Смотри!

                         Вечер пятницы был почти обычным. Тишина в большом доме, который был полностью в их распоряжении, обещала много приятных минут наедине друг с другом. Эти вечера раз в неделю, когда все разъезжались по своим делам, хоть ненадолго, но давали им сладкую иллюзию обычной жизни, где можно было расслабиться, просто быть рядом, не скрывая своих чувств, касаться, целовать друг друга, не сдерживая срывающихся с губ сладких стонов и вздохов.       Они неторопливо поужинали в столовой, только вдвоём. Чонгук, оживлённо жестикулируя, словно пытаясь нарисовать историю в воздухе, рассказывал Тэхёну об однокласснике, который заснул на уроке и звал во сне маму. Тэхён же в это время тепло улыбался, не отрывая взгляда от его такого уже ставшего родным за эти месяцы лица, впитывая его эмоции, как солнечный свет, следил за яркой, почти детской мимикой и беззаботными улыбками своего парня.       После ужина они просто, по-семейному, вместе убрали посуду. Чонгук ласково прижимался к Тэхёну, пока тот загружал посудомойку, тёрся щекой о его спину, словно котёнок, искавший ласки, и мешал ему, заставляя старшего ворчать, но ворчание это было наполнено такой нежностью, что от него по всему телу разливалось приятное тепло.              Последние несколько дней Чонгука не отпускали тревожные мысли. Они, как крошечные, сверлящие занозы, впивались в его мозг, не давая покоя ни днём, ни ночью. Он снова и снова прокручивал в голове сцены из прошлого: вот одноклассники в средних классах ржут над его "девчачьими" ресницами, называя "фарфоровой куклой". Вот парень, которому он признался в симпатии года три назад, кривит губы: "Ты милый, но... я, как бы, по мальчикам. Ты же почти девочка". Вот мать, сравнивая его с сыном подруги, вздыхает: "Был бы ты покрепче, как другие парни..." Слова эти не болели по отдельности, но спрессовались в тяжёлый, грязный комок внутри, который он носил в себе годами.       Чонгук отчаянно гнал их от себя, но они возвращались вновь и вновь с удвоенной силой, как навязчивая, тлеющая паранойя. Чувство неуверенности, своей непривлекательности, недостойности накатывало на него тягучей, мучительной волной, сковывая внутри холодным комом. Несмотря на все слова любви и признания Тэхёна, он всё так же панически боялся в них поверить до конца, всё внутри сжималось от сомнений.       Слишком разительным был контраст между ним, вечно сомневающимся юнцом, и тем миром уверенных в себе людей, где, как казалось Чонгуку, обитал Тэхён. Ему вновь начинало казаться, что всё это — лишь мимолетная прихоть, и когда новизна ощущений пройдёт, его идеальный такой взрослый и красивый Тэхён увидит его настоящего, невзрачного восемнадцатилетнего, но всё же, ребёнка, и непременно уйдёт. Липкий, парализующий страх сковывал всё внутри, сжимая горло.       Особенно Чонгук переживал о своей внешности, он просто не понимал, что в его обычных, ничем не примечательных чертах могло привлекать такого совершенного Тэхёна, который, если бы пожелал, мог иметь кого захочет. Чонгуку с подростковой категоричностью и максимализмом не нравилось абсолютно всё в себе, и ему до боли хотелось стать таким, как Тэхён — идеально сложенным, сексуальным, дышащим уверенностью и неоспоримой силой.       Пятница, когда дом оставался пустым, давала им редкую возможность никуда не торопиться. После ужина они спокойно развалились на большой кровати Тэхёна. Старшему нужно было немного поработать, он не успел закончить дела, поскольку днём торопился поскорее увидеть своего нетерпеливого зайчонка.       Чонгук, погруженный в свои невесёлые думы, меланхолично водил кончиком карандаша по шершавой поверхности листа в своём альбоме, пытаясь выплеснуть на бумагу терзавшие его чувства. Получалось откровенно плохо, скорее, ничего не получалось: на бумаге появлялись нервные, рваные каракули, чёрные, давящие штриховки. Чонгук раздражался, яростно тёр ластиком, рвавшим бумагу, и снова пытался что-то изобразить, но из-под карандаша выходило лишь очередное уродливое пятно.       Тэхён слышал его тяжёлые вздохи, видел его напряжённую спину, и это бесконечно тревожило его. Он уже минут двадцать наблюдал за тщетными попытками младшего, слушал его нервное, прерывистое сопение, но молчал, давая тому пространство и время, и надеясь, что Гуки сам созреет, чтобы поделиться тем, что его гложет.        Тэхён молчал не потому, что ему было всё равно. Он молчал, потому что за эти месяцы уже слишком много раз пытался достучаться до Чонгука. Он говорил ему о любви тихо, когда они лежали в темноте перед сном. Он повторял это громко, когда Чонгук в очередной раз закатывал истерику из-за подначиваний одноклассников. Он объяснял одними и теми же словами десятками разных способов: словами, поцелуями, объятиями, подарками, заботой. Каждый раз Чонгук верил всего лишь на час или надень. Иногда на целую неделю. А потом сомнения, тревоги возвращались, и всё приходилось начинать заново.       Тэхён обожал своего парня настолько, что готов был прощать ему эту больную неуверенность снова и снова. Но в итоге и его безграничная чаша терпения переполнилась через край. Может, усталость накопилась. Может, его собственное сердце не выдержало смотреть, как любимый человек добровольно истязает себя. А может, он просто понял: мягкость больше не работает. Ласковые уговоры не пробивают эту стену. «Значит, будет по-другому», — решил он, собираясь впредь действовать по-новому.       Обычно Чонгук так и делал, рассказывая Тэхёну о своих трудностях или проблемах первому, хоть и не сразу, всегда уверенный в том, что будет понят и получит помощь или хотя бы совет. Но сейчас Чонгук не был настроен на разговор; он медленно, как в трясину, погружался в свою грусть, смешанную с глухим раздражением на самого себя, и уже откровенно портил бумагу, с силой вдавливая грифель в белизну листа.       — Что такое, Чонгук-и? — наконец не выдержал Тэхён, отодвинув ноутбук в сторону и тяжело вздохнув, — что случилось?       — Ничего, — буркнул в ответ Чонгук, не отрывая взгляда от испорченного наброска.       — Я же вижу, — Тэхён и не ожидал другого ответа. Изучив за это время младшего вдоль и поперёк, он знал, что тому сложно сразу раскрыться, — тебя что-то беспокоит, скажи мне.       — Всё нормально, хён, — Чонгук отвёл глаза, пытаясь скрыть навернувшиеся предательские слёзы и дрожь в голосе, — просто не получается сегодня ничего, — солгал он, сжимая карандаш в пальцах изо всех сил.       — И в чём причина? — Тэхён постарался придать своему голосу максимальную мягкость, протянул руку и провёл тёплыми пальцами по его напряженному запястью, — может, в твоём настроении?       — Я не знаю, может быть, — ответ прозвучал довольно грубо, но Тэхён уловил в нём звенящую нотку грусти, — не хочу рисовать, я спать хочу, пойду в душ схожу.              Чонгук, давая понять, что не намерен ничего обсуждать, резко поднялся с кровати и быстрыми шагами направился в ванную, оставив Тэхёна в полном смятении и растущем беспокойстве. Что-то было совсем не так с его мальчиком, и Тэхён был намерен выяснить это, во что бы то ни стало.              Чонгук почти сбежал в ванную, с силой притворив за собой дверь, чувствуя, как волна эмоций накрывает его с головой. Он понимал, что если продлит этот разговор хотя бы на секунду, то просто разрыдается. Ко всем его сомнениям и комплексам не хватало только этого. Он с ужасом представлял, как это в очередной раз огорчит, а может и разочарует Тэхёна, и от одной этой мысли чувствовал себя жалким, ничтожным. Шмыгая носом и сглатывая подступивший к горлу горячий комок, Чонгук сбросил с себя одежду и зашёл в душ, подставив тело под почти обжигающие струи воды, которые не расслабляли, а лишь будоражили и без того расшатанные нервы.       Он наскоро помылся, привычными, почти автоматическими движениями подготовив себя. Им не удавалось заняться сексом уже несколько дней и Чонгук надеялся, что Тэхён тоже, как и он соскучился по нему и заласкает, изнежит и зацелует его во всех возможных местах. Мысли о предстоящей близости ненадолго отвлекли его от тяжёлых дум, подарив короткий проблеск сладкого предвкушения. Он будто буквально ощущал прикосновения Тэхёна и от сладких фантазий кровь стремительно приливала к паху, заставляя член быстро вставать по стойке смирно. Когда он уже собирался выходить, по его мокрой спине скользнуло лёгкое прикосновение, заставившее его испугано вздрогнуть.       — Что с тобой, Чонгук-и? Я решил зайти помочь тебе, — Тэхён стоял рядом, полностью обнажённый, его большая, тёплая ладонь мягко поглаживала младшего по пояснице, — тебя долго не было, что-то случилось, малыш, у тебя что-то болит?       — Нет, Тэ, всё хорошо, — попытался соврать Чонгук, но голос сорвался, и он всхлипнул, опустив взгляд в пол.       — Ну, ну, солнышко, что такое, хороший мой? — Тэхён забеспокоился сильнее, увидев, как губы младшего задрожали, а глаза наполнились влагой. Он развернул Чонгука лицом к себе и сгрёб его в объятия, крепко прижимая к своей груди, чувствуя, как тот мелко и часто дрожит, — малыш, не пугай меня, скажи, прошу.       — Тэ, — Чонгук прижался к его груди всем телом, обнимая за поясницу, пряча пылающее лицо и жадно вдыхая родной, пряный запах его кожи, смешанный с ароматом геля для душа, — почему ты со мной?       — Что?! — Тэхён не поверил своим ушам, его сердце на мгновение замерло, — что ты сказал? Что значит «почему»?       — Ну, почему ты всё ещё со мной? — повторил младший тише, почти шёпотом, в котором слышалась вся вселенская тоска, — я ведь такой некрасивый, и я совсем не похож на… на мужчину…       — О, Боже… — Тэхён тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку и мысленно попросив у небес терпения и сил. Он понимал, что старые комплексы вновь принялись терзать его мальчишку. — Вот сейчас ты действительно ведёшь себя как девочка с ПМС… Чонгук-и, ну почему ты так решил, откуда это снова полезло в твою светлую голову? Я люблю тебя, и ты самый красивый на свете «мужчина» для меня, самый лучший, прекрасный, ты мой парень, я же много раз говорил тебе об этом. Почему ты мне не веришь? — Тэхён не переставал поглаживать его по спине, бокам, пояснице, пытаясь ладонями передать ту нежность, которую слова, казалось, уже не доносили.       — Нет, ты… не надо меня успокаивать, хён, — Чонгук не плакал, но его голос был полон такой щемящей боли, что у Тэхёна заныло сердце, — я же не глупый, не слепой, я всё вижу.       — Видишь? — Тэхён почувствовал, как под кожей заструилось горячее раздражение, смешанное с болью за него, — Что ты видишь, малыш?       — Вижу, какой я… своё лицо… тело… — почти неслышно выдохнул Чонгук, продолжая с упрямством, достойным лучшего применения, упираться лбом в его грудь.       — Да блять, — тихо выругался, не выдержав, Тэхён, его терпение окончательно лопнуло, — пойдём-ка со мной, детка.       Он резко развернулся и потянул Чонгука за собой, крепко схватив его за запястье, чувствуя под пальцами частый, неровный пульс.       — Тэ, что… куда ты… я мокрый… — запротестовал испуганно Чонгук, пытаясь упираться босыми ногами в скользкий кафель.       — Пойдём, пойдём, я покажу тебе, — сквозь стиснутые зубы ответил Тэхён. Он был полон решимости раз и навсегда вышибить эти дурные, ядовитые мысли из этой прекрасной головы.       Не обращая внимания на слабые попытки сопротивления, он вытянул его из ванной и подвёл к большой зеркальной двери шкафа в половину стены. Он поставил его перед зеркалом совершенно голым, мокрым и встал у него за спиной, придерживая за плечи и не давая отвернуть голову и отвести взгляд.       Чонгук был примерно на половину головы ниже Тэхёна. Его тело, ещё не до конца сформировавшееся, казалось хрупким и изящным на фоне крепкой, мощной фигуры старшего. Его плечи были не такими широкими, хотя и вполне уже мужскими, линии талии и бёдер — более плавными, мягкими. Кожа, бледная и нежная, лишённая лишних волос, словно лепесток магнолии, покрытая лёгким румянцем на груди и щеках, составляла разительный контраст с загорелой, проработанной мускулатурой тридцатилетнего Тэхёна. В отражении он видел юношу, в чьей пластике ещё угадывалась подростковая угловатость, но уже проступала будущая мужская сила.              — Смотри. Смотри внимательно. Смотри! — его голос прозвучал настойчиво низким, бархатным тембром прямо около уха Чонгука, обжигая горячим дыханием, заставляя того содрогнуться всем телом, — что ты видишь, Гук-и?       — Мне не нравится, — Чонгук скользнул взглядом по своему обнажённому отражению с ног до головы. «Плечи слишком узкие, бёдра мягкие. И эта бледность... Ничего мужского. Он просто не хочет мне этого говорить, жалеет. Или я для него — забавная игрушка, которую интересно "исправить"?» — пронеслось у него в голове, пока он пытался отвести взгляд. — Мне не нравится, — повторил он уже вслух, попытался отвернуться, но Тэхён крепко держал его, не позволяя убежать. Его пальцы нежно сжали напряжённые плечи.       — Нет, ты смотри, не знаю, кого ты там видишь, — Тэхён повернул голову Чонгука, удерживая его за подбородок, и начал покрывать шею и плечо горячими, влажными поцелуями, оставляя на коже следы, похожие на опалённые цветы, — сказать, что вижу я? Я вижу прекрасного парня, моё любимое, дорогое чудо. Вижу твои глаза — огромные, тёмные, как бездонные ночные озёра, в которых я теряю свой рассудок. Вижу эти губы, такие пухлые, беззащитные, способные складываться в самую искреннюю, ослепительную улыбку, которые притягивают меня и сводят с ума.       Одной рукой он мягко провёл от виска вниз, по щеке, к шее, останавливаясь на ключице.       — Вижу эти широкие плечи, эти хрупкие ключицы, которые я готов целовать без остановки. Вижу эту гладкую кожу на животе, впадину пупка, куда я мечтаю пролить вино и вылизать его оттуда.       Его ладонь скользнула ниже, мягко обводя линии бёдер.       — Вижу эти бёдра, узкие, изящные, и между ними — твой член, такой притягательный, совсем не маленький, идеальный и только мой. Каждая твоя родинка, каждая ресничка, каждый вздох… Я вижу своего единственного, доброго, искреннего, красивого и такого желанного, только моего. Да, Чонгук ты не похож на мужчину, но ты и не должен быть, ведь ты пока юноша, мой любимый парень. И только так, Гук-и, больше там никого нет и быть не может.       Тэхён прижал Чонгука спиной к себе, обхватив его руками, одной поглаживая напряжённый, плоский живот и чувствительные, набухшие соски, а второй надавив на подбородок, заставляя откинуть голову себе на плечо, открывая линию горла. Это было ошеломляюще — видеть себя голым и уязвимым, и одновременно чувствовать эту грубую, мужскую уверенность за спиной.       — Смотри, Чонгук-и, ты чувствуешь, как мне нравится то, что я вижу? – Тэхён сильнее прижался к Чонгуку, и его каменно твёрдый и горячий стояк упёрся младшему в поясницу, влажный и требовательный. — Не закрывай глаза, малыш, я хочу, чтобы ты сегодня всё видел, видел, как ты прекрасен, как я сильно, до боли, хочу тебя, как ты меня с ума сводишь.       — Тэ..хён… — Чонгук чувствовал, как все вразумительные мысли покидают его, оставляя в голове лишь хаотичный, огненный вихрь из стыда, поглощающего желания и жгучей потребности в этом человеке. Его член наполнился кровью, предательски выдавая его возбуждение, становясь тяжёлым и плотным.       — Стой тут, детка, не вздумай отвести взгляд, — приказным, низким, властным тоном произнёс Тэхён, и от этого тона у Чонгука всё внутри затрепетало. Тэхён ещё никогда не был с ним таким. Чонгук застыл, тяжело и прерывисто дыша, краем глаза он видел, как Тэхён подошёл к тумбочке у кровати, достал флакончик смазки и презерватив, медленно, словно растягивая момент и испытывая его на прочность, он вернулся и, подвинув ближе высокий пуфик, бросил на него всё.       — Продолжим, на чём остановились, — прошептал он в шею Чонгуку, облизывая языком его сверхчувствительное место за ушком, от которого по всему телу младшего пробежали мелкие, яркие мурашки. — Чонгук-и, ты сегодня плохой мальчик, думаешь всякую ерунду, придётся показать тебе, как я вижу тебя… и «почему я с тобой», — прозвучало немного угрожающе, и Чонгук нервно сглотнул, одновременно пугаясь и сгорая от нетерпения. Тэхён снова начал гладить руками живот и грудь младшего, мокро целуя, облизывая и покусывая его за шею, загривок и плечи, стараясь не разрывать зрительный контакт в отражении.              Чонгук не мог оторвать взгляд от этой завораживающей картины, он словно смотрел кино с собой в главной роли. Он неотрывно следил за руками своего мужчины, бесстыдно и по-хозяйски шарящих по его телу, вызывая дрожь, похожую на лихорадку. Он видел, как крупные, с проступающими синими венами руки Тэхёна, сильные и в то же время невероятно нежные, скользили по его более светлой коже, оставляя на ней невидимые следы-воспоминания. Как его собственное тело, хрупкое на фоне этой мощи, выглядело в этих объятиях не слабым, а драгоценным, оберегаемым, желанным. Это зрелище было развратнее, прекраснее и честнее любых фантазий.       — Пожалуйста, Тэ, поцелуй меня… — выдохнул Чонгук, его дыхание сбилось, и он пытался справиться с переполнявшими его чувствами, с этой оглушительной смесью стыда и пьянящего, головокружительного возбуждения.              — Чонгук-и, детка моя… — Тэхён больше не хотел говорить, он видел и чувствовал, что Чонгука буквально трясло мелкой, частой дрожью, щёки пылали алым румянцем, глаза увлажнились, а губы беззвучно шептали одни и те же бессвязные просьбы. Встав к зеркалу боком, он развернул Чонгука к себе, стискивая в объятиях, буквально вжимая в себя, и принялся быстро, беспорядочно, с какой-то яростной нежностью покрывать его лицо поцелуями: губы, щёки, лоб, веки и снова губы, жадно, с наслаждением.       Чонгук не успевал отвечать на его поцелуи, пытаясь поймать губы старшего своими, он словно растекался в его объятиях, тихо постанывая, обвив его талию руками и безмолвно умоляя продолжить, подставляя разгорячённое лицо под его жадные губы, впиваясь пальцами в его спину.       Тэхён покрывал его лицо поцелуями, а его собственные губы горели от каждого прикосновения, руки, не переставая, исследовали любимое тело, словно слепой, читающий редкую книгу. Ему хотелось обласкать, погладить, ощутить, запомнить каждый сантиметр, не пропустить ни частички. Он скользнул ладонью по тонкой талии, погладил напряженную спину, прошёлся по чувствительной пояснице, выпуклым бокам. А затем, опустившись ниже, смял упругие ягодицы, наслаждаясь их шелковистой мягкостью, и ещё чуть ниже, по нежным внутренним сторонам бёдер, чтобы вновь, как по волнам, скользнуть вверх по изгибу спины. Настойчиво провёл по шее, ловя его нетерпеливый, срывающийся вздох, и с наслаждением зарылся пальцами в влажные от воды и пота пряди волос на его затылке.       — Любимый мой, мальчик мой, — от нахлынувших чувств у Тэхёна перехватило горло, и он, едва дыша, страстно, почти отчаянно впился поцелуем в губы Чонгука, настойчиво проникая языком в послушно открытый рот.       Чонгук прижимался всё ближе, тёрся всем телом, приподнимаясь на носочки и опускаясь, задевая своим напряженным членом твёрдый, вспотевший живот Тэхёна, то и дело бросая пьянеющие взгляды в зеркало, сходя с ума от вида их сплетённых тел. Тэхён чувствовал, что младший уже на грани, его дыхание стало частым и поверхностным, а все мышцы напряглись в ожидании. Он отстранил его и немного пережал основание его члена, не давая кончить. Чонгук жалобно проскулил от недовольства, слабо пытаясь вырваться.       — Нет, Тэ, пожалуйста… не останавливай…ся       Но Тэхён снова поставил его лицом к зеркалу, а сам опустился перед ним на колени. Он взял его член в свою большую ладонь, оттянул крайнюю плоть, обнажая блестящую влажную пунцовую головку, и легко прикоснулся к ней губами. Без лишних движений он провел языком по всему стволу, покрытому капельками прозрачной смазки, впитывая его запах — чистый, возбуждающий, смешанный с ароматом мыла. Он взял в рот сразу почти на половину, посасывая и играя кончиком языка с уздечкой и уретрой, наслаждаясь тем, как Чонгук вздрагивает и стонет. Он сосал с разной скоростью и глубиной, то медленно и глубоко, то быстро и поверхностно, фокусируясь только на чувствительной головке, помогая себе рукой, поглаживая поджавшиеся бархатистые яички и нежную промежность.       Это был не первый минет, который Чонгуку делал Тэхён. Мужчина не торопился, зная, что делает. Каждое движение языка: круговое, плоское, точечное, было выверенным и одновременно небрежным, словно он баловался с любимым лакомством, прежде чем насладиться им сполна. Парень услышал, как Тэхён низко застонал, с гортанным придыханием у него между ног, и этот звук вибрацией отозвался в его члене, заставив дёрнуться бёдрами.       — Тэ… что ты…       — Мне нравится, — выдохнул Тэхён, отрываясь ровно на секунду, чтобы посмотреть ему в глаза снизу вверх, облизав распухшие губы. — Ты такой… вкусный, не мешай мне.       Вид в зеркале сильного тела, стоящего перед ним на коленях, его упругих, напряженных ягодиц, мышц могучей спины и шеи, перекатывающихся под смуглой кожей, когда он старался взять глубже, совершая ритмичные поступательные движения, вид того, как его собственный член исчезает между этих идеальных, широко открытых губ, — этот вид заставлял ноги Чонгука подкашиваться, а в глазах темнеть.       Он не успел даже попытаться отстраниться, только смог пролепетать сквозь глухие, захлебывающиеся стоны «Тэ… я…», как кончил ему в рот с громким, срывающимся, почти рыдающим стоном. Тэхён почувствовал горьковато-солёный, тёплый всплеск на языке и нёбе, и это было самым сокровенным вкусом, каким только может обладать человек — вкусом его потери контроля, его абсолютного доверия. Он проглотил вязкую, горьковатую жидкость, не пропуская ни капли, и нежно облизал чувствительную головку от остатков спермы, продлевая сладостные мучительные спазмы младшего.       У Чонгука закружилась голова, и он готов был рухнуть на пол, но Тэхён крепко держал его под спину и попу, не давая упасть, он поднялся и впился в губы младшего долгим, тягучим, бесконечно нежным поцелуем. Чонгук ощущал на своём языке свой собственный вкус, и ему это дико нравилось, это казалось самым интимным, что только может быть между ними.              Поцелуи переходили на шею, ключицы, грудь, набухшие соски, плоский живот и обратно, руки при этом продолжали гладить и сжимать его ягодицы. Потом Тэхён оторвался, его член стоял колом, и в отражении он смотрелся особенно внушительно и мощно на фоне его подтянутого, влажного от пота живота. Тэхён снова зашёл за спину Чонгука и мягко наклонил того вперёд, надавливая ладонью на спину.              — Давай, малыш, наклонись, обопрись на пуфик, — проговорил он ласково, продолжая поглаживать его дрожащую поясницу. — Раздвинь ноги пошире для меня, мой хороший.       Чонгук наклонился, чуть прогнувшись в пояснице, оттопыривая свою упругую задницу, и упёрся руками в мягкую ткань пуфика, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Тэхён медленно, наслаждаясь каждой сменой выражения на его лице, каждой судорогой и стоном, начал растягивать его.       — Вот так, идеально, умница, — прошептал Тэхён, его губы скользнули по влажной коже у самого основания позвоночника Чонгука, заставляя того вздрогнуть. — Мне так нравится, Гук-и.       Его ладонь, широкая и тёплая, легла на правую ягодицу младшего, нежно поглаживая и разминая напряжённые мышцы. Другой рукой он взял флакончик со смазкой и на его пальцы вылилась прохладная прозрачная жидкость. Он тёр её между пальцами, согревая, ни на секунду не отрывая взгляда от отражения в зеркале — от лица Чонгука, затуманенного от возбуждения, с полуприкрытыми влажными глазами.       — Не закрывай глаза, солнышко, — напоминал Тэхён, его голос был низким, обволакивающим, как бархат.       Кончик указательного пальца, смазанный и тёплый, коснулся напряжённого сфинктера, Чонгук ахнул, инстинктивно пытаясь сжаться.       — Не зажимайся, детка, — проговорил он, целуя позвонок за позвонком спину младшего. Язык скользнул по влажной коже, и Тэхён почувствовал солоноватый привкус кожи. — Дыши со мной, давай, вдох… и на выдохе пусти меня внутрь, ты же тоже хочешь, — Тэхён продолжал гладить его бедро, — поиграй немного, ну же…       Палец начал неспешное, поступательное движение, преодолевая упругое сопротивление. Тэхён погружал его до самой фаланги, давая телу младшего привыкнуть, а затем начинал неглубоко двигать им, но настойчиво, чуть сгибая и поворачивая, растягивая, разминая внутренние стенки. Тэхён чувствовал, как его собственный член пульсирует в такт движениям пальцев. «Спокойно, — сказал он себе. — Не спеши, мы давно этого не делали, не хватало ещё поранить». Но каждый раз, когда Чонгук издавал этот звук: не стон даже, а скулёж, похожий на щенячий, терпение трещало по швам.       — Хён… — выдохнул Чонгук, его пальцы вцепились в обивку пуфика. — Да…       — Молодец, — Тэхён наклонился, чтобы задеть губами его плечо. — Я сделаю тебе хорошо, ты же знаешь. Можешь встать на коленки на пол, зайка, если хочешь… — Чонгук медленно замотал головой, — нет? Ну ладно.       Когда первый палец двигался уже свободно, Тэхён прижал к нему средний.       — Сейчас будет побольше, мой хороший, — предупредил он, и в его голосе прозвучала нотка предвкушения. — Потерпи немного, я давно не был в тебе.       Новое, более сильное давление заставило Чонгука прошипеть коротко и громко. Его спина выгнулась дугой, представляя Тэхёну ещё более соблазнительную картину.       — Вот так, — прохрипел Тэхён, медленно, миллиметр за миллиметром вводя вторую фалангу. — Чонгук-и, ты такой молодец…       Он начал сводить и разводить пальцы внутри, растягивая мышечное кольцо, ощущая, как оно пылает огнём вокруг него. Звуки, доносившиеся от Чонгука, были уже нечленораздельными стонами, перетекающими один в другой. Он уткнулся лбом в свои руки на пуфике, его тело покрылось лёгкой испариной, и каждый мускул напрягся от нахлынувшего удовольствия.       — Да… ах! — мысли Чонгука путались, в них оставался только голос Тэхёна и его пальцы, наполняющие его изнутри.       — Ты уже готов принять больше? — риторически спросил Тэхён, уже видя по расслабленному, податливому телу младшего, что тот вполне готов. — Я думаю, да. Посмотри на себя.       Он заставил Чонгука поднять глаза на зеркало. Тот увидел своё раскрасневшееся лицо, заблестевшие глаза и то, как Тэхён пристраивает безымянный палец к уже занявшим своё место собратьям.       Давление трёх пальцев было почти болезненным, но за этой границей тут же раскрывалась волна нового, до этого невиданного удовольствия. Тэхён двигал ими медленно и глубоко, находя ту самую точку, заставляя Чонгука закричать — громко, без стеснения, его голос сорвался в высокий визг.       — Да… вот и она… — Тэхён был уверен в себе, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он потирался своим членом о бедро младшего, наслаждаясь его дрожью. — Как ты, Гук-и? Хорошо?       — Угу… Хён-и… ещё… — простонал Чонгук, его тело обмякло, он висел на руках, полностью отдавшись ощущениям, — хорошо… так… мне…       Тэхён продолжал работать пальцами, растягивая и подготавливая его, следя за каждой реакцией. Он видел, как дёргается член Чонгука, как он, сильнее выгнув спину,  насаживается на пальцы, как готов вот-вот сорваться, и это зрелище было для него мощнее любого наркотика. Он знал, что сам уже на пределе, его терпение таяло с каждой секундой, проведённой внутри этого сладкого, тугого адского пламени.              Он продолжал двигать пальцами, боясь недостаточной растяжки, сопровождая каждое движение громкими, несдержанными, по-детски жалобными стонами Чонгука.       — Да, давай, малыш, громче, — подбадривал его Тэхён, его собственный голос стал низким и хриплым от нарастающего возбуждения, — мне так нравится слышать, как тебе хорошо. Твои стоны для меня — самые сладкие.       Тэхён стоял у него за спиной чуть сбоку прижимаясь своим твёрдым членом к его бедру, но не трогал и без того уже снова наполнившийся кровью член младшего, зная о его перевозбуждении и слабом пока самоконтроле. Тэхён просто поглаживал его горячую поясницу, бёдра, ягодицы и покрывал поцелуями его спину, плечи, лопатки — везде, где мог дотянуться губами.       Он уже с трудом сдерживал себя, его тело требовало немедленного соединения, и он боялся не продержаться и двух минут. Когда он почувствовал, что Чонгук полностью готов и почти потерял связь с реальностью, Тэхён вынул свои длинные, умелые пальцы и снова вернулся к поцелуям, тело Чонгука судорожно сжалось, хоть и не до конца, ощутив пустоту. Чонгук с готовностью прижался к нему, громко, бессвязно постанывая ему в самые губы.              — Смотри, малыш, не закрывай глаза, ты увидишь, как я буду брать тебя и как ты хорошо принимаешь меня, какой ты красивый и как мне идеально подходишь, может, не будешь задавать больше этих глупых вопросов, — хрипло, почти неслышно, прошептал Тэхён, разворачивая Чонгука спиной к себе и ставя одну его ногу на пуфик, как бы раскрывая самое сокровенное, интимное место, место, куда он так жаждал войти.       Пока Тэхён надевал презерватив и обильно смазывал его по всей длине скользкой, прохладной смазкой, Чонгук с жадностью впитывал картину в зеркале. Это было прекраснее и откровеннее любого порно. Он смотрел на себя, задирая ногу, выше подтягивая колено к пояснице, смотрел на свои покрасневшие от трения, влажные от смазки ягодицы, между которыми пульсировал ждущий вход, на свой налитый кровью, подрагивающий влажный член, прижатый к животу, на свои собравшиеся яички и просто терял остатки рассудка от возбуждения. Ему всё ещё было немного стыдно откровенно рассматривать, но он не мог не смотреть, широко раскрыв глаза.       Головка члена Тэхёна, тёмная, набухшая, блестящая от смазки, упёрлась в его вход. Одно движение и она исчезла внутри. Чонгук почувствовал, как его тело растягивается, принимая, как внутри разливается жар сначала смешанный с болью, а потом… горячий, тягучий, как растопленный мёд. Он ясно видел, как крупный тёмный член Тэхёна медленно, неумолимо весь проникает в него, растягивая его вход, заставляя тот раскрываться, как тугой, упругий бутон… это было так… невероятно красиво и потрясающе, видеть это и одновременно чувствовать Тэхёна внутри, заполняющего его полностью, до жгучей, сладкой, почти болезненной полноты. Чувствовать его руки: одной он держал Чонгука за грудь, немного пощипывая и сминая его напряженный сосок, второй подхватил под колено, максимально задрав ногу и открыв в зеркале самый сокровенный, потрясающий вид.       Поначалу его движения были медленными, вдумчивыми, почти осторожными, и каждое из них было видно в зеркале, как и волна, пробежавшая по телу Чонгука, судорога, сжимавшая его лицо. Тэхён входил почти до самого основания, заставляя Чонгука закатывать глаза и громко стонать, затем выходил почти полностью, оставляя его пустым, заставляя скулить от нетерпения и умолять о большем.       Звуки их любви наполняли комнату: влажные, приглушённые шлепки их тел смешивались с тяжёлым, прерывистым дыханием, срывающимися стонами и шёпотом. Чонгук не мог больше стоять, его ноги подкашивались, он откинулся назад, оперевшись спиной и затылком на грудь Тэхёну, и тогда тот просто подхватил его под второе бедро, с лёгкостью подняв на руки, и продолжил трахать на весу быстрее, разведя его коленки в стороны и буквально насаживая на свой член.       Эта картинка из зеркала навсегда отпечаталась в голове Чонгука во всей своей грязной, откровенной, животной красоте: его собственное беспомощное, влажное тело, залитое наслаждением лицо с закатившимися глазами и полуоткрытым ртом, мощное, вспотевшее тело Тэхёна, сжимающее его в объятиях, и их соединение, глубокое, прекрасное в своей естественности. Тэхён чувствовал, как стенки Чонгука начали судорожно, ритмично сокращаться, сжимая его внутри до сладкой боли, и понял, что тот снова на грани.       — Давай, кончай, детка, — хрипло, на ухо прошептал он, целуя его в мочку уха, в висок, в влажную щёку. — Кончай, я с тобой.       Чонгук полностью потерял связь с реальностью, и через несколько сильных, глубоких, точно выверенных толчков кончил с громким, срывающимся стоном: «Д-а-а, Тэхё-о-о-н….», забрызгивая горячими каплями свой живот и прижимаясь затылком к его плечу, а его тело билось в мелких, сладких судорогах наслаждения.       Тэхён, почувствовав это сжатие, отпустил последние остатки контроля и, зайдя по самые яйца, с громким, протяжным стоном кончил в презерватив, едва удерживаясь на ногах от нахлынувшей волны оргазма.       Немного отдышавшись, он нежно целовал обессиленного Чонгука в висок, в щёку, в уголки губ, потом осторожно снял его со своего члена, свёл его уставшие, дрожащие бёдра и, перехватив под спину, отнёс на кровать, уложив на мягкие простыни, и присел рядом, не отпуская его руку.       — Гук-и, ты как, всё хорошо? Я не сделал тебе больно? — его голос снова был мягким, глухим, полным такой заботы и бесконечной нежности, что у Чонгука снова подступили слёзы к глазам, но на этот раз — от счастья. Он смотрел на запрокинутое, расслабленное лицо младшего, на его полуоткрытые, распухшие от поцелуев губы и длинные, влажные ресницы, и его сердце сжалось от переполнявшей, почти болезненной любви.       Чонгук, не открывая глаз, лишь слабо, блаженно улыбнулся и кивнул, беззвучно шепча:       — Да…теперь всё хорошо, Тэ… всё идеально.       Тэхён прилёг рядом, притянув младшего к себе, чтобы тот лежал головой на его груди, и накрыл их обоих одеялом. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь их постепенно утихающим дыханием. Тэхён медленно водил ладонью по влажной спине Чонгука, чувствуя, как под кожей всё ещё бегут последние судороги удовольствия.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем Тэхён нарушил тишину, его голос прозвучал приглушённо и очень мягко, словно он боялся спугнуть хрупкое спокойствие, царившее между ними.       — Ну что, Чонгук-и, не вспомнил, почему я с тобой? — спросил он, губы коснулись макушки Чонгука.       Чонгук промолчал, лишь сильнее прижался к его груди, пряча лицо. Но это был не уклончивый жест, а скорее потребность в близости.       — Гук-и? — настаивал Тэхён, продолжая свои успокаивающие поглаживания.       — Я не знаю, — наконец, тихо и сдавленно выдохнул Чонгук. — Когда ты на меня... смотришь… когда ты так со мной… кажется, что, может, во мне и правда есть что-то… такое. И я верю тебе… Но потом эти мысли возвращаются. Они словно темные тени. Я не могу их контролировать.       Тэхён тяжело вздохнул, но не с раздражением, а с глубокой грустью. Он приподнялся на локте, заставив Чонгука встретиться с ним взглядом. Его глаза были серьезными и невероятно теплыми.       — Послушай меня внимательно, хорошо? — он говорил медленно, вкладывая в каждое слово весь свой вес. — Да, ты невероятно красивый юноша. Для меня. Твоё тело для меня самое притягательное и чудесное. То, что мы только что делали… это было потрясающе. С тобой у меня лучший секс в моей жизни. Но, малыш, — он коснулся пальцем его груди, прямо над сердцем, — я люблю тебя не за это. Я люблю не эту оболочку. Я полюбил то, что внутри. Тот огонёк, который в тебе горит. Твою доброту, которую ты пытаешься спрятать. Твою глупую, ребяческую искренность. Твоё упрямство. Твои страхи. Все эти шрамы и трещины на твоей душе. Вот, что я люблю. Тело… оно может измениться. Оно вырастет, может потолстеть или стать мощнее, постареть, заболеть. Но ты… тот, кто внутри, — ты останешься. И как бы ты ни изменился снаружи, я буду любить тебя, потому что я полюбил тебя всего. Со всем, что в тебе есть. Понимаешь?       Чонгук смотрел на него, и его глаза снова наполнялись влагой, но на этот раз это были не слёзы отчаяния, а облегчения, недоумения, радости, такой огромной, что она не помещалась внутри. Он пытался найти слова, чтобы ответить, но они разбегались, казались слишком простыми, слишком бледными по сравнению с тем, что только что сказал Тэхён.       — Я… — он сглотнул, его голос дрогнул. — Я тоже… Я тоже тебя люблю.       Это прозвучало очень просто, почти по-детски, но от этой простоты у Тэхёна ёкнуло сердце.       — Я знаю, малыш, — прошептал он, снова опускаясь на подушку и прижимая его к себе.       — Нет, ты не понимаешь, — вдруг с непривычной настойчивостью сказал Чонгук, приподнимаясь и упираясь локтями в матрас, чтобы смотреть ему в лицо. Его щёки пылали, он смущался, но говорил. — Я… я не умею.... красиво, как ты. Но… когда ты рядом, всё внутри затихает. Будто я наконец-то нашёл своё место. Даже когда мне плохо, даже когда я веду себя ужасно и говорю гадости… ты всё равно тут со мной. И от этого… от этого хочется становиться лучше. Для тебя. Потому что ты… ты для меня самый… самый важный человек…        Он выдохнул это последнее слово и снова спрятал лицо в его шее, сгорая от стыда и счастья одновременно, его уши были ярко-красными.       Тэхён не стал ничего говорить. Он не мог. Комок в горле мешал дышать. Он просто обнял его изо всех сил, чувствуя, что по его щеке скатывается предательская слеза. Он прижал губы к его виску в беззвучном поцелуе.       Они лежали обнявшись в тишине, и Чонгук впервые за эти дни почувствовал, что та ледяная тяжесть внутри понемногу отступает, тает от тепла этих объятий и этих слов. Он, возможно, и не поверил до конца в свою внешность, но он поверил в одно — в любовь Тэхёна. А это было уже бесконечно много. Это было целая вселенная, в которой он был дома.