Йоу, май фэритэйл

Когда Паша расфигачил на нейроны последнего вампира, Дана его искусала и дала вечную жизнь. Вампиров в Москве не осталось, хоть всю ночь окровавленный броди по белу свету — никто не сможет тебя искусать. Ночью позже влюбленные пошли к Ли Вэн, чтобы узнать, кого им можно съесть так, чтобы и кровь свежей была, и не напороться на того, кто их уничтожит. Ведьма же с порога крикнула следующее: — Рыбак идет! После чего упала замертво. Паша и Дана посмотрели друг на друга, а потом на ближайшую стену, где было написано: Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ Дана, минуя Пашу, побледнела и зашлась в истерике, Паша, поскольку рыцарь-курьер, взял себя в руки и попытался успокоить ее, взяв за плечи: — Дана, милая, что случилось? Что за поверья в этот раз? Покрывшись соплями пополам со слезами, Дана дала ответ: — Есть легенда, что когда из любви один вампир кусает человека, то приходит он… И все начинается сначала. — Не понял, — искренне отозвался Паша. Дана, всхлипнув, взялась за голову. — Мы должны держаться дальше от Москвы-реки и концертных залов. Говорят, Рыбак хочет всем вампирам спеть свою песню, чтобы их внутренности стали чистым сахаром. А сам знаешь, сахар в крови — это диабет. — Я все равно ничего не понял, но если что, то я тебя защитю! — произнес Паша и набрал Гамаюна. Тот посмеялся в трубку и забыл то, о чем его спрашивали. Паша скривился и решил доказать возлюбленной, что нет ничего страшного в Москве-реке, если не заходить в нее по грудь. Он взял ее за руку и повел к набережной. Дана упиралась, кричала и брыкалась, но Пашу это не останавливало, он пер вперед как лодка с мотором. Дана брыкалась и на Братиславской в метро и на Речном Вокзале. Стоило вампирам подойти к набережной, как возник силуэт в капюшоне с крюком наперевес. Вокруг было множество людей, которые смотрели на него в свете софитов. И тут он запел свою коронную: — В сказку я навсегда влюблен, забывая боль. По тебе я схожу с ума, я пленен тобой… Крюк задорно поблескивал в его руках, а Паша вдруг ощутил ясный привкус сахарной ваты на языке, как и Дана. Оба загустевали внутри, ощущая сладкие кристаллики по всему телу. Когда тела засахарились, Рыбак концерт окончил, а потом, дождавшись, когда все разойдутся, нашел обоих и нацепил на крюки, как корюшек. Гамаюн был поблизости и чесал репу. — И зачем? — Кровь должна быть соленой, а не сладкой, — пояснил Рыбак. — А уничтожение своих же — это точно так же, как если бы люди отказались от выражения: «Я с тобой не один пуд соли сожрал!» Они поплатились не зря. Гамаюн завис от таких сверхсложных формул успеха, но протокол забивать не спешил. Засахаренные вампиры, которые вечность будут лежать в лодке Рыбака на кубиках льда вместо трупов тех же людей, когда им захочется есть, было не так страшно. Потому просто кивнул.