигались почти рядом друг с другом. Почти спина к спине. Они были почти как одно целое. Один закрывает — второй рубит и убивает. Слышались вопли войска изгоя. Как они кричали от боли, когда им распороли то руку, то живот. Кто-то падал в грязь. Кто-то пытался отползти. Половина из них была вовсе без нужной защиты на теле. Некоторые даже без шлемов.  — Джисон-доно, сзади! — кричит Минхо, когда понимает, что не успеет убрать противника. Джисон резко разворачивается и одним движением катаны распарывает грудь плохого самурая. Лезвие проходит глубоко. Тот кричит от боли, кровь сочится из его тела, как океан, и он падает замертво. Минхо резко снимает с себя защитный шлем. Из-за него плохо видно. Металл ограничивает обзор, давит на виски. Он никогда не любил защиту на голову. Особенно такую. — Вы что творите? — кричит Джисон, когда они прячутся за деревом, чтобы перевести дыхание. — Обзор… плохой, — отвечает он, пытаясь отдышаться. Грудь тяжело поднимается под доспехом. — Ради вашей безопасности… защитите голову, — настаивает Джисон. Его голос звучит жёстко. Минхо прерывисто дышит, но надевает обратно. Поправляет крепления, сжимает зубы до боли.  Кровь в жилах наследников закипает от ярости.  Они смотрят друг на друга и быстро кивают. Джисон немного бежит в сторону главного моста и с прыжка отталкивается от дерева. Подлетает и разрезает шею чужому самураю, который уже занёс катану на воина Джисона. Минхо оборачивается и видит много мёртвых тел. Много крови. Земля уже тёмная и скользкая. И он видит, что его войско уменьшилось на процентов двадцать, если не больше. Очень много напало со спины. Слишком много. Он сжимает рукоять катаны от злости. Минхо кричит войску наступать на главный мост. Голос хриплый, но громкий и яростный. Джисон бежит за ним на главный мост. Не отстаёт ни на шаг. Хенджин поспевает за ними. Он был весь в чужой крови. Они резко останавливаются на середине длинного моста, когда видят, как ворота открываются и там показываются враги. Доски под ногами дрожат. Минхо поднимает голову чуть выше и видит, как лагерь уже в огне. Крыши пылают. Дым поднимается в небо. Войско Чана уже наступило со стороны. В лагере царит полный хаос. Но он слишком большой, чтобы сгореть быстро. Минхо сжимает рукоять катаны сильнее и машет рукой своему войску, чтобы наступали дальше. А Джисон, Хенджин и Минхо бегут за ними, но когда добегают до конца моста, поворачивают в другую сторону. Они бегут вдоль забора. Быстро. Почти не глядя назад, не думая о лишнем. Они добегают до выступа, который до жестокого кровопролития заметили наследники. Добегают и с прыжка хватаются за края забора. Дерево шершавое, ладони скользят от крови. Джисон мешкается секунду, но почти с лёгкостью забирается на выступ на заборе. Хенджин забирается вторым, цепляясь за перекладину. Минхо сложнее. Его рука и в этот раз подводит до раздражения. Правая из-за травмы намного слабее, чем левая. Пальцы соскальзывают, и она дрожит. Джисон хватает его за плечи и помогает забраться. Тянет резко и быстро.  Минхо забирается с его помощью, и они спрыгивают по ту сторону. Они оказываются позади нагая. Слышатся громкие стоны и крики. Слышится резня. Слышится, как сталкиваются катаны. Как выстреливают стрелы. Наследники и Хенджин немного нагибаются и идут вдоль нагая, держась ближе к стене. Пытаясь быть в тени.  Они видят нескольких врагов. Те заняты боем и не замечают их. А затем они выбегают со звоном катан. И, смотря в глаза, начинают убивать. Начинают мстить за все. Враги явно не ожидали, что на них нападут вот так. Лицом к лицу. — Нужно узнать, где находится ото-сан, — молвит Джисон, когда они вновь бегут вперёд и прячутся за нагая. Вокруг много дыма. Запах гари режет нос. — В таких лагерях есть места, где Иэсаду-доно могут держать, — говорит Хенджин и сжимает сильнее свой меч. Его взгляд бегает по зданиям вокруг. Он пытается понять, где мог находиться Иэсада. — Хенджин-доно, как только мы найдём Иэсаду-доно, вы увозите его отсюда, вы меня услышали? — проговаривает Минхо и осматривает небо, которое заливается красными оттенками. Он слышит треск древесины от огня. Слышит, как рушится крыша где-то впереди. Как горит забор. Лагерь построен очень правильно и логично. Он окружён водой. И огонь не переходит на лес. — Буду действовать быстро, — очень быстро говорит Хенджин, потому что они снова начинают бежать. Минхо тянется за луком. Почти не глядя натягивает тетиву и выстреливает в соперника, который уже целился в них. Стрела пронзает его сердце насквозь. Он падает назад, роняя оружие. Джисон спустя несколько минут замечает, что на голове возлюбленного нет защиты. Его пепельные волосы развеваются от ветра. — Где ваш… — Не важно! — кричит Минхо, перебивая его, когда они добегают до небольшой конюшни. Лошади внутри бьют копытами и ржут от страха. Огонь уже подбирается ближе. Они очень тяжело дышат. Вокруг настоящий ад. Они видят необычную крепость вдали. Небольшое, но укреплённое здание. И, по предположению Хенджина, именно там могли находиться пленные. Обычно в таких лагерях там всех и держат.  — Там, — тихо говорит Хенджин, кивая вперёд. Они двигаются тихо. Почти крадутся. Как волки, когда увидели свою добычу. Держатся ближе к стенам. Прислушиваются к каждому шороху. К каждому крику.  Они идут по той части лагеря, где войска изгоя почти не было. Основные силы были совсем в другом месте. Отбивались у главных ворот. Там сейчас самый сильный шум. Самый настоящий ад.  Здесь же оставалась только напряжённая тишина. Когда они добегают почти вплотную к крепости, о спину Минхо резко ударяется катана. Удар сильный. Глухой звук металла о броню.  Он был в хорошей броне, поэтому лезвие не пробило её. Но сам удар заставил Минхо пошатнуться вперёд и почувствовать сильную боль в спине. Воздух резко выбило из лёгких. Он резко разворачивается. И без колебаний вонзает катану в рёбра самурая. Глубоко. Почти пробивая насквозь. Тот хрипит и оседает на колени. Минхо вынимает из него катану.  Джисон видит, как на них выпрыгивает ещё несколько самураев в изношенной броне. Видно, что их броня местами треснула. И видно, что ей много лет и она не менялась.  Их взгляды агрессивные. Почти бешеные. С криками они бросаются на них. Джисон делает шаг назад и делает замах катаной. Минхо отбивает первый удар. Джисон идёт вперёд, рубит по диагонали. Хенджин прикрывает сбоку ценой жизни.  Не проходит и минуты, как они все лежат на грязной земле, истекая кровью. Наследники тяжело дышат. Минхо морщится от сильной боли в спине. Хенджин запыхался. Он чувствовал невыносимую боль в теле. Его очень сильно ударили катаной о броню на плече. Металл смялся внутрь. Но он держится.  Джисон поднимает взгляд и видит своего отца, который сидел за решёткой внутри крепости. Сгорбленный. Ослабленный. Он добегает до него. — Ото-сан! — кричит Джисон, смотря на отца, который был весь в крови. Лицо в крови. Одежда порвана. Видимо, его сильно избивали.  Пытали.  — Мусуко?.. — Иэсада будто не верит своим ушам. Он медленно открывает глаза. Пытается сфокусироваться. Еле-еле поднимается на ноги, держась за прутья. У него почти нет сил. Старик, думал, что он умрёт. И был бы только рад. Он сам виноват во всем.  Джисон быстро осматривает небольшой домик, где был заперт его отец. Была только решётка и грубый деревянный замок. Ничего больше, чтобы можно было сломать и освободить родителя. Затем он с ноги выбивает замок. Удар очень сильный. Замок поддаётся с первого раза и падает на землю. Он распахивает металлическую решётчатую дверь и хватает отца под руку, помогая удержаться на ногах. Минхо тут же кидается к нему, помогая удержать Иэсаду с другой стороны, чтобы тот не упал. — Хенджин-доно, вы идёте по другому пути, — говорит Минхо после того, как быстро осматривает всё вокруг. Проверяет, нет ли засады. — Не оборачиваясь назад, вывозите его к дому Чана. К лекарю. Хенджин кивает сразу. Без лишних вопросов. Без задней мысли. Минхо отходит в сторону, чтобы Хенджин подхватил отца Джисона под руку. Иэсада почти не держится. Его ноги подкашиваются. Они двигаются к поломанному забору рядом.  Иэсада еле-еле держится на ногах. Он тяжело дышит. Его лицо бледное как лист бумаги. Он даже слова не может произнести. — Мусуко… он находится в центральном… — хрипло говорит он и чувствует, как в глазах темнеет, и отключается, повисая на руках сына и Хенджина. Джисона переполняет злость и одновременно испуг. Он сжимает зубы так сильно, что сводит челюсть. Когда они оказываются за забором, ближе к другому мосту, который не считается центральным и где сейчас нет врагов, Хенджин громко свистит. Спустя минуту слышится быстрый топот копыт.  Конь Хенджина подбегает к нему, взволнованный, с запахом крови и огня, но послушный. И готовый выполнять любой приказ хозяина. Они аккуратно, но быстро затаскивают Иэсаду на коня. Джисон придерживает его со стороны, чтобы тот не соскользнул на землю. Хенджин запрыгивает сверху следом. Минхо берёт веревку, которая висела на седле коня и обматывает туго торс Хенджина и отца Джисона. Проходит мгновение и Минхо лишь машет рукой, чтобы тот убирался отсюда как можно скорее. Хенджин кивает. И резко дёргает поводья. Конь с ржанием рвётся с места, унося их прочь от горящего лагеря. Он быстро исчезает за деревьями. Джисон резко оборачивается назад и сразу замечает лучника, который уже натянул тетиву, намереваясь поразить их в спину. Он резко толкает Минхо в сторону, почти сталкиваясь с ним грудью, и чуть не падает на него. Стрела пронзает воздух со свистом, летит в реку и с глухим всплеском падает в воду. Хан мгновенно вскакивает с земли. Пока лучник пытается натянуть тетиву снова, Джисон уже вытягивает лук со спины. Натягивает тетиву до предела. Стрела выпускается — летит прямо в череп противника. Лучник, держащий лук, падает назад, безжизненно оседая на грязную землю. Минхо встаёт и подбегает к Джисону. Джисон прижимает его к забору, сам спиной упирается в дерево, пытаясь отдышаться. Сердце бьётся так быстро, что будто сейчас выскочит из груди, мышцы напряжены до предела, а руки слегка дрожат от такой неожиданности. Он переводит взгляд на Минхо, видит его мокрые пепельные волосы, прилипшие ко лбу. Джисон снимает свой шлем, ставит его к ногам и ладонью проводит по волосам младшего, как будто проверяя или убеждаясь, что он цел. — Джисон, ты чего? Нам нужно идти, пока не сбежал изгой, — тихо, но напряжённо говорит Минхо. — Знаю, — отвечает Джисон. — Будь осторожен. Минхо мягко улыбается, чувство облегчения расползается по плечам. Отец Джисона спасён, осталось завершить начатое. Джисон же прячет свою сильную нервозность за лёгкой улыбкой, крепко сжимая плечо Минхо. Они стоят рядом, плечо к плечу, готовые двигаться дальше. Джисон оглядывается по сторонам, проверяя каждый угол, и вновь крепко закрепляет лук на спине. Катану сжимает сильнее, ощущая вес стали в руке, напряжение в мышцах.  — Джисон, — резко окликает его Минхо, когда они только хотели двинуться вперёд. — Что?  — Как мы вернемся домой, приготовь мне соба, ты вкусно готовишь, — говорит Минхо, глядя на него с лёгкой улыбкой, но глазами, полными теплоты. Джисон переводит взгляд на него, он смотрит своими влюблёнными глазами в такие же напротив.  — Не о том думаешь. Пепельный, — ухмыльнулся Джисон. Минхо закатил глаза и тихо усмехнулся, едва заметно, и одновременно с Джисоном вздохнули, как перед прыжком с холма. Пора выдвигаться. Пора отомстить за Хидэцугу. Отомстить за народ и за все страдания.  Они вбегают обратно за забор, быстро скользя между бочками и нагаи. И череда событий, которую они видят, заставляет их потерять друг друга. На них мгновенно нападают. Минхо чувствует дрожь в руке, но держит катану уверенно, сжимая зубы до скрипа, и отбиваясь с хладнокровием в глазах.  — Вы умом не блещете, раз находитесь тут одни, — гадко улыбается противник, но глаза выдают явный страх. Ведь знает, чей это сын перед ним стоит.  — Вы тоже, раз решили пойти против меня, — резко отвечает Минхо, делает поворот, обходит его настолько быстро, что тот не успевает уловить движение. А потом тьма. Голова падает с плеч. Минхо держит катану в воздухе выше своей головы, пронзая взглядом тело и отрезанную голову. Сердце колотится очень быстро, кровь в жилах пульсирует. Он поднимает голову вверх. И видит главную крепость, возвышающуюся на фоне зарева, её тяжёлые стены словно давят на землю.  И слышит тишину вокруг. И нарушаемую лишь редким шорохом ветра и хрустом дерева от огня.    Он опускает катану, ощущая холод металла под подушечками пальцев, и чувствует резкий удар ветра в спину, который развевает пепельные волосы и будто указывает путь. Будто настаивает, чтобы он туда двинулся.  Минхо весь в крови. От стоп до самой макушки. Он вновь ощущает тяжесть доспехов на себе, которая давит на плечи, грудь. И тяжёлыми шагами он движется к крепости. Каждый шаг отдаёт болью в теле. Его взгляд напряжён, глаза полны решимости и усталости одновременно. Он очень тяжело дышит. Он почти доходит до небольших ворот крепости. И вокруг лишь тишина. Виднеются мёртвые тела — своих воинов и врагов. Все покрыты кровью. Все мертвы. Он очень громко кричит: — Яками Нарои! — голос разлетается по территории, заглушает треск древесины. Минхо стоит, ожидая, и в его зрачках отражается ужас, хаос вокруг, кровь, смятение. И он видит, как медленно открываются тяжёлые небольшие ворота главной крепости. Перед ним появляется большая фигура. Выше его на голову, шире во всей массе. Броня делает его ещё внушительнее, грознее, словно сама стена ожила.  — Я Ли Минхо. — кричит Минхо, с силой вытирая катану о собственную чёрную броню. Он наблюдает, как тот медленно делает несколько шагов к нему. Они стоят на расстоянии пятнадцати метров, оценивая друг друга. — Я — мусуко Ли Хидэцугу. Мудрого лидера. Которого вы безжалостно убили из мести. Нарои улыбается. По-настоящему сумасшедше. И медленно, преднамеренно достаёт катану из ножен. — Убил твоего ото-сан не я. — говорит он, с жёсткой усмешкой. — А ты. Ты сам его убил, Ли Минхо. Я следил за тобой. — Не говорите глупостей! — кричит Минхо, сжимая катану, пытаясь подавить дрожь в пальцах, ярость разъедает грудную клетку. — Хидэцугу убил мою семью. — Вы предали сёгуна. Вонзили катану в спины наших домов. Убили сотни наших воинов. — голос Минхо резкий, словно удар по металлу. Он сейчас взорвётся от злости.  Тот делает ещё несколько шагов, приближаясь. Они теперь на расстоянии семи метров. Ветер развевает кровавые волосы Минхо. — Можно было и помиловать. Все мы не без греха, — усмехается Нарои, останавливаясь на мгновение, чтобы оценить Минхо с ног до головы. Минхо чувствует, как ярость закипает внутри груди, каждое слово врага словно удар катаны по сердцу. — Минхо, — улыбается Нарои, — ты правда думаешь, что одолеешь меня? Вот именно меня? — Будь это не так, я бы не стоял здесь один, — отвечает Минхо, взглядом прожигая врага. — Ты очень уверен в себе. Как твоя рука? Не болит? — спрашивает Нарои, напоминая о том инциденте на холме. — Не беспокойтесь о моём здоровье. Оно будет посильнее вашего. — отвечает Минхо, слегка приподнимая брови и улыбаясь сквозь собственное напряжение. — Я закопаю твоё тело рядом с телом твоего ото-сан. Я закопаю каждого из вас. — Первым будет закопано ваше тело. — резко бросает Минхо и без колебаний бросается вперёд, делая широкое круговое движение катаной. Нарои с визгом отступает, едва успевая, стараясь не попасть под удар. Минхо легко отбивает его выпад, но катану приходится держать обеими руками — иначе сам окажется в земле закопанным первым. Внезапно Нарои оступается, теряет равновесие и падает на землю после подножки Минхо. Минхо замахивается катаной на шею врага. Нарои отбивает, и ногой ударяет Минхо в бедро. Он падает, перекатывается, мгновенно встаёт и снова бросается в атаку. Нарои попадает катаной по броне Минхо, ударяясь о плечо. Но броня держит, не пропуская лезвие. Минхо чувствует резкую боль, но она лишь слегка сбивает его. Он теряет на мгновение бдительность, и чужая катана пролетает так близко, что он проносится у горла. Ветер вновь подул.  Минхо принимает решение сделать крайне опасный приём. Он понимает, что может не выдержать сильного приёма, учитывая, что он в тяжёлой броне, но другого выхода у него нет. По-другому он не сможет одолеть противника, не сломавшись сам. Он перекатывается, тяжело вздыхая, встаёт, отталкивается от старой дряхлой бочки и подлетает. Нарои поднимает глаза и видит Минхо прямо над собой. Минхо перелетает через него и вонзает катану между бронёй, пронзая тело насквозь. Лезвие пронзает рёбра, не оставляя шанса на жизнь. Катана Нарои падает на землю, с звонким звуком удара о камни. Нарои хватается за руку Минхо, ощущая настоящее поражение, пытается что-то сделать, но сила младшего теперь сильнее. Он почти оседает на колени, но катана Минхо удерживает его, не давая упасть полностью. Ветер усиливается, раздувая пепельные волосы Минхо. Нарои поднимает взгляд на Минхо, глаза полны злобы и боли, и плюёт кровью прямо в лицо наследника. Минхо жмурит глаза, ощущая влажный, неприятный запах железа, но сразу открывает их, видя дерзкую усмешку на губах врага. — Ты же мусуко своего ото-сан. Тоже проливаешь кровь, — шепчет Нарои с презрением, стараясь запугать юнца. — Он действовал по закону. Спасал людей от вас, — холодно отвечает Минхо, не отводя глаз, держит катану крепко, ощущая, как она дрожит в руках, но не отпускает. Характер не позволяет.  — Ты пожалеешь об этом, Минхо… — последние слова Нарои звучат сквозь хрип, перед тем как глаза закрываются навсегда. Минхо вынимает катану, и тот падает ему в ноги. Минхо стоит над телом, тяжело дыша, грудь поднимается и опускается от усталости. Ветер усилился, обдувая их тела, словно поздравляя с победой, но и оставаясь напоминанием о цене, которую пришлось заплатить.  Минхо поднимает взгляд к небу, делает глубокий вдох и выдыхает, чувствуя облегчение. Всё закончилось, или, по крайней мере, должно было закончиться. Он оборачивается и мгновенно замечает лучника, целящегося прямо в него. Минхо замирает на месте, словно прирос к земле. Лучник отпускает тетиву. В этот миг перед глазами Минхо появляется Джисон. Стрела пронзает его бок насквозь. Джисон от удара делает шаг вперёд, чуть согнув колени, и крепко сжимает свою катану в руке. Глаза Минхо расширяются от шока, сердце начинает биться с бешеной скоростью. Он видит, как Джисон падает на колени, затем тяжело как камень лицом в землю. Собрав все силы, Минхо отмирает, выхватывает лук из-за спины и натягивает тетиву. Он выстреливает в врага, стрела летит прямо в лучника и убивает его мгновенно. Минхо чувствует, как тело начинает дрожать, подчиняясь ужасу и страху, которые охватили его целиком. Лук падает из его рук.  Он больно падает на колени перед Джисоном, руками осторожно ломает торчащую стрелу из его спины и выбрасывает её в сторону. Переворачивает Джисона на спину и видит безжизненное тело, бледное.  Сердце Минхо сжимается, внутри поднимается тошнота. В глазах мелькают слёзы, но он сдерживается, глядя на Джисона и ощущая, как кровь стынет в жилах. — Нет… — тихо шепчет он, касаясь дрожащими руками щек Джисона. — Джисон… нет. Нет… нет… Он чувствует бессилие, будто весь мир сжал его в кулак, лишив всех сил. Горло сдавливает настолько сильно, что он задыхается.  — Джисон… открой глаза… ты не можешь уйти от меня… — шепчет умоляет Минхо. Он пытается поднять Джисона, но тело старшего остаётся неподвижным, будто прилипло к земле. Силы покидают Минхо, но он не отступает. Он себе не простит, если отступит. Минхо быстро срывает повязку с волос и туго обматывает вокруг раны, пытаясь остановить кровотечение. Джисон медленно открывает глаза, его ресницы мелко дрожат. Он чувствует холод, который пронзает всё тело.  — Холодно… — мямлит Джисон, видя губы Минхо, которые шевелятся, но слова он не слышит. — Ты… — Ты истекаешь кровью… — пытается объяснить Минхо, но голос дрожит. — Ты мне нужен… так сильно нужен… — шепчет Джисон, всё ещё не слыша его. — Уходи… тебя могут… убить… ты меня не спасёшь… Минхо укусил внутреннюю часть щеки до крови. — Джисон, ты будешь жить, я… вставай… — Ли встаёт сзади и с усилием поднимает, поддерживая его за плечи. Джисон не может стоять. Совсем. Тело отказывается слушаться. Минхо чувствует что-то солёное на губах, и сердце сжимается. Минхо даже не хочет думать, что это может быть. Он подхватывает Джисона под плечи, но собственные силы почти кончились. Тело дрожит от усталости. Минхо отчаянно свистит. Свист отдается тихо. Но он надеется. Надеется, что конь услышит его. Он аккуратно сажает Джисона на землю, облокачивая о бочку, не давая закрывать глаза. Минхо постоянно смотрит вокруг, глаза выискивают хоть одного из своих, хоть след, хоть маленькую тень. Но вокруг только дым, огонь и ужасная тишина после ужаса. — Джисон, — возвращает Минхо взгляд на него. Джисон открывает глаза вновь. Они слезятся, блестят от боли, от сильной усталости, от собственного бессилия. Его взгляд потерян. — Дыши. Пожалуйста… единственное, что я прошу… дыши… — голос Минхо дрожит от страха, который усиливается. Он не может ему помочь.  Не может.  Минхо слышит стук копыт. Цукикаде подбегает к ним, и громкое фырканье разносится по территории. Животные всегда всё понимают. Чувствуют страх. Чувствуют опасность. Чувствуют даже любовь.  Конь не делает ничего лишнего. Он ложится на землю, спокойно показывая, чтобы Минхо положил Джисона на него. Минхо мешкается на мгновение, но затем со всей силой, которая у него осталась, поднимает Джисона. Кажется, что тело старшего стало ещё тяжелее. Он укладывает его на седло. Броня давит, вес её невыносим. Цукикаде встаёт. Сначала немного шатается, колеблется, но затем выпрямляется, гордо держит голову. Минхо видит уверенность животного. Это заставляет немного успокоиться. Немного. Минхо сам запрыгивает на седло. Практически не держась за поводья, не говоря ни слова, он ощущает, как конь бешено срывается с места. Конь мчится через другой мост. Животное уверено, что там нет врагов, и ведёт их безопасным путем. Минхо смахивает слабость, что проявилась в виде слёз на щеках. Он молится, шепчет, чтобы конь успел, чтобы не устал, чтобы они успели к лекарю. Ехать предстоит долго. Несколько километров. Минхо держит Джисона. Он боится. Очень. Он и так многое потерял.  Он впервые почувствовал любовь. Он не хочет её терять. Не так быстро.  — Джисон… очнись… — едва слышно просит Минхо, сжимая плечи старшего, прижимая к себе. Но ответа нет. И внезапно Минхо чувствует резкий холодный ветер. Он обдувает их лица, развевает пепельные волосы. Жизнь иногда требует жестокости. И она ему её приносит.

***

Пальцы Минхо начинают холодеть от ужаса. Они немеют, будто кровь перестает к ним поступать. Он не может поверить в происходящее. Это не укладывается в голове. Мысли рассыпаются на тысячи лепестков. Джисон умирает. Это слово бьёт сильнее любого удара катаной. И вдруг начинается сильный дождь. Сначала редкие капли, потом ливень.  Минхо больше не сдерживает слезы. Он плачет открыто, судорожно глотая воздух. Гладит Джисона по мокрым волосам, по щеке, по холодной коже. Любимый лежит без сознания на коне и истекает кровью. — Джисон… живи, умоляю… — шепчет он, сжимая его плечи. Перед глазами он видит безжизненное бледное лицо, по которому стекают струи дождя. Конь ускоряется. Он мчится со всех сил, что остались. Животное чувствует усталость в ногах, боль в мышцах, скольжение копыт по грязи. Но не останавливается. Он не той крови, чтобы сдаться. Конь срывается вниз по холму, почти по диагонали. Земля противно скользит под копытами. Минхо поднимает взгляд и видит вдали дом Чана. Силуэт ворот. Свет десятков бумажных фанарей и факелов. — Успеем… — шепчет он, глядя на Джисона. Минхо насквозь промок. Слезы смешиваются с дождем, соль на губах уже не различима. Глаза больше не жжет. Пепельные волосы липнут ко лбу, к вискам, к щекам. Конь прыгает через камни, приземляется четко и тяжело, и мчится к воротам. Стража видит знакомого коня. Без промедлений распахивают ворота. Конь влетает во двор и резко останавливается. Их почти сбрасывает вперед. Минхо спрыгивает, ноги подкашиваются, но он держится. Ему все равно, кто видит его слезы. Какие будут последствия. Что скажут. Он кричит во все горло. — Он умирает! Голос срывается на сильный хрип. Он кашляет от боли в горле. Минхо стаскивает Джисона с коня, почти падая вместе с ним. К нему подбегают слуги. Лекари. Чьи-то руки перехватывают кровавое тело. Минхо с надеждой отпускает его. — Он умирает… — повторяет Минхо хрипло, будто если сказать это снова, станет правдой. Они забирают Джисона. И руки Минхо внезапно остаются пустыми. Минхо чувствует, как его плеч касается чья-то рука.  Он медленно оборачивается. Перед ним — взволнованное лицо Хёнджина. Глаза расширены от шока, губы что-то говорят, но Минхо уже не слышит слов. Мир начинает отдаляться. Звуки становятся глухими. Колени подкашиваются.  И Минхо теряет связь с реальностью, повисая на руках Хёнджина, будто в нем внезапно обрезали все нити, что держали его в сознании.  — Минхо-доно плохо! — кричит Хёнджин, голос срывается от паники.  Чан, который уже бежал к ним, мгновенно оказывается рядом. Его руки крепко подхватывают Минхо с другой стороны.  Минхо уже не чувствует земли под ногами. Перед глазами все темнеет. Последнее, что он помнит — это дождь, стекающий по лицу, и ощущение пустоты в груди. Хёнджин и Чан несут его вслед за Джисоном.

***

Минхо очнулся от мягкого проблескивания солнечных лучей, которые осторожно пробивались сквозь сёдзи. Свет был теплым. Уже утро. Комната тонула в тишине. Слышно было только собственное дыхание и где-то далеко приглушённые шаги. Минхо с трудом поднимается, чувствуя, как тело будто налито свинцом. Голова кружится, виски тяжело пульсируют. — Лежи, — тихо, но твердо говорит Хёнджин, который всё это время сидел рядом с ним. Минхо переводит на него затуманенный, медленно проясняющийся взгляд. Несколько секунд он просто смотрит, не понимая, где находится. А потом память обрушивается разом. Он резко садится. — Где Джисон? — Живой, — отвечает Хёнджин и на мгновение прикрывает глаза от усталости. Видно, что он не спал долго. Минхо шумно выдыхает, будто всё это время не дышал. Напряжение, сковывавшее грудь, немного ослабевает. Он медленно опускается обратно на подушку, прикрывая глаза от облегчения. Повисает долгое молчание. Тяжёлое, но уже не такое безысходное. Не такое страшное. — Хёнджин… я думал, что потерял его, — тихо говорит Минхо. В уголках его глаз собирается влага. — Я знаю. Мы все так думали. Его с трудом вытащили, — устало шепчет Хёнджин, глядя куда-то в стену, словно всё ещё видит ту ночь. Минхо сглатывает. — Мне нужно к нему. — Нет. Тебе нужен отдых. — Мне нужно к нему, — уже твёрже повторяет Минхо и, несмотря на слабость, пытается встать. Его ведёт в сторону, ноги подкашиваются, но он упрямо игнорирует это. — Упертый! — раздражённо бросает Хёнджин, тоже поднимаясь. — Совсем о себе не думаешь. Он тебя спас ценой своей жизни, а ты себя гробишь. Тебе плохо. Ты больше двух дней в себя не приходил. Слова повисают в воздухе. Минхо смотрит на друга разбитым, почти виноватым взглядом. — Мне нужно его увидеть. Я в порядке, — шепчет он, хотя сам знает, что это не совсем правда.  Он далеко не в порядке. Хёнджин тяжело вздыхает, проводя ладонью по переносице. — Невозможный… Как ты не понимаешь… Ладно. Пойдём. Минхо задерживает на нём взгляд. — Ты всё время был рядом со мной? — Да. Я тоже думал, что потерял тебя. Ты не приходил в себя, — тихо отвечает Хёнджин и первым направляется к выходу. — Чего встал? Минхо сглатывает ком в горле. — Я иду, — говорит он хрипло и, опираясь о плече друга, медленно движется рядом. Хенджин больше ему не говорит лишнего. Он не хочет. Он устал. Хёнджин молча поддерживает Минхо под локоть и ведёт его в другую часть двора — туда, где ещё пару дней назад всю ночь боролись за жизнь Джисона. Воздух кажется тяжёлым, пропитанным запахами трав и лекарственных настоев. У самого входа Минхо осторожно высвобождается из его поддержки. — Я сам, — тихо говорит он. Он заходит внутрь. В помещении полумрак, сквозь седзи пробивается мягкий свет. Возле футона суетится лекарь. Услышав шаги, он резко оборачивается. — Минхо-сама! Кто вам разрешил вставать? — возмущается он, быстро подходя ближе и внимательно осматривая его лицо. — Вы себя хорошо чувствуете? — Да… — едва слышно отвечает Минхо. — Как он? Его взгляд уже прикован к футону. Джисон лежит неподвижно. Бледный. На ткани виднеются тёмные пятна крови — старые, уже высохшие. Не новые. Это немного успокаивает. Лекарь, убедившись, что Минхо держится на ногах, возвращается к Джисону и аккуратно меняет повязку на его лбу. — Мы наблюдаем за его состоянием, — говорит он сдержанно. — Сложно давать точные прогнозы. Рану зашили и прижгли. Минхо резко поднимает глаза. — Прижгли? — Это было неизбежно. Иначе он потерял ещё бы слишком много крови.  Минхо тяжело сглатывает. — Он… будет ходить? — вопрос срывается запоздало, будто он боялся его задать. Лекарь выпрямляется и смотрит на него серьёзно. — Будет. Задеты только мягкие ткани. На счёт того, когда он вернётся к прежней жизни — сказать сложно. Всё зависит от лечения и его силы. Если будет соблюдать указания, через полгода сможет бегать и жить как прежде. Возможно, даже раньше. Это зависит от него… и от заживления. Минхо закрывает глаза на мгновение, будто переваривает услышанное в своей голове. Он чувствует, как Хёнджин осторожно касается его спины, слегка подталкивая вперёд. — Я останусь с ним. Буду помогать ему, — твёрдо говорит Минхо. — Минхо-сама, вам нужен покой. Я позабочусь о Джисоне-сама… — Нет, — перебивает он. — Я настаиваю. Поймите. Лекарь долго смотрит на него. Наконец он вздыхает. У него нет особо выбора. — Его нужно обтереть. Если вы справитесь, я могу отойти ненадолго? — Да. Ступайте, — тихо отвечает Минхо. Он подходит ближе и осторожно касается ладонью шеи Джисона. Горячий. Слишком горячий. Минхо на секунду замирает, затем собирается с мыслями. — Хёнджин… найди Чана-доно, — просит он. Хёнджин медлит, явно не желая оставлять его одного, но всё же кивает. — Я скоро вернусь. Когда шаги стихли за дверью, в комнате остались только тишина, слабое дыхание Джисона и тяжёлое, неровное дыхание самого Минхо.  Минхо садится рядом с футоном и осторожно распахивает тонкое одеяло. Берёт влажную ткань, оставленную лекарем, и начинает медленно, аккуратно протирать тело Джисона — плечи, руки, шею. Движения мягкие, почти невесомые, будто он боится причинить ещё больше боли. Когда взгляд падает на рану на боку, сердце болезненно сжимается. Шов аккуратный, но кожа вокруг воспалена, тёмная от прожжённой плоти. Минхо задерживает дыхание. Кажется, будто это не Джисону прожгли рану, а ему. — Манукэ… — едва слышно шепчет он, проводя тканью чуть ниже, стараясь не задеть повреждённое место. Часы тянутся медленно. Джисон так не приходит в себя. Ни разу не открыл глаза. Ни разу ресница не дрогнула.  Минхо не отходит от него. Не может. Не хочет. Боится, если оставит, он исчезнет.  Чан заходит уже в третий раз. — Минхо-доно, — осторожно зовёт он. — Вам нужно поесть. Минхо не сразу реагирует, словно выныривает глубоко из воды. — Я не голоден. — Вы так говорите с утра. Минхо наконец поднимает на него уставший взгляд. Чан тяжело вздыхает и молвит: — Лекарь побудет с ним. Пойдемте. Лекарь действительно остаётся возле Джисона, проверяя повязку и жар, а Минхо нехотя поднимается. Тело ноет, голова слегка кружится, но он игнорирует это. За столом он сидит прямо, как и подобает, но к пиале с рисом так и не притрагивается. — Минхо-доно, как вы себя чувствуете? — спрашивает отец Джисона, внимательно глядя на него. Минхо поднимает глаза и мягко улыбается. — Я в полном порядке. Ложь звучит очевидно. Настолько, что Хенджин прожигает его раздраженным взглядом. Он ненавидит когда его друг не заботился о себе. Отец Джисона изучает его ещё мгновение, но не настаивает. — Кикуэ-доно навещала нас вчера. Она просила, чтобы вы пришли к ней, когда очнётесь. Имя отзывается теплом где-то под рёбрами. Минхо слегка улыбается и уже искренне. — После трапезы навещу её. Но к рису он всё равно не прикасается.

***

Семь дней спустя.

Минхо медленно идёт по двору к небольшому зданию, где лежал Джисон. На Минхо снова привычная одежда Хана — лёгкое белое кимоно, свободное, красивое, которое очень подходило к волосам Минхо. Он выглядит лучше, чем в первые дни. Лицо больше не такое бледное, под глазами нет глубоких теней. Хенджин не оставлял ему выбора — заставлял бегать по утрам, вытаскивал на прогулки, следил, чтобы он ел и хоть немного возвращался к прежней жизни. Чтобы мысли не съели его изнутри. Джисон очнулся три дня назад. И в тот момент Минхо впервые за долгое время по-настоящему выдохнул все напряжение, что держалось все эти ночи. Сейчас Джисону всё ещё больно. Даже дышать даётся тяжело. Любое движение отзывается в боку острой болью. Рана тянет, жжёт, не даёт забыть о себе ни на секунду. Когда Минхо входит, в помещении никого нет. Тихо. Свет лучей солнца мягко ложится на футон. — Пепельный… — улыбается Джисон, увидев его. Улыбка слабая, но живая. Он смотрит на Минхо внимательно, будто проверяет — правда ли тот перед ним. Без мешков под глазами. С тёплой улыбкой. — Я здесь, — тихо отвечает Минхо. Он подходит ближе, садится рядом и осторожно касается его руки. Их пальцы переплетаются, складываются в замок. — Зачем ты закрыл меня собой? Ты же мог… — голос Минхо срывается, но он договаривает грустным взглядом. — У меня закончились янага-я. У меня не было другого выбора, — спокойно отвечает Джисон. — Я думал только о том, чтобы защитить тебя. Он замечает, как у Минхо начинают блестеть глаза. Одна слеза всё-таки скатывается по щеке. — Эй… — Всё нормально, — быстро говорит Минхо и тыльной стороной ладони стирает влагу. — Я очень испугался за тебя. — А я за тебя, — мягко отвечает Джисон. — Когда янага-я попала в меня… я был счастлив, что она не попала в тебя. Минхо качает головой, сжимая его руку чуть крепче. — Ты манукэ. Настоящий манукэ. Джисон тихо усмехается и осторожно разъединяет их ладони, чтобы провести пальцами по колену Минхо. Медленно. Ласково. Будто гладит пушистого кота.  — Я буду всегда твоим манукэ, главное, чтобы ты был цел, — тихо говорит Джисон и прикрывает глаза. Усталость всё ещё тянет его в сон. — Ты мне нужен. Минхо смотрит на него долго. — Ты мне тоже, — отвечает он и наклоняется ближе, касаясь его приоткрытых губ. Поцелуй осторожный, короткий, будто хрупкий. Пока можно. Пока Джисону не больно. Пока никого вокруг нет. Джисон отвечает. Медленно. И в этом ответе столько желания, что Минхо чувствует, как у того внутри всё кипит. Джисон бы с радостью подмял его под себя, навис сверху, целовал глубоко, до мурашек, до потери дыхания. Но тело не слушается. Рана напоминает о себе тупой болью. Он слишком слаб, чтобы сделать хоть одно движение. Минхо отстраняется всего на пару сантиметров. Их дыхание всё ещё смешивается. — Джисон… я отомстил за нас всех. Я убил его. Джисон открывает глаза и смотрит на него серьёзно. — Я очень горжусь тобой, пепельный. Очень сильно… ты сам справился с ним… — на губах появляется слабая, но искренняя улыбка. — Иэсада-доно отправился в Эдо, — добавляет Минхо, чуть тише. — Я знаю. Он приходил незадолго до тебя. Ему нужно в Эдо. Он не может оставаться здесь.  Минхо кивает, а потом его взгляд становится жёстче. — Джисон, больше так не делай. Если бы не Цукикаде… мы бы тебя не спасли. И твой конь в порядке. Наши самураи его забрали. — Я очень благодарен, — спокойно отвечает Джисон. — Но если бы я умер, я бы… — Джисон, — перебивает Минхо. — Я бы пошёл следом. Я не мог допустить, чтобы ты погиб. Не мог. Ты понимаешь? В его голосе отчаянная правда. Джисон тихо выдыхает и сокращает между ними эти два сантиметра, касаясь вновь губ Минхо. Они солёные. Он чувствует вкус его слёз. Минхо снова плачет. И уже не пытается это скрыть. — Я здесь, — шепчет Джисон и осторожно тянет его ближе. — Ложись. И не плачь. Минхо устраивается рядом, прижимаясь так аккуратно, будто боится причинить боль. — Нас заметят. — Услышим шаги — встанешь. — Несносный, — выдыхает Минхо, но не отодвигается. Джисон целует его в пепельные волосы и закрывает глаза. Он не уснёт. Боль не даст. Рана ноет, тянет, жжёт. Он это скрывает, но все знают, как больно ему приходится.  Они лежат рядом в тишине. И этого сейчас достаточно для них двоих.

***

На улице стояла тёмная ночь. Тихая. Глубокая. Хенджин сидел у открытого окна и смотрел на луну так, будто искал в ней ответы на сотни вопросов. Серебряный свет ложился на его лицо, делал его ещё бледнее. Тёплый ветер едва касался его волос. Чан обошёл почти весь дом, прежде чем нашёл его на втором этаже, в своих покоях. Он остановился в проёме двери и какое-то время просто смотрел ему в спину. — Хенджин, — тихо окликнул он. Хенджин вздрогнул, обернулся, встретился с ним взглядом, и снова вернул свой взгляд на луну. — Тебе нужно отдохнуть. Ты почти не спишь, — спокойно сказал Чан и закрыл сёдзи, чтобы они остались одни. Чтобы никто не услышал лишнего. Чтобы этот приватный разговор был только между ними. — Нормально, — коротко ответил Хенджин. Чан подошёл ближе, сел позади него и притянул к себе за плечи. Хенджин почувствовал лопатками его тёплую грудь, ровное дыхание. И невольно расслабился. — Ненормально. Ты вымотан. Минхо-доно всё время рядом с Джисоном-доно. А ты взял на себя все обязанности. — Это мой долг. — И ещё твой долг — не падать от усталости каждую секунду, — мягко произнёс Чан, целуя его в макушку. Он переплёл их пальцы. — Закрой глаза. Просто отдохни. — Я не верю, что всё закончилось, — резко сказал Хенджин, и в этом голосе было больше тревоги, чем он хотел показать. Чан медленно провёл ладонью по его тёмным волосам. — Ты слишком долго переживаешь. Слишком много стресса навалилось на тебя. — Я не один такой. Все устали. — Нет. Ты сейчас взял на себя обязанностей больше всех. И я прошу тебя как старший — послушай меня. Я буду сидеть здесь. Всю ночь, если нужно. Просто закрой глаза. Хенджин выдохнул. — Я так переживал за Минхо-доно… когда он не приходил в сознание. И за Джисона-доно тоже. Чан осторожно повернул его лицо к себе, двумя пальцами за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Они живы. Ты это видишь каждый день. Твоё сердце должно успокоиться. А чтобы оно успокоилось — тебе нужно спать, — тихо повторил он, поглаживая его подбородок. — Мне спокойно рядом с тобой, — признался Хенджин. Он наклонился вперёд и поцеловал Чана. Медленно. Тепло распространилось по телу . Без спешки. Чан ответил мягко, углубляя поцелуй, позволяя Хенджину раствориться в нём. Тот тихо выдохнул, почти растаял в его объятиях. Лунный свет падал на них сквозь открытое пространство в виде окна. Хенджин отстранился, устроился удобнее в руках Чана — и глаза его закрылись сами. Он уснул. Чан поцеловал его в лоб и, не отпуская, поднял взгляд к полумесяцу за окном. Ночь была спокойной. И впервые за долгое время — действительно тихой. Без смертей. Убийств. Страха, что завтра убьют кого-то.

***

  Пришёл тёплый май. Он мягко согревал улицы, крыши домов и души людей. Дети бегали возле родителей, смеялись и просили сладкий кэнко, тянулись маленькими ладонями к их рукам, пока взрослые улыбались им. Минхо спал в своих покоях. Сон его был глубоким. А Джисон всё ещё находился в том доме, где за его раной внимательно наблюдали. Джисон лежал с прикрытыми глазами, терпя сильную боль, пока его бок тщательно и аккуратно обрабатывали. Он сжимал губы, стараясь не издать ни звука. Каждое прикосновение отзывалось неприятным жжением. Вдруг раздался стук в дверь. — Войдите, — спокойно сказал лекарь. Сёдзи сдвинулись, и в комнату вошла мать Минхо. Лекарь сразу же выпрямился и низко поклонился. — Кикуэ-сама, вы пришли к Джисону-сама? — Да, я вам помешала? — спросила женщина мягким, но уверенным голосом. Джисон смотрел на неё с явным недоумением. Он не понимал. Почему она пришла именно к нему? Прямо… к нему?  Не к Минхо.  — Я закончил с обработкой раны. Оставлю вас, мне нужно к Такеши-сама, если вы не возражаете, — сказал лекарь. Он быстро промыл руки в воде и поспешно вышел из помещения. — Кикуэ-доно… что-то случилось? — взволнованно спросил Джисон, осторожно прикрывая рану тканью кимоно. — Да. С тобой кое-что случилось, — ответила она и подошла ближе, садясь на стул рядом с ним. — Я? А что… — не понимал Джисон. — Боя, мне лекарь жалуется, что ты не пьёшь его растворы, которые он тебе варит, — серьёзно сказала женщина, глядя на него внимательно. Джисона будто вновь пронзила стрела. Только теперь — не в бок, не в тело. А в самое сердце. Она снова назвала его своим сыном. Минхо, который в этот момент шёл к Джисону, резко остановился в проёме двери. Он замер, услышав их разговор. Знал, что подслушивать неправильно. Но уйти не смог.  — Боя, почему молчишь? Ответишь? — мягко, но настойчиво спросила Кикуэ. — Они мне не помогают, — тихо сказал Джисон, отводя взгляд. — Я готовлю себе другое… — Самолечение не всегда хорошо. И растворы, которые он готовит тебе, помогают. Они снижают боль, и ты можешь ходить почти без неё, — почти отчитывает его Кикуэ, но в её голосе больше тревоги, чем строгости. Она мягко касается его волос, осторожно проводит ладонью по тёмным прядям. Джисон замирает. Он впервые чувствует такую нежность от чужой матери. Матери, которая называет его своим сыном. Джисон прикрывает глаза, позволяя себе на мгновение просто почувствовать это тепло. — Окаа-сан… — тихо начинает он. Кикуэ удивлённо смотрит на него. Минхо в проёме двери счастливо улыбается, наблюдая за ними. Он уже не скрывается. Смотрит открыто, с тёплой гордостью. Но его всё равно не замечают. — Называй меня так, — мягко говорит Кикуэ. — Ты ведь мой боя. Она касается его щеки — бережно, почти невесомо. — Джисон, принимай отвары, которые тебе готовит лекарь, хорошо? Я очень волнуюсь за тебя. Мне Минхо постоянно жалуется на тебя… — Я не жалуюсь! — тут же восклицает Минхо, выходя из своего укрытия. И сразу слышит смех матери. — Я правда не жалуюсь! — уже почти обиженно добавляет он. Женщина смеётся вместе с Джисоном. Их смех тихий, тёплый, искренний. Такой любимый и родной.  А Минхо только закатывает глаза, но в уголках его губ всё равно прячется счастливая улыбка. Теперь точно всё будет хорошо.

***

Эдо. Япония.

Прошло четыре месяца.

На улице стоял тёплый август. В Эдо они вернулись ещё в июне, и город встретил их влажным, спокойным воздухом, шумными улицами и привычной суетой. Как и было раньше.  Чан решил больше не жить в Нара. Его дом теперь был в Эдо. И речь шла не о крепости и не о земле. Речь шла о человеке — о Хенджине.  Чан назначил высокопоставленного вассала управлять делами вместо него в Нара. Он собирался остаться в Эдо надолго. Не на месяцы — на годы. Он поселился в доме Хёнджина, и подальше от его родителей. Ведь они были парой. Хотелось своего уголочка. У них была своя большая крепость.  Минхо похоронил отца достойно. Так, как обещал. Так, как было правильно и по правилам. Похороны и суета тянулись днями, если не неделями. Он чувствовал тоску. Не всепоглощающую, но тяжёлую и тихую. Он скучал за Хидэцугу.  Кикуэ постоянно навещала своего любимого человека. Сидела возле его могилы часами. Она не могла смириться с его смертью так просто. Он был для неё всем. Опорой. Безопасностью. Любовью всей жизни. Его резиденцию восстановили быстро — всего за четыре месяца. Она стала выглядеть иначе: новые стены, новые балки, свежая древесина. Хоть огонь уничтожил все. Но воспоминания остались. Это все тоже место.  Минхо думал, что самурайский меч предков утерян. Отец Джисона был в плену — значит, меч могли забрать. И было сильное его удивление, когда клинок вернули. Минхо был по-настоящему счастлив.  Ведь это часть его дома. Часть его жизни. Часть его отца и рода. Ночь выдалась тяжёлой. Теперь он унаследовал дом Ли, и обязанности легли на плечи табелям грузом, будто тяжёлый камень поставили на его плечи. Он уснул очень поздно и проспал их совместную утреннюю пробежку с Ханом. Они с Джисоном бегали каждый день. Рана Джисона зажила, но шрам остался с ним навсегда — как напоминание о пережитом. Как напоминание о смерти.  Минхо проснулся от солнечных лучей, которые коснулись его век. На нём было светлое юката. Он сразу понял, что опоздал на пробежку. И как он мог проспать? Почему Джисон его не разбудил?  Сонный, он вышел в коридор. Слуг ещё не было слышно. И он был этому рад. Не любил он суету с самого утра.  В тишине раздались шаги и тяжёлое дыхание. Сёдзи сдвинулись в сторону, и с улицы вошёл Джисон — весь мокрый после бега. — Я пропустил бег, — говорит Минхо и, всё ещё сонный, подходит ближе, щурясь от света. Он поправляет свои пепельные волосы, которые падали на его веки. — Тебе нужно было отдохнуть, — улыбается Джисон и мягко останавливает его ладонью в грудь. — Я весь потный. Грязный. Сначала схожу в горячий источник, а потом… Он не успевает договорить. Минхо приподнимается на носки и тянет его к себе, утягивая в сонный, тёплый поцелуй. Такой медленный, но настойчивый. Джисон мгновенно отвечает, кладёт ладони на его талию, притягивает ближе. Целует глубже, влажно, проталкивая язык, и Минхо тяжело выдыхает ему в губы, пальцами цепляясь за ткань его одежды. — Невыносимый. Ты слишком много говоришь, — шепчет Минхо, коротко и влажно целует ещё раз и отстраняется всего на пару сантиметров. — А ты упрямый. Я же сказал, что мокрый. — Мне без разницы. Почему я не могу взять то, что моё? — Минхо отпускает его и отходит на пару метров. — Ты всегда можешь, — усмехается Джисон и всё-таки проходит дальше по коридору. Минхо следует за ним. Почти бесшумно. Как тень. Или как кот пепельного окраса. Они идут в другую часть резиденции, где скрыт их приватный горячий источник. Они идут по длинному узкому коридору — в нём помещается только один человек. Джисон идёт первым. Минхо — за ним, чувствуя, как внутри грудной клетки медленно разгорается знакомое тепло. Сёдзи тихо сдвигаются. Джисон заходит внутрь и оборачивается. — Ты собираешься просто смотреть на меня? — улыбается он и начинает снимать верхнюю часть кэйкоги, оголяя широкую, напряжённую спину. Которая была полна красивых мышц. Они двигались под медовой кожей. — Да. А мне нельзя? Хочешь, чтобы я ушёл? Только скажи — и уйду. — Разговорчивый здесь только ты, — тихо усмехается Джисон, аккуратно вешает кэйкоги на подставку, рядом кладёт катану. — Тебе можно всё. Минхо садится на пол и смотрит на него снизу вверх. На сильную линию плеч, на перекатывающиеся под кожей мышцы, на шрам, оставшийся на боку. В груди что-то болезненно сжимается. Не от страха — от необъяснимого чувства. Слишком глубокого. Их личного. Джисон снимает с себя последнюю одежду и с тяжёлым выдохом опускается в горячий источник. Вода обнимает его тело, пар поднимается вверх, оседая на плечах влажной дымкой. Минхо вместе с ним выдыхает. Только у него это не от горячей воды. У него — от жара внизу живота. И от того, как щёки предательски теплеют. Он наблюдает за ним. Как Джисон медленно подплывает к нему. Как вода скользит по его коже. Как он останавливается совсем близко и кладёт ладони на колени Минхо, смотря снизу вверх блестящими, влюблёнными глазами. — Залезешь ко мне? — шепчет тихо, с улыбкой он. — Обойдёшься, — спокойно отвечает Минхо, хотя голос чуть ниже обычного. Немного отдается хрипотцой.  Джисон театрально поднимает руки в капитуляции и отплывает назад, облокачиваясь о борт. Глубоко выдыхает, закрывает глаза, расслабляясь. Минхо закатывает глаза и цокает. Он встаёт, медленно снимает с себя юката, оставляя её аккуратно сложенной на кэйкоги Джисона. Пар касается обнажённой кожи. И он мягко опускается в воду. Осторожно. Неторопливо. Но не подплывает к Джисону. Просто смотрит. С лёгкой, дерзкой ухмылкой. — Минхо, как продвигаются дела в городе? — спрашивает Джисон, будто между прочим. — Немного сложно. Но многое уже восстановлено. Дома отстроены. Семьи живут почти как раньше. Воины… тренируются как и прежде. Джисон слушает. И всё же не выдерживает. Он подплывает обратно к нему. Медленно. Целенаправленно. С такими глазами, будто сделает какую-то шкоду. Он кладёт руки на бёдра Минхо, тепло воды делает прикосновения ещё ощутимее. Он выпрямляется, становится выше. Почти нависает над ним. Минхо смотрит на него податливым взглядом. Его ладони ложатся на шею Джисона. Большой палец мягко проводит по влажной коже. Он смотрит в его глаза, ожидая чего-то. И между ними снова остаётся всего несколько сантиметров тёплого пара. Который отдаётся румянцем на их щеках.  — Я рад, что в городе спокойно, — тихо отвечает Джисон и, не удержавшись, касается губами пылающих щёк Минхо. — Не дразни меня. — Я не дразню, — почти невинно произносит он, а ладонь уже скользит по внутренней стороне бедра младшего. И слышит тяжёлый, сбившийся выдох. — Джисон. Ты меня дразнишь, — пытается зло выпалить Минхо, но голос предательски мягкий. — Как страшно, — усмехается Джисон. И резко притягивает его к себе, хватая за бёдра сильнее и усаживая на свои колени. Вода плескается вокруг, брызгая на волосы. Минхо задыхается от чувств. Джисон сжимает его бёдра, целует влажно, глубоко, не спеша. Минхо тут же зарывается пальцами в тёмные волосы, тянет ближе, выдыхает тихий стон прямо ему в губы. — Ты такой податливый… такой нежный, когда я тебя касаюсь, когда я тебя целую, — хрипло говорит Джисон и смеётся, когда Минхо легонько бьёт его по загривку. — Не издевайся. Поцелуй меня… Джисон отстраняется всего на пару сантиметров. Проводит носом по его скуле. Медленно. Нарочно. Специально дразнит.  Минхо тянется вперёд, но поцелуя не получает. Ладони Джисона скользят по его бёдрам, поднимаются выше, к талии. И резко ложатся на поясницу, притягивая вплотную. Так, что между ними не остаётся ни воды, ни воздуха. Минхо поднимает на него стеклянный взгляд. Ресницы дрожат. От возбуждения, от жара, от перепада температур.  — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — тихо мычит он. Минхо кивает. Губы приоткрываются сами от ощущений. — А если не поцелую? — Я утоплю тебя в этом горячем источнике. Джисон смеётся. И всё же целует. Сильно. Так, как Минхо любит. Так, что колени подгибаются даже в воде. Так, что дыхание сбивается окончательно. Так, что мир вокруг растворяется в горячем пару и влажных касаниях.  Почти год назад что-то пошло не так. Они влюбились так сильно, что теперь готовы умереть друг за друга.