Нечто дивное

Нечто дивное — Прошу прощения… У меня на щеке проявился профиль Майкла Джексона в шляпе? Или стоимость Короны святого Эдуарда, выраженная в йенах? Он усмехается — вскользь, небрежно — и продолжает внимательно меня разглядывать. Наклоняет голову то вправо, то влево, снова усмехается, будто не верит своим глазам. Что ж, сейчас я могу поручиться только за одно — на меня ешё никто и никогда не смотрел с таким восхищением. На меня вообще мало кто смотрел дольше двадцати секунд, тут же перекидывая скучающий взгляд к более интересному предмету. — Так что же? Он касается своего подбородка, вроде как в нерешительности, но всё равно произносит мягко: — Нечто дивное. Вглядываюсь в него в ответ, так же старательно. Он выглядит, как ясное утро, в которое вы внезапно решили жить дальше. — У тебя совершенно поразительное лицо! Ты знал?.. В его голосе неуловимый… даже не акцент, а едва ощущаемый нёбом вкус пряностей и ребристая гармоника ситара. — Вероятно, я был не аккуратен за ланчем, и усы от капучино превратили меня в Сальвадора Дали? Он отмахивается от моей неуклюжей остроты. — Просто ты очень красивый. Внезапный свист и лязг подъезжающего поезда метро не может заглушить грохот рванувшего галопом сердца — я только что услышал первый в своей жизни комплимент. — Ты куда-то спешишь? — он удерживает моё запястье, пока толпа обтекает нас мощным приливом. — Не могу отпустить тебя прямо сейчас. Его плечи пытаются невербально передать деланное смущение и вину, но глаза, пылающие маниакальным азартом нумизмата, узревшего в развалах барахолки монету, за которой гонялся долгие годы, выдают его с головой. — Пойдём, покажу потрясающую кофейню. Вряд ли ты предпочтëшь бар или кабаре, — решает за меня он и начинает потихоньку тащить против людского потока в известную ему одному сторону. Озираюсь незаметно в поисках скрытой камеры и съёмочной группы пранк-шоу, но подземка являет мне своё естественное состояние, без подвохов. Обещанное кафе находится чуть дальше от центральных улиц — моего привычного маршрута. Витиеватое название в стиле восточной вязи даже лень разбирать на буквы — пусть моё неведение останется на совести здешних подрядчиков. Я бы явившихся с подобным визуальным решением развернул прямо с порога. Однако, внутри весьма аутентично и не испорчено банальностью. Мой загадочный спутник привычно направляется к какому-то особому столику — видимо, там его любимое местечко. Разваливается на стуле, мне предлагает сесть на другой. Теперь понятно — так ему лучше видно. Щель в тяжёлых парчовых шторах сейчас обливает меня дневным светом, как софит. — Абхирадж! — неожиданно представляется он, протягивая руку. — Просто Абхи, хорошо? Жму его крупную ладонь с широкими ногтями и мучительно вспоминаю, как же, чёрт возьми, меня зовут — настолько я заморочен этим маленьким приключением. — Э-э-э… Монтгомери. Мью… — зачем-то представляюсь давним прозвищем, которое только для трёх людей, с которыми я дружу ещё со школьных времён. Абхи фыркает и пренебрежительно шевелит пальцами, давая понять, что “Мью” звучит так себе. — Я в те года был тщедушным и болезненным малым, — поясняю я в оправдание. Из густой тени бесшумно вырисовывается фигура официанта, сверкая золотым пагри и медной посудой, и так же тихо исчезает, оставив на столике принадлежности для кофе и несколько блюд со сладостями. Абхи тут же наполняет высокий медный стаканчик и начинает переливать из него в чашку и обратно, взбивая пенку. Сытный аромат кофе с кардамоном и корицей, мерные движения блестящей меди и шипящее журчание густеющей пенки действуют на меня гипнотически… — А ты что сидишь, Мью? Такого дивного кофе ты, наверное, и не пробовал. Повторяю за ним сакральный ритуал переливания, макаю в пенку медовый шарик гулаб джамуна. Вкусы действительно восхитительные, но быстро утомляют, как экзотические позы Камасутры. Зато очень милый бонус — можно смачно облизывать пальцы (с детства грешен этим порочным пристрастием), следуя примеру Абхи. Ведь здесь так принято. А он облокачивается на стол, укладывает подбородок в сплетëную из пальцев колыбельку и продолжает оглаживать меня взглядом совершенно влюблённым — как у мальчишки, что смотрит сквозь витрину на модель огромного пиратского парусника с настоящим двигателем, представляя, как будет запускать его на озере в ближайшем парке…. И который ему, конечно, никогда не купят. — Абхи, я всё равно ничего не понимаю. Это розыгрыш? Или очередное задание с нелепых курсов пикапа? — Пф-ф-ф… — он взмахивает ладонью так по-французски, что я не могу сдержать улыбку. — Ну почему все по-настоящему красивые люди никогда не верят в правду о себе? — Хм, друг мой, я, как эксперт с академическим образованием, знаю совершенно точно, что не обладаю красотой ни классической, ни экзотической, ни трендовой. А также то, что восприятие красоты субъективно. Поэтому, ублажи моё профессиональное любопытство и опиши, что же ты увидел в моей скучной внешности? Абхи откидывается на пёстрые подушки и от души хохочет, но совершенно не обидно. — Так себе ты эксперт, мистер Монтгомери… Зря тебе платят за твой шикарный костюм. Это же очевидно! Он порывисто наклоняется ко мне, двумя пальцами фиксирует подбородок, а другой рукой расчерчивает лицо, мягко обводя линии и углы. — У тебя скулы ровно на пять седьмых по высоте. Ровно! Такое редко встретишь… Угол челюсти по середине относительно виска. Очень гармонично. А углы надбровных дуг, скул и челюсти пересекаются в одной точке! Ха-ха, во-о-о-н там примерно. — Абхи указывает пальцем куда-то за правое плечо, и продолжает тараторить, выводя пропорции, перпендикуляры, гармонии, балансы, сообразности… Потом убирает руку, и только подушечкой большого пальца поглаживает впадину на подбородке. — Эта глупая ямочка могла бы всё испортить, но такой очаровательный изъян только добавляет перчинки. Изъян, вот как. А мне один из любовников говорил, что даже эта сексуальная ямочка не спасает мою бесцветную и пресную физиономию (жаль, она именно тебе досталась, совершенно бестолку)... Абхи кричит в темноту, чтобы записали на его счёт, и тащит меня под небо. Мы просто идём по старой брусчатке, сворачивая в наполненные солнцем и листвой дворики, ныряя в арки, плутая проулками — и у меня есть время подумать над тем, что он сказал. Однако, его глазомеру даже я позавидовал — это дар божий, не иначе. Или долгие тренировки… — Абхи, ты художник? — Что?! А-а-а, нет же! Рисовать — это же уйма времени. Сколько всего дивного можно упустить, пока пытаешься воссоздать что-то одно? — Боже, где ты столько “дивного” собираешься найти? В мире исчезающе мало красивого среди бесконечного уродства… — Уродства, Мью?.. — Абхи произносит это слово, будто незнакомое, боясь ошибиться в звучании. — Например? Вот сейчас, что уродливого ты видишь? — Легко. Ты только посмотри на этот кошмар, — указываю я на безалаберно уложенную плитку в крошечном скверике на стыке двух улиц. Кривые зубы уголков торчат, грозя лакированным носкам дорогой обуви. Сквозь трещины из-за движения скверно подготовленной почвы пробивается неопрятная зелень. — Отвратительно! Абхи смеётся в своей манере — откинув кудри назад и являя миру изумительной белизны зубы. Едва останавливаю себя, чтобы не коснуться его шеи, открытой всем поцелуям на свете. Почему-то мне кажется, что он даже не удивился бы моему порыву… — Ха-ха-ха, ты смотришь, а видишь какую-то ерунду. Вот же, — он наклоняется, поднимает треугольный осколок плитки и подбрасывет его на ладони, — тысячу лет назад на этом месте заклинанием заточили какое-то существо.. Судя по форме чешуи — настоящего дракона. Видимо, здесь недавно проходил поэт. Ты знал, что талантливые стихи могут разрушить любую печать? Вот бы их услышать… Абхи фаталически пожимает плечами, призывая принять неизбежное: — Очевидно, дракон понемногу оживает. Это не плитка — скорлупа его темницы трещит под напором мощного хребта… Видишь, какое сокрушительное напряжение в этих гранях? Невероятно, но я действительно вижу — вот там каменный коготь почти прорвался наружу, а прямо к нашим ногам вздыбливается полумесяц хвоста… Мне даже слышится шёпот песчинок, осыпающихся в глубины трещин, и костяное позвякивание чешуек. — Абхи, это изумительно! — И даже несколько пафосно, не находишь? — улыбается Абхи в ответ, и я не могу разобрать — признаёт он сейчас, что пошутил, или говорит на полном серьёзе. Мы словно теряемся во времени и пространстве, гуляя по параллельному измерению — всё знакомое, скучное, надоевшее, рядом с Абхи превращается в Холи Пхагва*, закидывая меня с ног головы облачками безумных красок. — Хай Рам**, Мью! Где же ты работаешь с таким злым зрением? — Вообще-то в «Ноблисе» — я выпускающий редактор. Архитектура, пространство, интерьер и прочее. Слышал? — говорю я иронично. Конечно, слышал, если только он не полная деревенщина — но Абхи таковым совсем не кажется. — Будь я твоим боссом… — О, Абхи, мой босс вдвое скучнее меня и в полтора десятка раз респектабельней. А с вкусом, чутьём, фантазией и глазомером у меня всё в порядке, уверяю тебя. Он смотрит на меня сочувственно — ну да, хорошо-хорошо, верю, только не расстраивайся. — Зато я знаю, из какой точки здесь самый классный вид на закат! — пытается он меня отвлечь от тревожных мыслей о пошатнувшейся репутации. — Закат?! — восклицаю я в изумлении. — Боже мой, Персиваль! — Твой парень? — тут же оживляется Абхи. Пропускаю мимо ушей его издёвки. — Мсье Перье? О, Поль, вы ещё не вышли на прогулку?.. Как удачно! Будьте так любезны, прихватите с собой Перси. Да… Немного задержусь. Что? Ну, разумеется, можете сегодня оставить его у себя. Я ваш должник! Убираю телефон в карман и облегчённо вздыхаю. — Ясно, нет парня, — Абхи продолжает подшучивать, лукаво сверкая на меня смоляными глазами. Немного обидно, что он так легко понял мои склонности — я не выгляжу, как типичный гей. — Покажешь мне, где живёшь? О, мой напористый друг, мне есть, чем поразить твоё чувство прекрасного… Даже интересно, что скажет Абхи о самой модной квартире в Челси, принадлежащей “человеку с самым утончённым вкусом на Островке” — как назвали меня в статье о вручении одной престижной премии. Абхи молчит. Вертит головой, осторожно рассматривая мой Organic Modern с элементами Dopamine Decor. Хотелось бы думать, что он онемел от восторга, но… — Не нравится, Абхи? Я же точно знаю, что здесь и пропорции, и балансы, и акценты — всë, как ты любишь… Его взгляд растерян, вдохновенная порывистость движений ушла, прихватив улыбку. — Здесь всё будто мёртвая имитация. Твои гармонии и визуальные ритмы не говорят со мной. Тишина… даже ушам больно. Теперь я понимаю, почему ты видишь вокруг одно уродство. Если долго жить в таком месте — можно навсегда оглохнуть и ослепнуть. Я, кажется, начинаю что-то понимать. — Ты слышишь звуки, когда смотришь на предметы? — Мелодии. Каждая улица, здание и дерево звучит по-своему. Музыка твоего лица изысканна и прекрасна до дрожи, — Абхи подходит вплотную, касаясь меня тёплым дыханием. Буду слушать сейчас лишь тебя… …И начинает раздеваться. Мы, конечно, оба давно взрослые люди, но такой внезапный переход к активным действиям застаёт меня совершенно не готовым. Ведь я сейчас как дебютант, пытаюсь распробовать совершенно новые для меня чувства, привыкнуть к незнакомым ощущениям. Но Абхи плевать хотел на нелепые душевные метания — он уже совершенно обнажён и так же шустро начинает раздевать меня. Отбрасываю мнимый стыд и бесполезную чопорность. Абхи во всём прав — зачем терять драгоценное время, когда можно попробовать столько дивного. Его смуглое тело — плотное, туго набитое, с шикарной кожей, гладкой как у девушки. И, конечно, ни намёка на кубики пресса и узкую талию. Абхирадж — типичный индус! Но какие у него чувственные губы… Я никогда не целовался с таким упоением, покусывая их сочную, как персик, упругую мякоть. Его ласки грубоваты и неистовы, поджигают меня, словно бенгальский огонь — и я горю, раскидывая искры страсти с треском разрываемой одежды и шипением сброшенного на пол покрывала. На меня обрушивается исступление почти первобытной природы, сметая педантично взрощенные культурные слои. Но в нашем совокуплении нет грязи — только восторг чистых инстинктов. Даже в пору безумий молодости я не испытывал такого острого возбуждения без всяких прелюдий. Мы взрываемся фейерверками в вечернем небе, за считанные минуты достигнув зенита наслаждения. Но Абхи даже не думает успокаиваться на этом — у нас впереди вся ночь. Его член пахнет мускатным орехом, так и просится на язык. Карамельного оттенка ствол такой же крепкий и гладкий, как и весь Абхи — очень гармонично. Изучаю его тело тщательно, чтобы запомнить каждую деталь — профессиональная привычка. Что ж, моё мнение, как эксперта — придраться не к чему. А тестикулы — поистине шедевр природы. У каждого человека свои фетиши. Я испытываю особое влечение к яичкам. Даже создал для них классификацию (хотя не сказать, что у меня была обширная коллекция). Но то, что я обнаружил у Абхи, затмило всех прежних фаворитов. Крупные. Каждое удобно ложится в ладонь и едва помещается в рот. Боже, у меня сегодня праздник! Не то чтобы я считал себя искусным мастером, но ради такого роскошества отдаюсь процессу вдохновенно. Абхи мечется, гортанно вскрикивает, бормочет то ли ругательства, то ли хвалы… На вкус он тоже восхитителен. После моего соло, Абхи перехватывает инициативу. Сразу чувствуется богатый опыт и экзотические нюансы другой культуры. Интересно, у них есть Камасутра для мужеложцев? Если нет — мой умопомрачительный любовник вполне достоин стать её автором. Мы затихаем лишь под утро. Я бережно сжимаю обретённое сокровище в ладони — Абхи не возражает. Как славно, что его яйца остаются тугими и тяжёлыми после стольких раундов. То ли мистика, то ли сверхсильная этническая половая конституция. Мне кончать было нечем уже после третьего раза… — Теперь ты тоже слышишь? — невнятно шепчет Абхи мне в висок, будто в полусне. Но я понимаю, о чём он. И засыпаю под звенящий шёрох ситара, что обмазывает душистым мёдом обнажённую кожу. Так начинается самый яркий и насыщенный месяц моего земного существования. Густой концентрат жизни, бесконечного секса, вкусов и образов, которые щедро дарит мне Абхи. Он днём заваливается ко мне в офис и волочёт за руку на крышу (ты только посмотри, какой дивной формы вон то облако!). И там же трахает меня от избытка чувств. Вечера мы проводим вместе, блуждая по закоулкам города с Персивалем, катаемся на трамвае от от Уимблдона до Кройдона, провожаем закат с верхней точки London Eye***… …Моя индийская сказка заканчивается быстро и предсказуемо — Абхи находит ещё более дивный объект восхищения. На этот раз — высокую строгую китаянку с лицом печальной узкоглазой кобылы. Но, конечно же, вся суть в одному Абхи видимых пропорциях и контрастах… Впервые задумываюсь о том, кто же безутешно рыдал в тот момент, когда тёмные пальцы с широкими ногтями впервые коснулись моего подбородка. Теперь и я так же небрежно отброшен, без всяких сантиментов и объяснений. У Абхи новая игрушка. Вдруг представляю его хищной бабочкой, что питается сладкой кровью красоты этого мира. Прелестный Морфо Дидиус с острыми как бритва треугольными зубками. Выгрызает всё самое вкусное, оставляя за собой свалку пустых мëртвых оболочек… Как же больно, боже, как больно пасть с ветвей Калпаврикши**** в обыденную реальность и видеть с той минуты лишь серое, плоское, заурядное. Смотрю из окна трамвая в скучный день. Пыльная пустота внутри делает вид ещё более унылым, чем, полагаю, на самом деле. Вспоминаю фотосет новых интерьеров какого-то модного дизайнера — мне эту шляпу завтра на контент-ревью нести с комментариями — ноль, зеро, никаких свежих остроумных ассоциаций, метких аллюзий, неожиданных образов. Разве что “эта мертвечина давно остыла”... Да чтоб тебя, чёртов Абхи. Моё сердце разбито и высосано досуха. Вдруг рассеянный взгляд за что-то цепляется. Жёлтое пятно — платье на женщине. Далеко не Моника Белуччи, чтобы сворачивать мужские шеи. Обычная полноватая милфа с усталой походкой. Но платье бьётся на ветру живым язычком пламени, тянется к взметнувшимся навстречу золотистым занавесям летней террасы ближайшего кафе… и дальше — к лимонным шторам третьего этажа, приветливо помахивающим своими шёлковыми кистями… В воздухе повисает медный звон ситара — где-то на грани слуха. И я отчётливо вижу, как тёплый шафрановый шлейф простирается дальше и дальше — сквозь стены, песочные обои, картины с пшеничными полями, канареечные чашки — к медовым закатным облакам далеко за горизонтом. И, отрикошетив от желтка Луны, летит к Солнцу — самому ультимативно жёлтому и золотому, что есть в видимом мире. Это так прекрасно (и даже несколько пафосно, не находишь?), что я не могу сдержать губы в чопорной строгости и они расплываются улыбкой. — Э-э-э… простите, — с сиденья напротив ко мне наклоняется молодой мужчина, пытливо заглядывая в лицо, — что вы там такое увидели? Вы прямо светитесь… Абхи, сукин сын, никакой ты не хищный мотылёк… Как же я сразу не узнал в тебе земное воплощение Матаришвана — смуглого индийского Прометея, что ходит среди людей, раздувая в угольках сердец живое пламя красоты мира. Что ж. Теперь мой черёд. Дальше, как шафрановый шлейф… — Так что же? Я не отворачиваюсь привычно, как сделал бы это ещё месяц назад. Ведь я точно знаю, что красивый. — Нечто дивное! — говорю тихо, будто посвящаю своего случайного собеседника в некую тайну. Мужчина непонимающе наклоняет голову, но не отстраняется, посчитав меня психом. У него простое, открытое лицо, спутанные волосы, ресницы наштрихованы густо и размашисто. В любопытных глазах та самая, едва уловимая живая искорка, которую Абхи разглядел и во мне. Я, продолжая улыбаться, пересаживаюсь поближе. КОНЕЦ