Тени прошлого

Очередная встреча стран по актуальным вопросам закономерно превращалась в балаган, где все перекрикивали друг друга, Россия и Америка в очередной раз спорили, Турция требовал пустить его в Евросоюз, Италия ныл, что устал и хочет есть, а Германия пытался навести порядок. Англия, чью речь на первом же слове перебил братец Альфред, демонстративно достал книгу и читал, не обращая внимания ни на какие попытки младшего втянуть его в спор. Ни на взгляды, ни на толчки в плечо, ни на подсунутый под нос микрофон. - Да скажи хоть что-нибудь! - взвыл Америка. Даже Герой не может одновременно бороться с Россией и утешать обидчивого родственничка. Артур аккуратно закрыл книгу, обвёл всех пристальным взглядом зелёных глаз и произнёс: - Иногда то, что мы считаем мёртвым, долго ещё не хочет умирать. И зал притих. - Ты хочешь сказать, - робко протянул Италия, - что Дедушка Рим ещё жив? И мама Геракла Карпуси тоже? Проснувшийся Греция хоть и не стал встревать в разговор, но явно тоже задумался о прекрасной Древней Элладе. «Я от него хотел помощи, а не дурацкую цитату. Нашёл время играться в колдуна, сегодня не Хэллоуин», мысленно фыркнул Альфред, но тут же осознал, что снова уткнувшийся в книгу братец своего добился. Сразу несколько активных спорщиков были выведены из строя. - Это ведь он насчёт Пруссии, да? - Россия обернулся к замершему, как в карауле, Германии. Людвиг молча кивнул в ответ. Польша и прибалты моментально от них отодвинулись, им было за что не любить Тевтонский орден, он же Пруссия, он же Гилберт Байльшмидт. Вообще трудно было сказать, за что можно любить Пруссию. Самовлюблённый альбинос с мерзким характером, фанат Старого Фрица, солдафон. И старший брат Германии. Парень, учивший его фехтовать (не слишком успешно) и маршировать (ученик превзошёл учителя). - Он хорошо играл на флейте, - наконец, выдавил Людвиг, осознавая, как глупо это звучит, - и ещё, он, в отличие от меня, никогда не был нацистом. Фюрера он просто презирал – ефрейторы не правят. «Если тебе надо ненавидеть кого-то из нас до сих пор – ненавидь меня». К его удивлению, Брагинский откликнулся: - Я знаю, что он хорошо играет, иногда в Калининграде… Кенигсберге я до сих пор слышу его флейту. Честно, я думал, что когда ты вернул себе ГДР, он ушёл к тебе, но может, остался в своей столице. Главное, что он жив, и это хорошо. Я хочу, чтобы вы все были со мной, а не умирали. - Вообще он больше живёт у приятелей – Франции и Испании, а не у меня, но как когда. И, конечно, Кенигсберг он просто так не оставит, - Людвиг не замечал, что механически складывает самолётик из листов тщательно заготовленной речи. Он столько лет был уверен, что Брагинский, узнав о существовании Пруссии, немедленно попытается его добить, а всё обернулось так… сентиментально. Так правильно. Альфред попытался подслушать их разговор, чуть не получил водопроводным краном от Ивана и, шарахнувшись в сторону, недоумённо уставился на почти уползающего из зала Турцию. Даже под маской было видно, что Садык бледен, как мел. О, может, европейцы и считают Турцию отсталым, но он хорошо умеет понимать предупреждения. Садык не сомневался, что жестокие слова Англии были адресованы именно ему. К Иблису этот Евросоюз, это обсуждение, домой, скорее домой. Он с ужасом представлял себе, что, вернувшись, увидит восставшее против него прошлое. Великий Кемаль Ататюрк совершил в своей жизни лишь одну ошибку – перенёс столицу в Анкару. Да, она прекрасна, но нельзя, нельзя было выпускать из цепкой хватки Стамбул. Он всё равно не стал рядовым городом, это вторая столица, как говорит Брагинский. Только обе столицы России – русские, а у Турции всё сложнее. Где-то там, под наслоениями новых веков, прячется он, смертельный враг, разгромленный, но ещё живой. Сколько раз в переулках Стамбула Садык чувствовал его взгляд, сколько раз слышал проклятия на греческом языке, и не от тихони Геракла Карпуси. Может, поэтому он с такой радостью приветствовал решение о новой столице, той, где он будет полноправным хозяином. Где-то там под Стамбулом скрыт Константинополь. Где-то там таится Византия. О будь ты проклят, зеленоглазый колдун! О будь проклят твой Оскар Уайльд! За то, что вы так безжалостно-правы. И что не одну ночь я проведу без сна, ожидая склонившегося надо мной иконописного лица и вонзённого в сердце кинжала, рухнувших минаретов и креста над Айя-Софией. Иногда то, что мы хотим считать мёртвым, не умирает.