***
11 ноября 2025 г., 16:49
День тянулся нескончаемым полотном, одноцветным и блеклым. Райнер все чаще замечал, что теряется во времени и постоянно неправильно определяет не только точный час, но и время суток. Прямо как сейчас: он собирался готовиться ко сну, но вдруг обнаружил на часах шесть вечера, хотя полагал, что уже наступила ночь. Темнело рано и запутаться становилось все проще. Но для Райнера время давно слепилось в однородную массу, которую кое-как разделял лишь сон.
Светлые умы, озабоченные изучением глубин души человека, — с недавних пор эта наука резко вошла в моду — называли такое состояние депрессией. Но Райнер скептически считал это обычной, хронической скукой. После Гула Земли, спустя всего пару лет, вкус у жизни стал пресный. Тропы ее теперь не петляли и не были укрыты туманом — не знаешь, за каким шагом последует пропасть; они устремились в ясный горизонт, а желания идти почему-то не прибавилось. Райнер жил, потому что больше не было никаких вариантов.
Он не знал, сколько спал и когда просыпался. Не чувствовал голод, а когда болел живот — ел то, что попадалось под руку, лишь бы заполнить желудок. Работал механически, все еще не растеряв хватку, но не мог вспомнить, что конкретно делал. Даже периодически виделся с ребятами, вроде как говорил слова, по большей части впопад, и прикидывался, что ему интересно. И совершенно не терзался тоской или болью: ему не снились кошмары, не являлись павшие товарищи в беспокойных снах, его не душила вина. Внутри него не было ничего. Пустое поле; не выжженное, не варварски уничтоженное — просто оттуда все исчезло, как по щелчку пальцев. Внезапная тишина после нескончаемого грохота, в которой теперь до сих пор не раздалось ни шороха.
Райнера это не тревожило. Его ничего вообще больше не тревожило. Пусть лучше будет так, чем пропадать в аду в собственном же сердце.
Ложиться было еще слишком рано. Значит, придется найти, чем себя занять хотя бы на несколько часов — это стало почти что непосильной задачей. Каким-то определенным хобби Райнер так и не обзавелся, да и не то чтобы пытался; поэтому сначала он сидел за кухонным столом, считая количество клеточек на клеенке. Затем бесцельно бродил по квартире, тщетно стараясь зацепиться за что-нибудь, что требовало уборки. Неосвещенные коридоры походили на темный лабиринт, из которого нет выхода. Райнер редко включал свет где-то еще, кроме кухни, и остальные комнаты тонули в полумраке, едва озаряемые случайными отсветами. Жилище у него было небольшое, скромное: словно замершее в каком-то движении, не доведенном до конца. Это оттого, что он здесь редко трогал вещи. Переставлял, пользовался, приносил или наоборот — выкидывал. Райнера утомляла даже сама мысль о суете — о бурной жизни, в которой все меняется слишком быстро. Он отвык. И потому застыл сам.
В комнате осталась включенной настольная лампа, и в светлом островке грудились бумаги. Райнер уже проштудировал каждый документ, но содержание всех из них провалились куда-то мимо памяти. Кровать аккуратно застелена, фигурки-сувениры, привезенные друзьями с чужих земель, — протерты. Все вокруг словно избегало его, как назло.
Райнер сделал круг по комнате, будто зверь в зоопарке, запертый в тесной клетке и оттого постепенно сходящий с ума. А затем бросил взгляд на полки, скудно уставленные книгами. Когда-то он честно пытался читать, но быстро бросил — содержимое попросту не впитывалось. Никак не отзывалось внутри, не волновало и казалось нудным набором букв. Райнер уже не мог проникаться даже чувствами близких людей — не то что выдуманных персонажей с их картонными драмами.
Он скучающе осмотрел корешки, ни на что не надеясь. Старый учебник, еще со времен школьной скамьи; несколько романов, которые принесла Пик незнамо зачем, рядом — пухлый философский трактат. Кажется, над ним Райнер провел рекордное количество времени. Потому что когда-то и правда хотел понять, соорудить собственную призму воззрения на мир. У него так и не получилось.
В тенях остро блеснул красный корешок, которого он прежде не замечал. Совсем тонкий, зажатый между томами-дневниками какого-то именитого марлийского деятеля. Райнер поначалу решил, что ему показалось — списал на игру воображения; но прикосновение доказало обратное. Подцепив, он ловко вытянул книгу — и чуть ее не выронил из похолодевших рук.
Эта обложка восстала в его памяти, как из мертвых, воскрешая друг за другом стертые образы. Марлия, душная казарма, комната с двумя кроватями, чтение при тусклом свете керосиновой лампы, глупые смешки. Неуклюжие ласки, новый запах, тепло крепкого тела, неизведанное удовольствие.
Порко Галлиард.
В горле Райнера застрял звук, так и не успевший вырваться — получился хрип, как у задушенного. На него безобидно смотрел обычный сборник стихотворений, причем посредственных: он даже вспомнил, что вел счет рифмования «кровь-любовь». Крайне сомнительное, бесполезное чтиво. Обычное. Встреть он такое сейчас — даже не обратил бы внимания.
Но теперь задыхался, сжимая его дрожащими пальцами, и никак не мог взять себя в руки.
Воспоминания нещадно обрушивались на него, словно прорвав плотину. О том, что был когда-то на свете такой человек, как Порко Галлиард — почетный марлиец, воин, носитель титана Челюсти; о том, как они с Райнером поначалу грызлись за Бронированного, потом враждовали из-за проваленной миссии и погибшего Марселя, затем — тихо ненавидели друг друга просто так. О том, как в одну ночь все перевернулось с ног на голову: случайная находка на тумбочке Порко и совместное чтение смеха ради в какой-то момент переросло в близость.
О том, что Порко умер. Почти сразу после.
Они так и не успели поговорить, объясниться друг перед другом в чувствах — или их отсутствии, сославшись на внезапное помешательство под покровом ночи. Райнер так и не понял, что это было. Почему так случилось; почему Порко вдруг потянулся к нему прямо посреди самого дурацкого стихотворения — и почему он сам ответил. Сразу наутро заниматься этим было неловко. Вечером — тоже. Следующим днем Порко не ночевал в общей комнате, наверное, не в состоянии на тот момент вынести присутствие рядом Райнера. А позже их закрутила подготовка к атаке на Парадиз, не дав возможности толком побыть наедине. Только незадолго до своего отправления Порко, перебирая оставшиеся вещи, всучил Райнеру этот самый сборник со словами:
— Забери себе. Он мне больше не пригодится.
И действительно тот больше не пригодился.
Смерть Порко оставила в душе Райнера особенно болезненную дыру, которую невозможно было заполнить. В нее проваливались догадки, монологи, вопросы, навсегда оставшиеся без ответа, и она не становилась меньше. Райнер злился, чувствуя себя обманутым: словно Порко намеренно привлек его к себе и бросил, чтоб отомстить. Со временем дыра не затянулась, а просто разрослась до размера самой души — и уже ничего не имело значения.
Но как же было больно прямо сейчас!
Райнер понял, что опирается о стену, чтоб не упасть.
Обложка уже выцвела и стала грязно-бежевой, на ней громоздились красные поплывшие буквы, а мягкий переплет почти разваливался. Порко в ответ на шуточки Райнера о предпочтениях горячо доказывал, что ему этот сборник даром впарили на блошином рынке, а он просто не смог отказать. В такое развитие событий верилось слабо. Потому Райнер продолжал иронизировать на тему того, что, наверное, Галлиард на самом деле внутри тонкая натура, тянущаяся к нежному чувству в искусстве.
Он бы отдал все, чтобы вернуться обратно и отрезать себе язык.
Может быть, Порко и правда нуждался в любви.
Лучшим решением было бы поставить сборник обратно и постараться забыть. А еще лучше — сжечь, уничтожив вещественные доказательства, а себя убедить в том, что все оказалось сном. Но Райнер осмелился не бежать от реальности хотя бы сейчас. Встретиться с ней лицом к лицу, отдав честь старому… Товарищу? Врагу? Возлюбленному?
В груди заныло сильнее.
И он начал листать потрепанные страницы. Одну за другой, окидывая беглым взглядом строфы и вспоминая, как читал их вслух. А Порко сидел рядом на его же кровати и тоже смеялся. Иногда даже вызывался что-то прочесть самому, и вскоре они делали это по очереди.
Райнера словно разом настигли все потерянные кошмары.
А последний задержался. Он оказался спрятанным среди последних страниц и ждал своего часа; ждал, пока Райнер долистает до конца. И выпал к его ногам.
Лист бумаги, сложенный вдвое, опустился на пол плавно — размашисто качнувшись из стороны в сторону. Невесомо, не издав никакого шуршания.
Райнер сразу все понял. Сразу, как только его увидел. Ему следовало бы пощадить себя и закончить на этом — слишком много расстройств вышло за один вечер — но воины не знают, что такое отступать. Он уже не воин, но не трус. Только не теперь.
Не чувствуя рук, Райнер поднял лист и развернул его. Заранее зная, что там обнаружит — но сердце все равно пропустило пару ударов, затем сделав несколько лишних.
Это было письмо.
Почерк стал новым потрясением. Такой знакомый и в то же время чужой: обычно небрежный, здесь он оказался нарочито аккуратным и ровным, словно каждая буква выводилась с особым старанием. Судя по количеству зачеркнутых слов, оно было написано с первого раза в единственном экземпляре. Возможно, в порыве чувств.
Глаза влажно заволокло — против воли. Райнеру оставалось надеяться, что он прочитает в письме только оскорбления и проклятия в свой адрес. Только это стало бы его спасением.
Он задрал голову к потолку, словно взывая к самому Порко на небесах, чтобы тот сжалился над ним. И, глотнув воздуха, как перед нырком, наконец решился опустить взгляд.
«Браун,
Дорогой Райнер Браун,
Я мог бы сказать, что никогда не писал письма, но это будет враньем. Но я никогда не писал их тебе, поэтому мои трудности оправданы. Надеюсь, это попадет именно в твои руки, иначе нам обоим лучше умереть на чертовом острове.
Я не знаю, зачем Я бы хотел внести ясность Мне нужно, чтобы ты кое-что знал. Не думай, что я боюсь сказать в лицо, я собираюсь это повторить, когда мы вернемся с Парадиза. Возможно, ты вообще никогда не прочитаешь то, что я тут напишу, потому что выбросишь книгу. Я бы поступил на твоем месте точно так же. Но все равно признаюсь выражу то, что думаю, хотя бы здесь. Иногда мне сложно сделать это даже у себя в мыслях.
Если я скажу, что я теб ты мне нравишься давно, ты не поверишь. И я тоже до сих пор не верю. Даже написать это дается с большим трудом (не представляю, как буду произносить вслух). Может быть, это чувство со мной с тех самых пор, как ты вернулся, потому что я не могу отследить его точное начало.
Наверняка ты задаешься вопросом — а какого хера тогда происходило между нами все то время? Я не знаю. Наверное, потому что ты действительно накосячил, и я справедливо злился. А еще потому что я был в ужасе от того, что меня к тебе тянет совсем не для того, чтобы убить. Я не знаю. Не знаю. До сих пор как будто ничего не понял.
<закрашенная строчка>
В тот день (ты понимаешь, про какой речь) я не справился с собой. Это могло стать моей самой большой ошибкой в жизни, если бы ты не ответил. До сих пор не могу себя простить за эту слабость, и тебя, кстати, тоже. Тебе лучше как следует подготовить объяснение, которое меня устроит. Мое слишком простое — я я <зачеркнуто несколько раз> ты мне интересен.
Нам обязательно нужно будет поговорить, когда все закончится. Ну, когда уже не будет войны и станет спокойно. Я намеренно избегал тебя, чтобы не сбивать себя с толку. Лишние переживания мешают дисциплине. Но я уже прокручивал в голове сотни раз нашу будущую встречу, когда настанет время выложить все карты. Она мне снилась даже, представляешь? Но там у тебя были рога, а затем нам помешал Магат, одетый в костюм горничной. Надеюсь, сон был не вещий.
Я до сих пор вспоминаю ту самую ночь, когда ты мы были вместе. Помню твой запах и вкус твоего рта. Я верил, что влечение пройдет, когда все случится, но оно стало только сильнее. Значит, это была не ошибка. Мы с тобой — не ошибка. Так пафосно звучит эта херня, мне сводит зубы. Я все еще хочу скомкать и выбросить этот лист, пока не поздно. Боюсь, что умру от стыда еще до нашей встречи.
<резкие росчерки и рисунки-спирали>
В общем. Знаешь, мне кажется, во всем этом бардаке я держусь только за воспоминание о той ночи. Я хочу, чтобы она повторилась. Я представляю это каждый раз, когда ложусь спать. Это какая-то одержимость. Я, наверное, сумас больной. Не могу перестать думать о том, как много всего у нас теперь впереди — осталось только сцапать сраного Йегера. И тогда все мои фантазии воплотятся в реальность. У нас еще будет много таких ночей. И дней тоже. Я не могу поверить. Моя рука дрожит прямо сейчас. Не верю, что написал все это. Может, я и правда помешался. Я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться к тебе немедленно. Но я не имею права: на миссии голова должна быть холодной, чтобы не накосячить как некоторые. Осталось немного. Совсем чуть-чуть.
Почти все необходимое уже собрано, мы с Пик отправляемся послезавтра. Ближайшие месяцы на острове я буду думать о тебе. Возможно, даже ближайшую жизнь. Как тебе? Я этих оборотов понабрался отсюда, из слащавых стишков. Некоторые я выучил наизусть и буду декламировать их тебе, чтобы тебе тоже стало неловко. Я много чего еще расскажу тебе, Райнер. Главное — дотерпеть.
Вот и все. У меня устала рука и слишком сильно горит лицо. Зато и правда стало немного легче, хотя я в ужасе от того, что написал этот бред. Я признался хотя бы себе. Хорошо, что есть время переварить. Не знаю, хочу ли я теперь, чтобы ты это прочитал. Снова ничего не знаю, как последний идиот. Сбивчиво получилось, но извиняться я не собираюсь. Посмотрел бы на тебя, окажись ты в моем положении.
Желаю удачи на твоей части миссии. Не умри. Я жду нашей встречи.
С любовью,
С наилучшими пожеланиями,
…
Теперь твой,
Галлиард П.»
