День сурка

Кончик карандаша отбивал свой собственный, возможно раздражающий других, ритм, оставляя после себя тёмные, маленькие, почти что незаметные пятна на бумаге и всю ненависть архитектора к своему детищу в этот момент. Все линии казались слишком кривыми и неровными, словно чертёж отбирали силой, а его автор старался дорисовать в спешке, косяча то тут, то там. Кавех тяжело выдохнул, нарушая тишину дома в очередной раз. Было слишком нелегко закончить проект, на который ушло столько нервов и сил, из-за того, что заказчик вносил правку за правкой. То тут не нравится, то сям накосячил, то вот тут поменяй. Парня это ужасно раздражало, но в лицо тому, кто внесёт свою лепту в прекрасное будущее без долгов и без денежья, было бы слишком нагло, поэтому он старался не взорваться каждый раз. На языке крутились колкие словечки и множество мыслей, пришедших за минуту не особо конструктивного диалога, подталкивали к тому, чтобы высказать всё, что думает — это бы наполнило сердце чувством приятным и прекрасным, прекратило бы душить собственную гордость, но единственное обстоятельство останавливало — оплата аренды. Деньги нужны были, и Аль-Хайтам, снова скрипя зубами и своим каменным лицом, которое уж точно припомнит очередную неоплату, разрешит по-доброте, конечно же, душевной, отдать деньги, когда они будут. Чёртов придурок! Самодовольный. Кавех с силой скомкал очередной ни в чём не повинный листок, бросая его в тьму хаоса, что творился в этой комнате. С каждой секундой голова начинала раскалываться всё сильнее, отдаваясь острой болью где-то в висках. Раздражение лишь нарастало. С каждым стуком карандаша, с каждой линией, которая не выходила так как нужно, с каждым ломавшимся грифелем из-за давления — всё это так выводило из себя! До невозможности. До слёз оттого, что ничего не выходит. До поджатых губ и мелкой дрожи в руках из-за открытого настежь окна. До горького привкуса разочарования, оседавшего в лёгких и горле. Ничего не получалось и валилось из рук. Гениальный архитектор не мог ничего сделать, не мог с лёгкостью закончить свою работу, над которой корпел неимоверное количество часов. О, Архонты, пощадите! — Долго ещё сидеть будешь? — ледяной голос пронзил и так холодную комнату, обдавая почти что отчаявшегося Кавеха новой, на удивление, горячей волной. В этих словах не было и намёка на волнение или хотя бы какое-то сочувствие, раздражение или неприязнь — да, было. Архитектор поворачивает голову в сторону собеседника, наклоняя её вбок и щурясь. В проходе, облокотившись на стену, стоял Аль-Хайтам, явно не желавший выяснять отношения при свете луны, пробивавшемуся сквозь окна, освещая половину, заваленную всяким хламом и бумагой, комнаты. По его виду можно было сказать, что он выглядит как обычно, но живя под одной крышей, «обычно» — означает повышение шансов на выселение в ближайший час, если не тридцать минут, если «кое-кто» не захочет угомониться и лечь спать. Ещё чего! — Извините, мистер, я работаю в отличие от некоторых. — юноша сильнее сжимает в руке карандаш. Он жалобно трещит, обещая сломаться вот-вот под слишком сильным натиском и желанием врезать кому-нибудь или чему-нибудь. Кавех сразу же отворачивается, возвращаясь к пустому листу, лежащему перед ним, стараясь сосредоточиться только на основной задаче, а не на том, кто сейчас своими заумными словечками выскажет всё, что думает и не думает, своим всё таким же безразличным и отстранённым голосом. — Рамки приличия должны соблюдаться. Ночью ты мешаешь не только себе спать, но и мне. — Аль-Хайтам трёт переносицу, скорее всего, предвкушая новую ссору между ними и очередной недосып. — Я устал терпеть твои иррациональные творческие порывы, заканчивающиеся только под утро. — Не мои проблемы. — жгучее чувство разгорается лесным пожаром внутри. Полуживой карандаш, с трещинами, начал выводить на бумаге незамысловатые линии, пытаясь убедить соседа, что правда ужасно занят и на сегодня или хотя бы на эту ночь разговор исчерпан, но раз Хайтам не собирался уходить, прожигая взглядом рабочее место и светлые волосы, то оставалось только смириться и продолжать. Сейчас проект так просто не закончить. — Ты просто отвратительный сожитель. — констатирует факт, который лишь усиливает пожар, разгораясь до слишком больших масштабов. — Я отвратительный? А может, это ты такой! — Кавех резко встаёт со своего места, стукая ладонями об стол так сильно, что запястья начинают отдавать небольшой болью. Аль-Хайтам лишь пожимает плечами. — Твоё восприятие, распоряжайся им как хочешь, но моих слов не отменяет. Ты ужасный сосед. — словно для того, чтобы ещё сильнее вывести, он делает паузу и уже спустя несколько секунд продолжает: — Прекрати вести себя как ребёнок и драматизировать на пустом месте. — Если ты хочешь, чтобы я съехал, так и скажи! А не оскорбляй меня. — Кавех выпрямился, выходя из-за стола и обращая свой взор на «учёного». — Пришёл без стука в мою комнату ещё и оскорбляет! — руки сами по себе всплёскивают и скрещиваются на груди, придавая излишнего драматизма. — Бездна, почему ты такой иррациональный? — То есть по-твоему я тупой? — Прекрати себя вести как маленький ребенок. Тучи словно сгущаются в этом пространстве, меча молнии то сюда, то туда. На Кавеха давит эта атмосфера, в ней дискомфортно, и слова Хайтама... не то чтобы ранят, скорее, задевают своё самолюбие. И Тигнари снова придётся выслушивать все душевные муки, но это будет завтра после нескольких минут слёз и пары бокалов вина, за которое будет платить точно не архитектор. А сейчас остаётся лишь довести это до точки кипения и разойтись, утром делая вид, что ничего не произошло. Кавех снова приготовит спокойно завтрак, проснувшись раньше совы-Хайтама, соберётся доделывать свои проекты, а ближе к вечеру пойдёт пить с Тигнари, прогоняя свои душевные переживания через бутылку и друга, который снисходительно улыбнётся, стараясь помочь хоть каким-нибудь советом. Его снова пьяным заберёт секретарь, дома разразится скандал. И так снова и снова и снова. День сурка тянется чересчур долго. — Я лучше буду ребёнком, а не камнем, который и доли эмоций не может показать. — он подошёл слишком близко, тыкая злобно на каждом слове в чужую грудь, пытаясь выместить в этом жесте весь свой гнев. — Твои эмоции мешают тебе мыслить здраво. — Хайтам смыкает свою ладонь на чужом запястье, под невольный вскрик, отводя от своей груди. — И права себя трогать я не давал. — Отпусти! — Кавех чуть ли не выкручивает себе запястье, стараясь выбраться из не болезненной, но всё же сильной хватки. Ему не нравится, что его так бесцеремонно ограничивают, врываясь в личное пространство, словно его пригласили сюда. Горячие пальцы сместились чуть ниже по холодной коже, вызывая нежелательные мурашки по телу, расползавшиеся словно муравьи, теперь они обхватывали всю кисть, а большой палец давил на внутреннюю часть ладони. Теперь и шансы на удачный побег без вывернутого запястья будут слишком малы. И эта мысль заставила содрогнуться внутри, липкий страх стал покрывать внутренности. Конечно же, сосед ничего ему не сделает, но такая беспомощность не могла не разочаровывать. Эта ссора пошла определённо не в то русло. — Кавех. — громко, чётко, всё так же ледяная глыба. Словно обращаются к провинившемуся ребёнку. И юноша прекращает дёргаться, понимая, что несколько дней уж точно не сможет рисовать, если позволит себе ещё несколько раз дёрнуть кистью, и точно не из-за тона, с которым было произнесено его имя, точно нет. — Отпусти. — вторит сам себе, смотря прямо в чужие глаза. Щурится. — Что тебе в словах «не веди себя как ребенок» непонятно? Вот какие тут буквы тебе неизвестны? — Аль-Хайтам старается воссоздать тот снисходительный тон, которым говорят с маленькими детьми. Выходит паршиво на самом деле, и смешок вырывается сам по себе из груди. — Придурок. — Не поверишь, то же самое о тебе думаю.

***

Юноша лежал на столе, пальцами цепляясь за свой бокал вина. Тигнари сидел напротив, положив голову на ладонь в скучающем жесте, но ему не было скучно, просто Кавех слишком измучил, настолько, что по его душевным терзаниям можно было писать и издавать отдельную книгу, где будут решения абсолютно любых проблем. — Мы снова поссорились вчера. — жалобно произносит юноша, отрывая голову от стола, чтобы взглянуть на друга и снова улечься поудобнее. — Кавех... — в его голосе так и сквозит безнадёга, но она сразу исчезает за обманчивой нежностью, такой ласковый, милый, словно с ним снова как с ребёнком общаются. Вчера Хайтам, а сегодня и Тигнари, если ещё и Сайно присоединится к ним, то архитектор точно устроит им бойкот. Он не ребёнок. — Мы с тобой обсуждали это раз двести. Вы друг друга выводите специально на эмоции и... — Я не буду перед ним унижаться! — резко вспыхивает и сразу же тушуется под взглядом лесного стража. — Не унижаться, а искать компромисс. Вы сколько уже вместе живёте? Год? — Лисёнок глаза трёт, потому что уже начинает казаться, что это просто повторяющийся из раза в раз сон, где переменные, как бы сказал Аль-Хайтам, не меняются и результат один и тот же. — Год и девять месяцев. — Кавех снова меняет своё положение, уже щекой укладываясь и наблюдая, как плещется недопитое вино. Красное золото, словно кровавые волны, бьётся об стеклянные стенки, не переливаясь за край и возвращаясь в исходное положение, стоит лишь оставить в покое напиток. — Вот, вы должны искать выход из вашей ситуации, а он есть, но ты в упор его не видишь. — Он не заслужил, чтобы я шёл на уступки. У Тигнари уши вянут и опускаются вниз. Опять всё зря. Вразумить будет сложнее, чем умершего воскресить.