Немой крик моего молчания

      Сначала все думали, что это розыгрыш. Глупая шутка, бойкот или очередной творческий перформанс. Феликс всегда был немного нестандартным, так что внезапное, абсолютное молчание сочли затейливой выходкой, игрой на нервах.       — Феликс, хватит дурака валять! — рявкал отец, чье лицо пылало краской гнева уже к третьему дню молчания. Он с силой швырнул на пол ключи от машины, которые держал в руке. Металл с грохотом отскочил от кафеля, заставив всех вздрогнуть. — Я устал от этих твоих дурацких представлений! Немедленно прекрати!       — Успокойся, он просто устал... — Мать схватила его за рукав, её голос дрожал, пытаясь поймать остатки мира, который рушился на её глазах.       — Устал?! — Ли старший сгрёб со стола пачку счетов и размахнулся, чтобы швырнуть и их, но в последний момент передумал, лишь сжав бумаги в белом от ярости кулаке. — Я на трёх работах пашу, чтобы он в университете учился, а он тут в молчанку играет! Это чёртова насмешка!       Сестра Оливия, сначала хихикавшая над приколом, теперь смотрела на него с растущим недоумением.       — Ликси, ну скажи уже что-нибудь, а? Хотя бы «отстань». Папа же реально злится.       Но Феликс молчал, лишь кивая или качая головой, а в его глазах было что-то такое, что никто не мог расшифровать. Это невыносимо раздражало. Безмолвие, которое сначала казалось временным пустяком, начало въедаться в стены дома, становилось плотным, осязаемым, давящим на барабанные перепонки.       Родители повели его по врачам. Сначала к одному, потом к другому, и к третьему. Кабинеты психиатров стали для отца полем битвы, где он, краснея и потея, пытался штурмовать неприступную крепость молчания сына, требуя «нормального» диагноза.       — Диссоциативное расстройство личности, — выносила вердикт одна учёная дама в очках, разглядывая Феликса как редкий экспонат.       — Селективный мутизм на фоне невыясненной психотравмы, — вторил тучный дядька, щёлкая ручкой.       — Синдром нарушения речи нейрогенного характера, — разводил руками молодой, уставший врач, и в этом жесте была та же беспомощность, с которой он взирал на своего очередного «безнадёжного» пациента.       Феликс слушал их, сидя в кресле с подтянутыми к подбородку коленками, и смотрел куда-то в сторону. Он знал правду. Она стояла за его левым плечом, холодная и незримая для всех, кроме него. Высокая Тень, от которой стыла кровь в жилах, и сжималось горло. Ликс чувствовал её безмолвное присутствие, её ледяное дыхание на своей шее.       — Чушь собачья! Они ничего не понимают! Он просто издевается над нами! — фыркал отец, комкая бумаги с диагнозами, словно это были оправдательные приговоры его родительской неудаче.       Университет стал следующим полем боя. Успешного студента до третьего курса, душу компании, теперь вызывали на ковёр. Он не смог сдать устный экзамен. Профессор по авторскому праву, седой мужчина с неизменно спокойным выражением лица, терпеливо ждал целых пятнадцать минут, пока Феликс, бледный как полотно, с тонкой плёнкой холодного пота на лбу, стоял перед ним, беззвучно шевеля губами. В горле стоял ком, такой огромный и колючий, что, казалось, разрывает его изнутри.       — Сынок, может, тебе помощь какая нужна? — мягко спросил он наклонившись.       Но Феликс лишь мотал головой, чувствуя, как холод за спиной становится невыносимым, заполняя собой всё пространство, вытесняя воздух.       Декан был менее сдержан.       — Ваш сын срывает учебный процесс! Это неуважение! Он выставляет нас на посмешище! — кричал он в телефон отцу. Тот, вернувшись домой, в ярости схватил со стола проект Феликса по цифровой графике, плод месяцев труда, его гордость, и швырнул папку в стену. Бумаги разлетелись по всей комнате.       — Вот во что ты превратился?! — рычал он, его дыхание сбилось от гнева. — Молчаливое, беспомощное ничто! Я не для этого тебя растил!       Феликс сидел на полу среди своих разорванных рисунков, подобрав колени, и смотрел в пустоту. Ему было больно. Каждый клочок бумаги был кусочком его души. Но крикнуть, заплакать, издать хоть какой-то звук было невозможно.       Академический отпуск стал формальным признанием поражения. Отец кричал, тряся перед лицом Феликса справкой, его пальцы оставляли грязные пятна на официальном бланке:       — Ты что, совсем спятил?! Скажи хоть слово, сынок! Одно слово!       Сестра, плача, пыталась поймать его взгляд, её пальцы судорожно сжимали руку Ликса:       — Феликс, поговори со мной, пожалуйста. Мы же семья! Мы любим тебя!       Но он, снова и снова оглядываясь через левое плечо, молчал. Всегда хотелось что-то сказать. Открывался рот, напрягались связки, грудная клетка наполнялась воздухом, но взгляд, брошенный за спину, выжигал все слова дотла, оставляя лишь пепел страха и полную, оглушающую тишину.       Его упекли в психиатрическую клинику. «На обследование». Белые стены, решётки на окнах, крики по ночам, запах стерильности, смешанный с безысходностью и мочой. Врач, уставшая женщина с добрыми глазами, часами пыталась его разговорить.       — Феликс, ты в безопасности. Здесь тебе ничего не угрожает. Что ты видишь? Что тебя пугает?       Он видел, как Тень неотступно стоит прямо за креслом врача, сливаясь с тёмным уголком комнаты. Её тонкие, бескровные губы растягивались в беззвучной, торжествующей усмешке.       Санитары были менее великодушны. Их собственная убогая реальность, пропахшая разбавленным спиртом и отчаянием, не терпела молчания. В душевой, где кафель отдавал сыростью, плесенью и тоской, они били его. Методично, тупо и жестоко, надеясь, что боль выбьет из него крик или мольбу о пощаде.       — Ну что, молчун, язык проглотил? — Сиплый голос с запахом перегара врезался в сознание. Его палец, скрюченный, как коготь, с силой упёрся Феликсу в солнечное сплетение, вышибая последний воздух. — Все вы, сволочи тихие, пока кости не начнут ломаться.       — Верно, шеф! Сопливые молчуны! — вторил ему молодой садист с пустым, радостным взглядом. Его рука грубо нажала на рычаг, и сплошной поток ледяной воды, жгучей как кипяток, обрушился на Феликса, выкручивая тело в немом крике конвульсий. — Ну что, вернулся дар речи? Или добавить?       Но проходила неделя, месяц. А он по-прежнему молчал. Это было его единственным оружием, его крепостью. Он научился уходить вглубь себя, в тот тёмный, беззвучный уголок сознания, куда не могли дотянуться их кулаки. Он кашлял кровью и желчью, задыхался, его тело горело сплошным синяком, а по коже ползали мурашки лихорадки. Он закусывал губу до крови, сжимал зубы до хруста в челюсти, впивался ногтями в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Его молчание было оглушительным. Оно висело в воздухе гуще плесени и сводило санитаров с ума своей необъяснимой, упрямой силой. В конце концов, они, плюнув, переключились на более сговорчивых пациентов, тех, чьи крики хоть как-то подтверждали их мнимое превосходство.       Его выписали, поставив инвалидность. Не столько от травм, сколько от «не поддающейся лечению психической патологии». Выдали на руки пачку бумаг, полных диагнозами, которые не имели ничего общего с правдой, а были лишь удобными ярлыками для системы, чтобы списать его со счетов. Отец встретил его у ворот больницы, похожих на врата в ад. Он постарел лет на двадцать: некогда грозная осанка ссутулилась, в глазах, всегда полных жизнью, теперь плескалось опустошённое бессилие и стыд. Он смотрел на сына, но видел не его, а призрак собственной неудачи.       — Забирай свои вещи, — сказал он глухо, отстранённо глядя в промозглую осеннюю даль. — Снимаешь квартиру и живёшь. Как хочешь. Я... я больше не могу. Просто не могу.       И Феликс забрал. Он остался один на пустынной платформе, с одним рюкзаком, в котором была похоронена его прежняя жизнь. Парень снял маленькую, однокомнатную квартиру на самой окраине города, заказал мощный компьютер и установил графические редакторы. Ликс продолжал саморазвиваться с маниакальным упорством, поглощая книги и онлайн-курсы, как голодающий. Его руки, всё ещё помнящие боль, но способные творить, нашли, наконец, выход. Он начал работать цифровым иллюстратором.       Работа была его спасением и проклятием одновременно. Она позволяла ему не умереть от голода и не видеть людей, не слышать их голосов, не ловить на себе их взгляды. Но она же безжалостно напоминала, что мир за его стенами всё ещё вращается, шумит, говорит, смеётся и плачет. Его мир теперь был здесь, в бетонной скорлупе. В щелчке мыши, в ровном гуле процессора, в ярких, фантастических мирах, которые он рождал на экране. Мирах, где не было боли, где царила лишь чистая, беззвучная гармония цвета и формы.       Так, он и прожил десять лет.              Не жизнь, а подобие жизни, отмеряемое дедлайнами и уведомлениями из банка. Его дни стали однообразным ритуалом: пробуждение в холодной постели, три чашки чёрного кофе, работа до тех пор, пока глаза не начинали слипаться, и сон, где его предательский мозг дарил ему самые жестокие видения. Ему снился его собственный голос, звонкий и полный уверенности. Снился оглушительный хохот Чанбина, умные шутки Чонина, возня Сынмина, напыщенность Джисона. А потом он просыпался. И первое, что он видел, распахнув глаза, была Тень, неподвижно стоящая у изголовья. Напоминание о том, что единственная реальность — это та, в которой царит молчание.       Его единственным окном в мир живых был экран. Социальные сети стали для него витриной в чужую, недоступную жизнь. Он видел, как его бывшие однокурсники становятся арт-директорами, женятся, выкладывают фото с кричащими младенцами. Он был призраком в их лентах, тем парнем, который бесследно исчез после той странной истории с молчанием.              Иногда Оливия писала ему на день рождения. Короткое, сдержанное: OliviaLee: С днём рождения. Надеюсь, у тебя всё хорошо.       Он никогда не отвечал. Что он мог написать? Правду? «Всё отлично, я по-прежнему не могу говорить, потому что за мной вот уже десять лет следит персональный Жнец Смерти с нездоровым интересом к моей персоне. Жду не дождусь своего последнего слова, чтобы внести ясность в наши сложные отношения. Целую!»       Нет. Некоторые истории лучше оставлять без продолжения.              Однажды в чате с заказчиком, довольным и болтливым, всплыло сообщение, которое грубым лезвием вскрыло едва затянувшуюся корку его обыденности: Customer25032018: Феликс, макет отличный! Ты просто гений! Почему ты никогда не выходишь на голосовой звонок? Давай хоть раз пообщаемся вживую? Было бы приятно услышать голос творца таких шедевров! :)       Текст на экране запрыгал, превратившись в угрожающие иероглифы. Не просьба, а ловушка. Глоток воздуха, который он не мог позволить себе сделать. Где-то в комнате сгустилась Тень, он почувствовал это кожей, безмолвное внимание, холодный интерес. Не страх теперь шевелился в нём, а старая, знакомая ярость. Ярость загнанного в угол зверя, которому тычут палкой, требуя спеть. Безобидное, дурацкое предложение превратилось в пытку после десяти лет маскарада и жизни в панцире молчания.       Его пальцы, привыкшие к точным движениям графического пера, с непривычной дрожью вывели на клавиатуре ответ-приговор, отсекающий любую возможность:

LeeFelix:

Извините, я немой.

      Он отправил сообщение и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Это была его стандартная отмазка. Технически это была даже не ложь. В тишине, знакомой до боли и нарушаемой монотонным гулом системного блока, эта полуправда висела самым тяжёлым грузом.       И с каждым годом, когда октябрьские дни начинали стремительно укорачиваться, а воздух становился острым и колючим, привычный холод за его левым плечом сгущался, превращаясь в почти осязаемую ледяную глыбу. Память, обычно запертая в самом дальнем и глухом подвале его сознания, начинала скрестись когтями по двери. А в канун Хэллоуина, в ту самую ночь, дверь распахивалась с оглушительным грохотом, и его снова затягивало в водоворот самого страшного дня его жизни. В вихрь из призраков, огней, погасших свечей и того несостоявшегося крика, что навеки застрял в его горле. Крика, который привязал к нему Жнеца. Его личную Тень.

***

31 октября, 10 лет назад.

      Той ночью старинный особняк, обычно наводящий тоску и желание вызвать санэпидемстанцию, был битком набит самым страшным весельем. Готические окна с выбитыми стёклами светились оранжевым светом тыкв-фонарей, чьи вырезанные ухмылки плясали на ветру, отбрасывая на стены пьяные, нестройные тени-призраки. Фальшивые паутины, свисавшие с потолка тяжёлыми гирляндами, цеплялись за волосы, а скелеты из папье-маше, подвешенные на качающихся люстрах, отстукивали костяными пальцами не жутковатую, а вполне себе бодрую техно-мелодию.       — Во-о-от это я понимаю, атмосфера! — Сынмин, чей костюм скелета отчаянно кривился, размахивал руками, и его «кости» угрожающе трещали. — Настоящий адский курорт! Чувствуете? Здесь даже пахнет страхом!       — Это от твоих носков пахнет, а не от страха, — не поднимая глаз, флегматично заметил Чонин, с хирургической точностью приклеивая отваливающуюся искусственную кишку к своему костюму зомби. — Ты их что, с прошлого Хэллоуина не стирал?       — Это для аутентичности! — парировал Сынмин, пускаясь в пляс под оглушительный бит, лившийся из колонки. — Настоящие скелеты не пахнут розами! Они пахнут… историей! Кстати, смотрите, как я могу! — Он попытался сделать волну телом, и одна из его рёберных пластин, со звоном пролетев над головой Феликса, угодила прямиком в чашу с пуншем, забрызгав всех в радиусе трёх метров.       — Браво, — невозмутимо констатировал Чонин, стирая с лица капли. — Теперь у нас в пунше плавает твоё ребро. Надеюсь, оно стерильное. Я не планировал сегодня подхватить чуму.       — Не бойся, это же кости! — заверил его Сынмин, тщетно пытаясь поймать в воздухе другую отваливающуюся часть костюма. — Оно обогатит напиток минералами! Теперь это не просто пунш, а биологическая активная добавка.       — А я, между прочим, король вампиров, требую свежей крови! — Джисон, утонувший в бархатном плаще с нелепо высоким воротником, как у оперной дивы, с важным видом восседал на единственном уцелевшем стуле. — В смысле, пунша. И чтобы без посторонних анатомических деталей! Чанбин, слуга мой, верный и слегка вонючий, наполняй чаши, ибо сие есть воля ночи!       Чанбин, зашитый в душный мохнатый костюм оборотня, от которого, если честно, и правда пахло псиной, с радостью принялся за дело. Он рычал, скалил накладные клыки и с комичной значимостью разливал пунш по пластиковым стаканчикам.       — Ррр-аррр! Не кровь, но тоже вкусно! — проворчал он, наливая Джисону. — Осторожно, повелитель. С этого коктейля так голову сносит, что начинаешь не просто выть на луну, а вести с ней задушевные беседы о смысле жизни. Проверено!       — О, великие силы тьмы! — завопил Джисон, с отчаянием глядя на свой скромно наполненный стакан. — Это что за издевательство?! Мне, повелителю ночи, властелину тьмы, налили как какому-то голодранцу! Чанбин! Лей до краёв, чтобы мои вампирские силы умножились! И побыстрее, ночь на исходе!       — А у Чонина кишка опять отклеилась! — захохотал Сынмин, тыча в него пальцем. — Зомби-неудачник! Совсем не держится!       — Зато мои раны выглядят реалистичнее твоих кривых рёбер, — не растерялся Чонин, снова прижимая кишку. — У тебя половина костяного каркаса уже валяется на полу. Ты не скелет, ты анатомический пазл.       Феликс, закутанный в простыню с кривыми прорезями для глаз, хохотал до слёз и икоты, снимая всё это безумие на старую камеру. Его призрачное одеяние постоянно сползало, из-за чего он то и дело натыкался на стены, что только добавляло комизма и заливистости его смеху.       — Ребята, хватит! — всхлипывал он, едва переводя дух и держась за бок. — Мой живот болит от смеха! Я сейчас реально умру!       — Ты же призрак, — возмутился Сынмин, с гордым видом оглядывая свой наконец-то целый костюм. — Ты уже умер! Можешь расслабиться.       Феликс, всё ещё всхлипывая от смеха, навёл камеру на Сынмина, который под прицелом объектива на мгновение смутился, но затем его лицо озарила хитрая, почти бесовская улыбка.       — Погодите, — протянул Сынмин, и в его зрачках вспыхнула знакомая всем искра авантюризма. — Всё это детские пугалки. — Он пренебрежительно махнул рукой, очертив круг, в который вошли все их костюмы. — А вы не хотите почувствовать... настоящую жуть?       — О нет, — простонал Чонин, закатывая глаза так выразительно, что казалось, они навсегда останутся на потолке, увешанном паутиной. — Она пришла. Та самая «блестящая» идея Сынмина. Та, после которой мы все дружно пожалеем, что пришли сюда, родились и вообще эволюционировали из одноклеточных.       — Именно так, — прошипел Сынмин, и его голос, низкий и влажный, заставил музыку из колонок показаться неуместным шумом из другого мира. — Пока вы возились с этими дурацкими тыквами, я нашёл кое-что… куда более интересное.       Он растворился в тёмном зеве подвальной двери, словно его поглотила сама тьма. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив после себя гнетущую тишину.       — Наверняка нашёл запас столетнего вина, — фыркнул Джисон, старательно придавая лицу выражение аристократической скуки. Но его напускное безразличие треснуло по швам, и он нервно теребил жабо своей бархатной, вампирской накидки. — Что ж, я, как человек благородных кровей, не откажусь пропустить бокальчик!       Но когда Сынмин вернулся, в его руках была не бутылка, а массивная, почерневшая от времени шкатулка. Дерево, казалось, впитало в себя весь холод и сырость подвала, все его вековые тайны. Стёршиеся от времени узоры на крышке напоминали слепые глаза, взирающие на них из небытия. Пыль, осыпавшаяся с неё мёртвой перхотью, несла в себе запах праха и забвения. Она была не просто инородным телом в этой комнате веселья, она была концентрированной антитезой, воплощённым мраком, который вот-вот поглотит их смех.       — Что это? — сгорая от любопытства, выдохнул Феликс, приближая объектив камеры к причудливым узорам, стараясь поймать каждый штрих. — Откуда?       — Нашёл в самом дальнем, паутинном углу, под грудой каких-то дохлых тряпок, — с придыханием произнёс Сынмин. Он с грохотом, от которого все вздрогнули, поставил шкатулку на пыльный стол, смахнув с него пару пластиковых стаканчиков. — Смотрите.       Пальцы Сынмина дрожали от нетерпения, когда он впился в тяжёлую крышку. Раздался не скрип, а скорее стон, долгий, полный вековой муки, звук куда более живой и настоящий, чем все их бутафорские страшилки, вместе взятые. Внутри на бархате, истлевшем до цвета гниющей плоти, лежал свиток, похожий на высохшую, сошедшую с чьего-то плеча кожу. Рядом, слишком правильным, подозрительным кругом, лежали тринадцать свечей. Они были матово-белыми, тяжёлыми и холодными, словно их отливали не для романтического ужина, а для чего-то бесконечно более важного и мрачного.       Медленно, как в ритуале Сынмин развернул хрустящий пергамент. Символы, выведенные там, не были похожи ни на один известный язык. Одни извивались, как слепые черви, другие впивались в пергамент, как когти неведомого существа. Они не обещали, они предлагали. Тишину. Не ту, что между звуков, а ту, что была до них. И будет после.       — Ребята, — прошептал он, и шёпот рассыпался хрипотой, как песок по сухому стеклу. — Давайте призовём кого-нибудь. По-настоящему.       Атмосфера в комнате мгновенно наэлектризовалась. Воздух, только что наполненный дурашливым смехом, стал густым и тяжёлым.       — Да бросьте вы, это же просто фигня какая-то старинная! — фальшиво бодро отмахнулся Чанбин, но его глаза с нескрываемым любопытством заглядывали в шкатулку, а нос почти касался рёбер свечей. — Ну, кроме этих свечей. От них могилой пахнет и воск какой-то… странный.       Решение созрело само собой, подогретое коктейлем из страха, алкоголя и всеобщего помутнения. Вскоре они сидели в тесном кругу на холодном каменном полу, оставив весёлый, оранжевый свет фонарей-тыкв в прошлой, безопасной жизни. Теперь мир сузился до трепещущих, неровных огоньков тринадцати белых свечей, которые отбрасывали на стены не тени, а уродливые, корчащиеся силуэты.       — Ребята... — Джисон, сбросивший напускную важность вампирского лорда, нервно обвёл взглядом сгустившуюся за кругом темноту. Голос его дрогнул. — Может, правда, не надо? Мне как-то... не по себе... Честно. Здесь и так достаточно страшно. Но его робкий, испуганный голосок потонул в дружном, хотя и слегка нервном, хохоте, который прозвучал фальшиво и неубедительно.       — Трусишка! — прошипел Сынмин, сияя от восторга, смешанного со страхом. — Настоящий вампир не боится темноты!       И под одобрительный, взволнованный гул остальных, он начал читать первые строки с пергамента. Сначала стало тихо. Не просто тихо, а глухо, как в склепе. Оглушительный техно-бит из колонки оборвался на полуслове, словно ему перерезали глотку. Воздух застыл, стал вязким, как патока. Дышать было нечем. Тени на стенах резко замерли, превратившись в статичные, угрожающие силуэты. Пламя свечей вытянулось в тонкие, неподвижные иглы синеватого, призрачного цвета.       — Эй, кто выключил… — начал Чанбин, но его голос прозвучал приглушённо и одиноко.       И тогда из центра круга, из пустого пространства меж свечей, поднялся морозный пар. Он клубился, сгущался, обретая форму с гипнотической медлительностью. Сначала это была лишь высокая, исполинская фигура в струящемся, поглощающем свет одеянии. Затем над её плечами распахнулись огромные, бархатисто-чёрные крылья, от которых на стены легли гигантские, сковывающие ужасом тени. И последним проступило лицо.       Лицо неземной, леденящей кровь красоты. Резкие, идеальные черты, кожа бледная, как лунный свет на могильной плите, и глаза бездонные, словно звёздная ночь, в которых тонули надежда и рассудок. То самое лицо, какое, возможно, хотелось бы увидеть в последний миг. Прекрасное и абсолютно бездушное. Лицо самого конца.       Феликс, всё ещё сжимая в онемевших пальцах камеру, почувствовал, как его улыбка застыла и осыпалась. Он не мог пошевелиться, не мог издать звука. Его разум отказывался верить, но животный ужас, холодной волной поднимавшийся от копчика к затылку, кричал об одном: это реально.       Жнец медленно повёл взглядом по кругу, и Его взгляд был тяжелее свинца, физически давящим на плечи, заставляя спины сгибаться под невыносимой тяжестью. Джисон, дрожа всем телом, инстинктивно бросился назад.       — Мы... мы не хотели... — простонал он, и в его голосе слышался треск ломаемого страхом эго.       Жнец не стал слушать. Он не двигался с места, но Его крылья будто бы взметнулись в невидимом порыве. Тень от них на мгновение поглотила Джисона. Раздался не просто хруст, а отвратительный, мокрый хлюп, будто кто-то раздавил спелый плод, набитый мелкими костями. Голова Джисона откинулась под неестественным углом, а его тело, конвульсивно дёргаясь в последней агонии, рухнуло на пол. Алая, почти чёрная в синеватом свете свечей струя хлынула из его рта и носа, заливая бархатный воротник.       — НЕТ! — закричал Чанбин вскакивая. — УБЕЙТЕ ЕГО!       Он бросился вперёд, но не успел сделать и двух шагов. Невидимая сила, словно гигантская кувалда, ударила его в грудь. Рёбра сломались с треском, который, казалось, заглушил его последний, обрывающийся крик. Чанбин с размаху ударился о стену и расползся по ней, как кровавое месиво, а его мохнатый костюм впитывал кровь, превращаясь в нечто новое, липкое и органическое.       Сынмин, инициатор кошмара, стоял на коленях, трясясь в немом ужасе. Слёзы текли по его бледным щекам, смешавшись с пылью.       — Прости... прости... мы не знали... — его рыдания были похожи на тот самый хруст ломаемых рёбер, отголосок только что случившегося.       Жнец наклонил голову, и в Его прекрасных чертах не было ни гнева, ни злобы. Лишь холодное, безразличное исполнение долга. Не взмах, а едва заметное колебание воздуха длинными, изящными пальцами, и костюм Сынмина стал правдой. Плоть под тщательно прорисованными рёбрами распахнулась, послушная невидимому скальпелю. Она расступилась, обнажив то, что должно было оставаться сокрытым вечно, и с тихим, влажным шлепком багряный, дымящийся хаос внутренностей вывалился ему на колени. Сынмин с детским, непонимающим недоумением смотрел на эту груду, всё ещё пытаясь затолкать обратно внезапно вывернутую наизнанку душу своими уже не слушающимися, окровавленными пальцами.       — Этого не может быть! Нет, нет, нет! — Чонин, забившийся в истерике, ползал на коленях, пытаясь собрать, затолкать обратно вываливающиеся внутренности своего друга, его руки по локоть были в тёплой крови, которая казалась ему кипятком. — Помогите! Кто-нибудь, помогите!       Жнец парил над этим адским хаусом, как падший серафим, проводящий богохульный, молчаливый урок анатомии. Его крылья сомкнулись в очередном немом жесте, и Чонин не взорвался, а распустился. Медленно с отвратительной, почти балетной грацией, как бутон красной гвоздики, разорванный изнутри давлением крови. Плоть отделилась от костей в немом, жутком танце, разбрасывая по стенам влажные сгустки и обрывки костюма зомби. Последняя, пророческая насмешка.       Время для Феликса рассыпалось. Не на секунды, а на выжженные, яркие кадры, впаянные в сетчатку с фотографической жестокостью. Его тело стало монолитом, мраморной глыбой, вмурованной в липкий от крови пол. Разум превратился в белую, ревущую пустоту выставочного зала, где на стенах в вечном танце плясали тени только что увиденного. Единственным доказательством, что он ещё жив, был тихий, свистящий звук, который его губы выдавливали наружу сквозь стиснутые зубы.       И тогда Он заметил Феликса. Взгляд Жнеца, холодный и неспешный, как ход гигантских шестерён вечности, проплыл по кровавому натюрморту и остановился на нём. Последней точке в этом уравнении безумия.       Его форма не отбрасывала тени, а поглощала её, будучи самой тенью, обретшей плотность и форму. Струящееся одеяние было соткано из ночи и забвения, а в длинных, изящных пальцах, сложенных на груди, Он держал не просто косу. Это был серп из застывшего лунного света, отполированного до бритвенной остроты, лезвие, которое искривляло пространство вокруг себя, затягивая в него взгляд. Его лицо являло собой маску неземной, андрогинной красоты, лишённой каких-либо эмоций или намерений. Но глаза... глаза цвета потухшего золота, старые, как время до Большого Взрыва, горели холодным, аналитическим любопытством.       Голос прозвучал не в ушах, а в промежутках между ударами сердца Феликса, отозвавшись глубокой вибрацией в костях:       — Ты пленник паузы между вдохом и выдохом. Я слуга тишины, что наступает после последнего слова. Всё уже свершилось. Картина написана, и остался лишь один мазок... Твой. — Тишина сгустилась, стала осязаемой, давящей. — Подари мне его. Подари мне то единственное слово, что стоит за гранью всех остальных. То, что ты скажешь, глядя в меня. Твоё последнее определение всему этому. А после него наступит настоящая тишина.       В этих словах не было ни злобы, ни торжества, лишь холодная, безличная констатация. Жнец был не палачом, а последним зрителем в опустевшем зале, ожидающим финальной реплики актёра, чтобы опустить занавес и погасить свет.       Между этим финальным аккордом и следующей реальностью зияла чёрная дыра. Провал в памяти. Его сознание щёлкнуло выключателем, а тело, оставшись без присмотра, продолжило движение само. Поэтому он с удивлением обнаружил себя у двери, не в силах вспомнить, как добрался до дома. Память стёрла путь, оставив лишь сенсорные осколки: лёд в груди, жажду, которую нельзя было утолить и высокую Тень, плывущую за ним в двух шагах. Его безмолвное присутствие, искажавшее реальность, как мираж в пустыне, делая знакомые улицы чужими и враждебными. Феликс вломился в свою комнату, захлопнул дверь и, забившись в угол, где сходились холодные стены, стал ждать. Ждать, что сейчас ворвутся полицейские с ослепляющими фонарями, скорая с суетливыми врачами, кричащие родители, кто угодно, кто вернёт его в нормальный мир, кто снимет с него этот груз и скажет, что кошмар окончен. Но никто не пришёл. Ни тогда, когда за окном рассвет сменился днём. Ни на следующее утро. Никогда.       Была только Тень. Он. Неотступный спутник, стоящий за его левым плечом, вечный и неумолимый, как закон всемирного тяготения, как дыхание самой Смерти. И безмолвие, которое стало для Феликса единственным ответом миру, навсегда забывшему о той ночи.       С тех пор Он не отходил ни на шаг.

***

      — Я немой, — густой мрак комнаты разорвал бархатный, низкий голос. Он исходил не из одного угла, а рождался сразу со всех сторон, вибрируя в спёртом, пыльном воздухе.       Хёнджин медленно вышел из темноты, не как человек, а как проявление самой ночи. Сначала смутный силуэт, затем прядь чёрных волн, падающая на бескровный лоб, и, наконец, вся Его форма, отливающая в полумраке перламутровой бледностью.       — Какая удобная, лаконичная ложь.       Он приблизился к креслу, Его движение было подобно скольжению тени, лишённой веса и покорной лишь своим извращённым законам. Не шаг, а одно непрерывное, беззвучное перетекание. Облокотившись о высокую спинку, Он склонился так, что ледяное дыхание пустоты овеяло щёку Феликса, подняв мелкие мурашки на коже.       — Ты построил себе целую крепость из молчания, — прошипел Он, и Его слова оседали инеем в воздухе. — Возвёл стены из тишины и окружил их рвом из забытых слов. Но каждая крепость когда-нибудь падёт. Особенно та, что осаждается не извне, а изнутри.       Феликс не шевельнулся, впившись взглядом в тёмный экран монитора, где, как в проклятом зеркале, отражалось это кошмарное видение, его пальцы впились в потёртую кожу подлокотников до боли.       — Я жду, Ёнбок. — Хёнджин протянул руку, и Его пальцы, холодные, как мрамор подземного склепа, плавно провели по линии плеча Феликса, задерживаясь на напряжённой, твёрдой мышце. Это было привычное, почти ритуальное прикосновение. Он всегда уделял Феликсу так много внимания, слишком много для простого служителя Смерти, слишком лично для бездушного инструмента судьбы. Кожа под этим прикосновением вспыхнула ледяным огнём, заставляя мурашки-пауки побежать по спине.       — Десять лет я жду. Всего одно слово. Твоё последнее слово. И моя работа будет сделана.       Он усмехнулся, и этот звук был похож на шелест хитиновых тараканов, копошащихся за плинтусом. Его рука поднялась, и костяшками пальцев он поправил выбившуюся блондинистую прядь на виске Феликса. Движение было до жути интимным, лишённым всякого смысла, кроме демонстрации власти.       — Я даже начал делать ставки с коллегами. Как думаешь, что это будет? «Прощай»? «Мама»? — Хёнджин наклонился ещё ближе, Его волосы шёлковыми прядями коснулись щеки Феликса. Холодные губы на мгновение прильнули к коже у самого уха. Лёгкий, скучающий поцелуй, от которого сердце замерло, провалилось в бездну, а затем забилось с бешеной частотой, отдаваясь болью в висках. — Или, может, «наконец-то»? Последнее мне нравится больше, в нём есть горькая поэзия.       Феликс резко, с силой, от которой кресло жалобно заскрипело, развернулся, чтобы в очередной раз встретиться с пустотой. Хёнджин растворился, как дым, оставив после себя шлейф из ледяного пятна, колышущимся в воздухе, и терпкого, сладковатого запаха увядших цветов и могильной пыли. И тишину. Ту самую, оглушительную тишину, что была громче сирен, громче любого крика.       Хёнджин не был грубым захватчиком. Он был скверной, ядовитым плющом, который годами прорастал в каждую трещину его рассудка, опутывая память и отравляя настоящее. И эти вечные, бесцельные прикосновения были частью пытки, напоминанием, что тело Феликса, его личное пространство больше не принадлежит ему. Жнец являлся без предупреждения, не признавая ни замков, ни границ.       — Помнишь, как Сынмин смеялся? — Из гула системного блока прожжужал голос, сладкий, как испорченный мёд. — Громко, заразительно, до слёз. А Чанбин… Он ведь тебе нравился, да? Больше, чем просто друг. Я видел, как ты смотрел на него в ту ночь. — Холодные пальцы, возникшие из ниоткуда, вдруг легли на запястье Феликса, сжимая его с нечеловеческой силой. — Ты думал, это секрет? Смерть знает все секреты, Ёнбок.       Феликс зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, вжаться в реальность кресла, стола, планшета. Но Жнец был виртуозом пыток, архитектором кошмаров, и Его любимым инструментом была сама память.       — Твои родители, — голос прозвучал прямо в сознании Ликса, минуя уши, вползая в мозг, как червь, — родили третьего ребёнка. Мальчика. Он щебечет без умолку, как птичка. Они назвали его иначе. — Хёнджин провёл ледяным пальцем по его щеке, собирая несуществующую, выжженную изнутри слезу. — Они… счастливы. Потеряли одного, завели другого. Удобно, правда?       — А твоя сестра, — продолжил Жнец, и Его тон стал сладко-сочувствующим, отчего становилось только хуже, — вышла замуж. Её муж… О, у него такой громкий, уверенный голос. Он говорит тосты на семейных ужинах. Твоё место за столом давно занято. — Пальцы Хёнджина сплелись с пальцами Феликса, ледяные кости сжимали живые. — Они не просто смирились с твоим отсутствием, Ёнбок. Они создали новый мир, идеальный и полнозвучный, в котором для твоего молчания просто не осталось угла.       С дрожащими пальцами Феликс потянулся к графическому планшету, пытаясь ухватиться за спасительную нить рутины, но линии не слушались, плыли перед глазами. Он чувствовал, как стены его хрупкого убежища истончаются, пропуская внутрь ядовитый холод.       Спасаясь от натиска тьмы, парень с почти истерическим упорством погрузился в работу. На экране расцветала невинная сказка о пушистом крольчонке, ищущем радугу. Он вырисовывал каждую травинку, каждый лепесток, пытаясь укрыться в этой искусственной яркости. Экран слепил неестественной, ядовито-зелёной зеленью лугов, кислотной синевой незабудок. Уши крольчонка были окрашены в нежно-розовый цвет, а его глазки-бусинки сияли пугающей, кукольной радостью. Это был последний оплот, баррикада из света против надвигающегося мрака.       И вдруг экран погас. Резкий, сухой щелчок прозвучал как выстрел. А когда загорелся вновь, его залило гиперреалистичным, выписанным в ультравысоком разрешении кошмаром. Не видео, а цифровое воскрешение того Хэллоуина.       Феликс увидел всё. Не просто тела, а детали, которые его мозг старательно вырезал и прятал в самых потаённых склепах памяти. Он видел, как густая, почти чёрный в синем свете монитора, жижа впитывается в шершавую фактуру каменного пола подвала. Видел конфетти, прилипшие к луже, словно разноцветные личинки. Видел неестественный изгиб тела в костюме вампира, знакомую кисть Чонина, теперь безвольно лежащую в алом месиве. Видел то, что осталось от Сынмина, его бледное, испачканное алым, лицо, искажённое маской последнего, непостижимого ужаса. Видел пустоту в широко раскрытых глазах Чанбина, в которые он когда-то мечтал смотреть вечно.       Беззвучный крик, рванувшийся из самой глотки Феликса, вырвался наружу лишь судорожным, хриплым выдохом, похожим на предсмертный хрип. Он с грохотом швырнул клавиатуру о стену, и она разлетелась на куски, разбрасывая пластик на сотни острых осколков. Феликс рухнул на пол, его тело сотрясали беззвучные рыдания, выворачивающие душу наизнанку, пока горло не свела мучительная судорога, не дающая захлебнуться собственным страданием.       И тогда, сквозь пелену слёз, он увидел Его. Хёнджин стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку с видом знатока, оценивающего удавшееся представление. На Его губах играла лёгкая, почти томная улыбка. Он медленно подошёл, Его тень, длинная и бесподобная, поползла по стене, а затем накрыла Феликса, лёгкая и холодная, как шёлковый саван. Жнец опустился на корточки, и, глядя в залитое слезами искажённое лицо, положил на голову Ликса ледяную ладонь. Жест, внешне похожий на поглаживание, на жалость, в которой не было ни капли тепла, лишь абсолютная пустота.       Его губы растянулись в медленной, глубоко удовлетворённой улыбке, улыбке садовника, наблюдающего, как, наконец, распускается выпестованный им ядовитый, но прекрасный цветок.       — Почти, Ёнбок. Почти. Я был так близко, что почувствовал вкус твоего крика на языке. Он горький, как полынь. И сладкий, как обещание.       Он наклонился и снова легко, почти невесомо, коснулся губами его взмокшего от пота и слёз виска. Просто так. От скуки. Паразит, ласково поглаживающий свою жертву в момент агонии.       Его ледяная ладонь, лежавшая на голове Феликса, не убралась. Она начала медленно, почти гипнотически, гладить его волосы, повторяя один и тот же механический ритм. Этот жест был лишён всякого утешения, он был похож на поглаживание редкого, нервного зверька перед тем, как свернуть ему шею.       — Ты так стараешься ничего не чувствовать. — Его голос был погребальным шёлком, обёрнутым вокруг горла. — Замораживаешь себя изнутри. Это мило. Но лёд всегда трескается под правильным давлением.       Он позволил Феликсу выплакаться до полного истощения, до той ступени, когда тело становится ватным, а разум пустым. И только тогда начал настоящую работу.       Хёнджин не стал исчезать. Наоборот, он сделал своё присутствие осязаемым, тактильным, неотступным. Он резко, с силой, выдёргивающей волосы с корнем, схватил Феликса за прядь и рывком поднял с пола. Резкая боль пронзила кожу головы, и Ликс, наконец, издал первый сдавленный звук. Не крик, а стон удушья.       — Нет, Ёнбок. Так не пойдёт. Ты слишком быстро сдался. Мне нужна твоя боль, твоя ненависть. Мне нужен крик, вырванный из самого нутра.       Он потащил его по полу, волоча по пыли и осколкам пластика, к стене, где валялись остатки разбитой клавиатуры.       — Смотри, что ты наделал. Ты разбил свой щит, свою защиту. Теперь ты гол передо мной.       Он с силой прижал лицо Феликса к острым, зубчатым обломкам. Пластик впился в кожу щеки и лба. Царапины мгновенно наполнились тёплой, липкой кровью, которая густыми каплями потекла по вискам, смешиваясь со слезами и попадая в уголки губ, оставляя вкус меди и соли. Феликс задёргался, пытаясь вырваться, но хватка Хёнджина была железной.       — Ты думал, что сможешь спрятаться от меня в своих дурацких картинках? Ты думал, я позволю тебе забыть?       Резким, порывистым движением Он швырнул голову Феликса навстречу шершавой поверхности стены. Глухой, костяной стук отдался в тишине. Не сильный, но достаточный удар, чтобы вызвать острую вспышку боли и оглушительный звон в ушах.       — Каждый день, каждую секунду ты должен помнить. Ты должен чувствовать боль. Ты должен задыхаться от ужаса.       Хёнджин отпустил его, и Феликс, как тряпичная кукла, сполз по стене, оставляя за собой багровый след. Он лежал на полу, тяжело и прерывисто дыша, и капли крови с его лица падали на серый линолеум, образуя маленькие, тёмные лужицы.       — Что, больно? — Хёнджин наклонился над ним, Его лицо исказила жестокая, насмешливая улыбка. — Это только начало.       Последовал резкий, точный удар носком ботинка в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из лёгких Феликса с хриплым, лающим всхлипом. Он скрючился, не в силах вдохнуть, мир поплыл перед глазами, окрашиваясь в зелёные и красные пятна.       — Ты думал, что я приду и просто поцелую тебя? Заберу твою душу нежно? Ты так наивен, Ёнбок.       Металлический шелест расстёгиваемого ремня прозвучал как приговор. Хёнджин встал над ним, Его силуэт заслонил тусклый свет.       — Я вырву твою душу кусок за куском. И каждое мгновение ты будешь молить о смерти, но я не дам тебе её. Пока ты не скажешь то, что я хочу услышать.       Он присел на корточки рядом с Феликсом, Его глаза горели нечестивым огнём.       — Ты будешь страдать, Ёнбок. И, в конце концов, ты сломаешься.       Первый удар ремня, со свистом рассекающий воздух, обжёг кожу на спине огненной полосой. Второй. Третий. Феликс сжался в комок, инстинктивно пытаясь защититься, но удары находили свои цели: спину, плечи, ноги. Боль была всепоглощающей, яркой, выжигающей все мысли, каждый удар распарывал кожу, оставляя на ней вздувающиеся багровые полосы. Феликс не кричал, из его горла вырывались лишь хриплые стоны, а сознание проваливалось в тёмную, манящую бездну, но Хёнджин каждый раз возвращал его новым, более точным ударом.       — Слишком тихо, — прошипел Он, останавливаясь. Жнец грубо перевернул Феликса на спину и с силой прижал колено к его грудине, выжимая последние остатки воздуха. — Я хочу слышать, как трещит твоя воля. Кричи. Умоляй. Или я заставлю.       Бросив окровавленный ремень, Жнец наклонился и подобрал с пола длинный, острый как бритва, осколок чёрного пластика от клавиатуры. В Его руке он казался продолжением пальцев, идеальным орудием пытки.       — Тебе нравится рисовать, Ёнбок? Давай порисуем? — Его голос прозвучал неожиданно мягко, что делало слова ещё более пугающими. — Я сделаю тебя своим произведением искусства.       Первый порез на бедре был медленным, почти нежным, будто художник, наносил первый, робкий штрих на девственно-чистый холст. Кожа под лезвием подалась с едва слышным хрустом, и из разреза медленно, нехотя выступила кровь. Феликс дёрнулся, в глазах плескался страх, но Хёнджин лишь сильнее вдавил осколок, Его глаза горели тёмным, извращённым удовольствием. Затем темп изменился. Порезы становились всё глубже, яростнее, превращаясь в хаотичный, рваный узор на бледной коже. Кровь хлынула обильным, тёплым потоком, заливая пол и тело Феликса липкой плёнкой. Он вырезал на нём уродливые, искажённые символы, знаки своей власти, метки, утверждающие его единоличное право собственности. Он словно клеймил рабов раскалённым железом, но вместо железа был острый осколок, а вместо боли — извращённое удовлетворение в глазах палача.       Внезапно Жнец остановился, отбросил окровавленный осколок, который с сухим щелчком отскочил. Наступила оглушительная тишина, разрываемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Феликса. Хёнджин медленно покачал головой, и на Его лице появилась странная, почти отеческая жалость.       — Ай-яй-яй, Ёнбок... До чего же ты себя довёл. — Интонация стала мягким, сочувствующим, бархатным одеялом, наброшенным на окровавленные раны. Он бережно, почти нежно, провёл пальцами по вспотевшему виску Феликса, смахивая мокрые пряди волос. — Ты же мог всего этого избежать. Нужно было просто поговорить со мной. По-хорошему.       Эта ложная ласка была в тысячу раз ужаснее удара. Феликс непроизвольно, предательски, потянулся навстречу этому призраку тепла, этому намёку на человечность. Из его горла вырвался сдавленный, бессловесный стон.       И в этот миг ласка исчезла.       Пальцы, только что столь нежные, снова впились в его волосы и с силой отшвырнули голову назад, обнажая уязвимое горло. Лицо Хёнджина, искажённое теперь чистой, неподдельной яростью, вплотную придвинулось к его лицу.       — Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ! — Его рёв был оглушительным, физически ощутимым ударом. Слюна брызнула в лицо Феликсу. — ХОЧЕШЬ ЕЩЁ? ГОВОРИ!       Феликс зажмурился, его тело напряглось в ожидании новой боли. Но её не последовало. Вместо этого он снова услышал тот сладкий, ядовитый шёпот прямо в ухе, губы Хёнджина почти касались его кожи.       — Ладно... Ладно, прости меня. — Он снова заговорил тихо, с искренним раскаянием в голосе. — Я погорячился. Ты же знаешь, я этого не хочу. Мы можем всё остановить. Прямо сейчас. Скажи всего одно слово. Всего одно... и вся боль уйдёт. Я сделаю так, что всё будет как раньше. Обещаю.       Он снова прикоснулся к его щеке, и на этот раз Феликс не смог сдержать дрожь, сотрясающую всё его тело. Он промычал что-то несвязное, выдохнул в пол полный отчаяния звук, в котором не было ни слова, лишь сломанное, животное признание собственного бессилия.       Хёнджин грубо схватил Феликса за подбородок, впиваясь пальцами в челюсть, заставляя того встретиться с Его бездонным взглядом.       — Посмотри на меня, Феликс. Смотри, что я с тобой сделал. Смотри, насколько ты мой.       Он сорвал с тела Феликса остатки одежды, ленточки ткани отрывались с мокрым чавканьем от присохших ран. Перед ним лежало обнажённое, изувеченное тело, покрытое кровоподтёками, вздутыми полосами от ремня и свежими, сочащимися порезами.       Внезапно Его выражение смягчилось. Он медленно, почти с благоговением, провёл тыльной стороной ладони по наименее повреждённому участку кожи на боку, вызывая у Феликса непроизвольную дрожь.       — Какой хрупкий... — прошептал Хёнджин, и в Его голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу нежность. — Я мог бы беречь тебя. Лелеять. Мы могли бы быть чем-то большим.       Этот шёпот был страшнее любого крика. Феликс замер, его разум, отупевший от боли, цеплялся за этот призрак жалости, как утопающий за соломинку.       И в этот миг иллюзия рассыпалась.       — НО ТЫ ВЫБРАЛ ЭТО! — Хёнджин грубо раздвинул ноги Феликса, не заботясь о боли, причиняемой его изувеченному телу. Прикосновение было насильственным, лишённым всякого намёка на ласку, кроме отвратительного вторжения. — Ты будешь моим, Ёнбок. Я впечатаю это в тебя так глубоко, что ты никогда не забудешь.       Вход был мучительным, разрывающим, рвущим кожу и плоть изнутри тупым ножом. Хёнджин замер, наслаждаясь тем, как Феликс извивается под ним от боли, а затем начал двигаться. Медленно с издевательской неторопливостью, растягивая каждое движение, чтобы продлить агонию. Он чувствовал, как тёплая кровь обволакивает Его член, как мышцы Феликса непроизвольно сжимаются в тщетной попытке отторгнуть его.       — Ты плачешь? Не надо. Всё скоро закончится. Я обещаю.       Его движения становились всё более грубыми, бесцеремонными. Он вбивался в Феликса с такой силой, что казалось, кости таза не выдержат и треснут. Добравшись до его груди, Хёнджин принялся кусать и терзать соски, пока на них не выступила кровь. Он с наслаждением наблюдал, как тело парня содрогается от боли, как его веки дрожат, не в силах закрыться.       В какой-то момент Хёнджин остановился, навис над Феликсом и прошептал ему в губы, вонзая слова прямо в глотку:       — Скажи, что ты мой. Скажи, что принадлежишь мне. — Он замедлил свои движения, делая их невыносимо размеренными. — Скажи… и я сделаю тебе приятно. Я знаю как. Я могу дарить наслаждение, от которого сходят с ума.       В ответ Он услышал лишь слабое мычание, пузырьки слюны и крови на посиневших губах. Этого было достаточно. Притворная нежность испарилась, сметённая волной чистой, неконтролируемой ярости. Финальные толчки были неистовыми, будто Хёнджин пытался физически вбить свою сущность в каждую клетку Феликса, стереть его личность и оставить только свою метку. Он оставался внутри ещё несколько мгновений, тяжело дыша, Его горячее дыхание обжигало шею Ликса.       Затем Он отстранился. Резким, почти брезгливым движением. Феликс безжизненно рухнул на пол. То, что осталось от него, уже нельзя было назвать телом человека. Это был мешок с костями и плотью, испещрённый уродливыми узорами жестокости. Его дыхание больше не было прерывистым, оно стало мелким, частым, поверхностным, как у зверька, придавленного камнем. Зрачки, затянутые пеленой шока и боли, не фокусировались, блуждая где-то в пустоте под потолком.       Хёнджин молча привёл себя в порядок. Звук застёгивающейся молнии прозвучал оглушительно. Он не смотрел на своё творение. Он просто стоял, выпрямившись, Его грудь вздымалась, а в глазах не было ни капли осознания содеянного. Там плескалась лишь мутная, чёрная пустота, сменившая бешеный огонь.       Он повернулся и сделал несколько шагов к выходу, но на пороге остановился. Замер. Его спина напряглась.       Медленно, очень медленно Хёнджин повернулся назад. Он сделал шаг, потом ещё один. Остановился над Феликсом, склонив голову набок.       — Ёнбок? — растерянно произнёс Жнец. — Феликс?       Из груди парня вырвался звук, не принадлежащий человеку. Его пальцы дёрнулись и беспомощно поскребли по линолеуму, оставляя тонкие, алые штрихи. Он не пытался встать. Он не пытался кричать. Инстинкт самосохранения был выжжен дотла, оставив после себя лишь примитивные, животные реакции на боль.       Хёнджин опустился на корточки, протянул руку и коснулся пальцами багрового синяка на щеке. Прикосновение было ни нежным, ни жестоким, а исследовательским.       — Кто... кто это сделал? — Сквозь помехи безумия пробилась искренняя растерянность. — Кто тебя так изувечил?       Он водил пальцами по ранам, Его брови сдвинулись в мучительном усилии вспомнить. Он смотрел на Феликса, но не видел в нём человека. Он видел сломанную вещь, причину которой Его разум отказывался признать.       Внезапно Феликс повернул голову. Его стеклянный, ни на чём несфокусированный взгляд скользнул по лицу Хёнджина. И его губы, распухшие и покрытые кровавыми трещинами, медленно, судорожно растянулись. Это была не улыбка. Это был оскал, гримаса, пародия на улыбку, рождённую в аду боли и сломанной психики. Тихий, пузырящийся смешок вырвался из его горла. Он смеялся. Он лежал в луже собственной крови, с разорванным телом и душой, и смеялся тем горловым, похожим на предсмертный хрип смехом сумасшедшего.       — Не бойся, — тут же сказал Хёнджин, Его голос вновь стал бархатным и успокаивающим. Он снял свою куртку и с нежностью, от которой стыла кровь, накрыл ею изуродованное тело, стараясь прикрыть самые страшные раны. — Я здесь. Я с тобой. Я никому не дам тебя обидеть.       Он устроился на полу рядом с ним, скрестив ноги, как верный страж, взял руку Феликса, холодную и липкую от крови, и сжал в своей ладони. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым.       Феликс не сопротивлялся. Его смех стих, сменившись тем же частым, звериным дыханием. Он смотрел в потолок пустыми глазами, в которых не осталось ни мысли, ни страха, ни надежды. Только бесконечная, всепоглощающая пустота. Он не был человеком, теперь он был оболочкой, в которую Хёнджин вбил своё безумие до самого основания.       А Хёнджин сидел с ним, изредка поправляя куртку и что-то беззвучно напевая под нос.       Так, они и остались. В сизом свете приближающегося утра.       Два узника в одной клетке.       Один, Феликс, в плену у жизни, которая стала затянувшимся посмертием, и у собственного упорного молчания, ставшего его последним бастионом и вечной каторгой.       Другой, Хёнджин, в плену у долга, который Он не мог исполнить. Жнец был тюремщиком, прикованным к своему заключённому прочнее любых цепей.       Он ждал. Он всегда будет ждать. Ждать тот самый звук, который станет для Него и освобождением, и концом.