***
Темнота за веками медленно растекалась, уступая место ослепительному, почти болезненному белому свету. Он резал глаза, но через несколько секунд его интенсивность стала спадать, картина застывала, обретая привычные, до боли знакомые очертания. Олежа понимал — он снова здесь.
Во сне.
Это был один и тот же сон. Та же локация, то же море, тот же человек на берегу, с которым Олежа проводил, казалось бы, целые вечности. Но с пробуждением всегда приходило горькое осознание: ничего этого по-настоящему не было. Оставался лишь горьковатый осадок на душе и призрачное, но навязчивое тепло от прикосновений рук незнакомца. Того, что, кажется, представился когда-то Антоном? Душнов не был в этом уверен. Имя прозвучало лишь однажды и больше не повторялось.
Все начиналось одинаково, и потому Олежа уже с первых секунд понимал — он спит.
Снова. Он стоял посреди бескрайнего пшеничного поля, нетронутого, идеального, будто сошедшего с картины. На небе — ни облачка, ни лучей солнца, которые можно было бы почувствовать на коже. Не было и ветра, но колосья странно и ритмично покачивались, будто подчиняясь неведомому, неощутимому дыханию мира. Олежа тяжело вздохнул, оглядываясь вокруг:
— Снова оно.
Он
ненавидел этот сон. Каждый раз, попадая сюда, он пытался выведать у парня как можно больше, чтобы в реальной жизни найти зацепку, понять — судьба это или бредовая фантазия его рассудка. Но, похоже, побеждал второй вариант.
Душнов уже знал дорогу. Он шел вперед, сквозь шепот колосьев, сквозь до дрожи знакомые детские голоса, и среди них — голос Антона.
— Еще немного, Олежа, еще чуть-чуть, — доносилось эхом.
— Да знаю я, знаю, — бубнил в ответ про себя Олежа, ускоряя шаг, рассекая руками золотистую стену пшена.
Наконец, он вышел из поля. Перед ним клубился молочно-белый туман, а в нем, словно мираж, виднелся маленький белый металлический забор с открытой калиткой. Она всегда была открыта, и это значило лишь одно —
Антон ждал его. Уголок губ Олежи дрогнул в усмешке, и он переступил порог.
— А сейчас море увижу, — констатировал он, уже зная наперед.
И не ошибся. Прямо в лицо ему ударил резкий, соленый запах моря. Сквозь пелену тумана начали проступать сизо-синие волны, с глухим рокотом разбивающиеся о берег. Воздух наполнился пронзительными криками чаек и шелестом гальки, увлекаемой водой. Антон, как всегда, стоял у кромки воды и швырял в волны плоские камешки. Баловство ли это от скуки, тоски или чего-то еще — он не признавался.
Душнов подошел и по привычке сел рядом. Первым вопрос задавать было нельзя — от этого он мог проснуться. Нужно было ждать, когда заговорит Антон — это правило Олежа усвоил давно.
— Звёздочкин, — вдруг нарушил минутное молчание Антон. — Моя фамилия. Если тебе интересно.
— Еще думаешь, что может быть неинтересно? — Олежа усмехнулся и закатил глаза, а затем с облегчением приник головой к его плечу.
Чувство абсолютной безопасности и покоя тут же окутало Олежу с головой. Нигде, даже в реальной жизни, он не чувствовал себя настолько защищенным и умиротворенным, как с этим загадочным Антоном. Из-за этого он уже не раз подумывал о визите к психиатру.
Антон промолчал в ответ, лишь положил голову на его макушку и крепче обнял. Его прикосновение казалось таким настоящим, живым, согревающим изнутри, что все заранее заготовленные вопросы показались Олеже ненужными.
Зачем? Ему хорошо, он рядом с близким человеком, а впереди — бесконечное море.
Это было главным.
— Все еще думаешь, что это все сон? — тихо, почти шепотом, спросил Антон, боясь спугнуть хрупкий момент.
— Я отказываюсь думать, когда оказываюсь здесь, — ответил Олежа, хмыкнув и подобрав с песка свой плоский камешек. — Лучше себе от этого не сделаю. Только в психушку быстрее загоню.
— Значит, все-таки думаешь, что сон… — с ноткой разочарования произнес Антон.
— Скорее, внушаю себе, — вздохнул Душнов. — Поверь, по-другому я это объяснить не могу. Может, я умираю, и это мои предсмертные грезы? Может, воображение слишком буйное. Я не знаю, — он пожал плечами. — А сам-то как это объяснишь?
Антон лишь покачал головой, давая понять, что не может этого рассказать. Олежа не обиделся. На кого, в сущности, обижаться? На собственную галлюцинацию?
—
Забываются слова, — вдруг продекламировал Олежа с горьковатой усмешкой. —
Ты лишь часть моих историй, но как от городского мальчика так сильно пахнет морем... — Он взглянул на Антона и, увидев его недоуменный взгляд, снова вздохнул. — Песня АлоэВеры. С тобой ассоциирую последние... — Олежа задумался, пытаясь прикинуть, сколько уже длится эта странная история, и замолк.
—
Полгода, — уверенно ответил Антон, прижимая Душнова к себе.
—
Полгода? — удивился тот.
Похоже, к врачу нужно было сходить еще вчера. Хотя... если его все устраивало, то зачем? Правда, жизнь во снах за последние полгода стала для Олежи куда ярче и интереснее, чем серая реальность.
Антон это
знал.
Знал, что его присутствие в жизни Олежи — пагубно, что оно рано или поздно сведет того с ума. Но разве его самого это не свело с ума? И что будет с Олежей, если он сам решит прекратить эти вторжения в его сны? Менять что-либо было уже поздно —
оставалось лишь плыть по течению, стараясь не делать друг другу еще больнее.
— Давай подойдем к морю поближе, — предложил Душнов, поднимаясь на ноги.
Антон, с тихой ухмылкой, молча последовал за ним. Олежа взял его за руку, и они пошли по мокрому песку навстречу шуму прибоя. Запах соли становился гуще, почти осязаемым. Криков чаек уже не было слышно, только мощный, низкий гул волн и внезапный смех Антона, который, шагнув первым в воду, резко потянул за собой осторожничавшего Олежу. Тот едва удержал равновесие и чуть не свалился на Звездочкина.
Его смех — звонкий, беззаботный, счастливый —
Олежа был готов слушать вечность.
Олежа опустил взгляд. Он чувствовал воду: леденящий холод моря обволакивал его щиколотки, пропитывал брюки, заставляя кожу покрыться мурашками. Песок под ногами был мягким и зыбким, уходящим из-под пяток с каждым откатом волны. Он поднял глаза на Антона и увидел его сияющее, счастливое лицо. И сам не понимая почему, Олежа рассмеялся — то ли от переполнявшего его счастья, то ли потому, что смех Звездочкина был до невозможности заразительным. Впервые он видел его таким — без тени грусти или тайны, по-настоящему живым и радостным.
— И страшно по-твоему оказалось? — с усмешкой спросил Антон, все еще крепко держа Олежу за руки.
— А кто сказал, что я боялся? — с вызовом парировал Олежа, чувствуя, как заливается румянцем. — Смотрю, взгляд от меня никак отвести не можешь от гордости, — попытался он его подразнить.
— У тебя кудряшки просто распушились, глупый, — с нежностью произнес Антон, запуская ладонь в его темные влажные локоны.
Его пальцы мягко вплетались в пряди, и взгляд Антона застыл на глазах Олежи. Он смотрел пристально, с немым вопросом и робкостью, будто завороженный. Ладонь медленно сползла с волос на щеку, затем к подбородку. Антон притянул его ближе, их дыхание смешалось, но он все не решался сделать последний шаг, застыв в сантиметре от его губ.
—
Боишься, что не отвечу? — шепотом, с дрожью в голосе, озвучил его опасения Олежа. Но шутка не развеселила Антона.
—
Боюсь, что ты проснешься, как только я окажусь ближе, — прошептал он в ответ, и в его глазах читалась настоящая боль.
—
Не попробуем — не узнаем, — выдохнул Олежа и, закрыв глаза, сам сделал этот шаг, коснувшись его губ своими.
Этот поцелуй был подобен первому глотку воды после долгой жажды. Нежный, исследующий, он мгновенно перерос во что-то большее. Антон ответил с такой стремительной, долго сдерживаемой страстью, что у Олежи перехватило дыхание. Он взял лицо Олежи в свои ладони, большие пальцы нежно провели по скулам, углубляя поцелуй. Мир вокруг перестал существовать. Гул прибоя превратился в оглушительный рокот в их ушах, волны, казалось, накатывали сильнее, чувствуя бурю, бушевавшую внутри них. Олежа отвечал с той же силой, вцепляясь пальцами в мокрую ткань рубашки Антона, боясь, что тот исчезнет. Это был
поцелуй-спасение, поцелуй-прощание, поцелуй-обещание — все сразу.
Отстраниться их заставило лишь странное ощущение, пронзившее Олежу. Реальность начала плыть, края мира размываться, а вода под ногами терять плотность, становясь похожей на воздух. Душнов с трудом разомкнул объятия, резко отпрянув назад, — не по своей воле, а повинуясь неумолимому закону этого мира.
— Прости, ты же знаешь, — прошептал он виновато, не в силах смотреть Антону в глаза. Судьба играла с ними слишком жестоко. —
Я не хочу просыпаться.
Антон не злился. Лишь с бездонной, всепонимающей грустью и успокаивающей улыбкой кивнул. Он сам знал, на что идет, позволив себе привязаться к парню из другого мира.
—
А я не хочу любить кого-то, кроме тебя, — тихо сказал Антон.
Олежа не нашелся, что ответить. Вместо слов он резко брызнул в него соленой водой, стараясь разрядить гнетущую атмосферу. Капли брызг, сверкая в туманном воздухе, попали Антону на лицо и рубашку. Тот на секунду замер от неожиданности, а затем на его лице расцвела широкая, озорная улыбка.
— Я тут в любви ему признаюсь, а он!.. — с притворным возмущением воскликнул он и в ответ зашвырнул в Олежу целой ладонью воды.
Война была объявлена. Смех снова заполнил пространство. Они бросились друг на друга, поднимая фонтаны брызг, которые сверкали, как жидкое серебро. Олежа, отступая, оступился и с громким всплеском упал на мелководье, тут же увлекая за собой Антона. Теперь они оба, мокрые с головы до ног, хохотали, лежа в прохладной воде и пытаясь отдышаться. В конечном итоге, совершенно выбившиеся из сил, они выползли на берег и рухнули на спины на влажный песок, глядя в белесое, бездонное небо.
Олежа был счастлив. Безоговорочно и полностью. Особенно сегодня, особенно сейчас, именно в этом сне. Антон перевернулся на бок и принялся нежно гладить его по мокрым волосам, в то время как Олежа, закрыв глаза, рассказывал ему свои истории. Об учебе на ненавистном юридическом, об одногруппниках-приспособленцах, о том, как поскользнулся на льду по дороге в магазин, и о том, как ждет весны, чтобы съездить к семье в родной город.
— А про себя что расскажешь? — неожиданно спросил Олежа.
Антон нахмурился, и его рука на мгновение замерла.
— Ну, из того, что можно… — тихо сказал он.
— Из того, что можно, — кивнул Олежа.
Звездочкин отвел взгляд, вглядываясь в линию горизонта, подбирая слова.
— В богатой семье рос. Была собака, корги, не помню кличку, если честно, но пусть будет Ости. Еще... я был дальтоником.
— Был? — удивился Олежа.
— Когда сюда попал, цвета изменились. Подозреваю, что это те, которые я и должен был видеть.
— Да ну? — с хитрой улыбкой Олежа повернулся к нему и показал на море. — Какого цвета?
— Синего, — без раздумий ответил Антон.
— Хорошо, — Душнов подумал. — А калитка эта? — он указал на белую калитку в тумане.
— Белого.
— Так, — Олежа огляделся. — А глаза мои?
— Голубого, — ответил Антон с такой мгновенной уверенностью, что у Олежи ёкнуло сердце. На его губах играла победная усмешка. — Я все о тебе знаю и помню. Не думай, что этим меня проведешь.
— В это я уже поверю на слово, — с теплотой ответил Олежа и снова улегся рядом. Помолчав, он спросил тише: — Слушай, а может, здесь можно остаться навсегда?
Антон тяжело вздохнул. Это была
та самая тема.
— Успеешь еще здесь побыть.
— Когда? Когда я с ума сойду в реальном мире? Когда мои сны станут основной частью моего существования? — Душнов резко приподнялся на локте. — Антон, ну скажи, прошу!
— Я и сам хочу, чтобы ты остался, но еще не время, — Антон покачал головой, и в его глазах читалась неподдельная мука. — Олеж, пойми, ну нельзя.
Нельзя. Сколько раз мне повторять?
— До тех пор, пока
ты, это
море и
мы не станем реальностью! — срывающимся голосом выкрикнул Душнов.
— Станем. Потерпи немного и станем, — произнес привычную, заезженную фразу Звездочкин.
— Я полгода терплю! Сколько можно ждать?!
Вдруг Олежа осекся. Все вокруг начало терять очертания, цвета блекли, превращаясь в акварельные разводы. Гул моря становился тише, словно кто-то убавлял громкость, а прикосновение руки Антона на его ладони становилось все более призрачным. Звездочкин из последних сил сжал его пальцы и, глядя прямо в глаза, прошептал:
— Мне нельзя говорить. Ты главное
жди.
Не забывай меня. Просто терпи и
жди.
Я люблю тебя, Олеж.
И Душнов проснулся. Он резко подскочил на кровати, сердце бешено колотилось в груди. Он оглядел знакомую до мелочей душную общажную комнату: скрипучая кровать, стол, заваленный книгами, и февральскую, непроглядную темень за окном. Он был один.
Снова один. Олежа посмотрел на часы — 3:40 ночи. Как всегда. Он просыпался в одно и то же время, будто кто-то выключал его ровно в этот миг. Душнов с силой провел ладонями по лицу, запустил пальцы в волосы и, сдавленно шипя от ярости и отчаяния, дернул их до боли, а затем с глухим стуком упал на подушку. Он злился на себя, на мир, на эту игру. Он снова ничего не добился. Но потом, сквозь пелену гнева, проступила память.
— Ничего нового не узнал... — начал было он, но тут же замер, и по его лицу медленно поползла улыбка. — Звездочкин. Твоя фамилия — Звездочкин.
Он, словно ошпаренный, сорвался с кровати и подбежал к запыленной пробковой доске, висевшей на стене. Она была испещрена листочками, стрелочками, вопросами и догадками. Олежа щелкнул выключателем, схватил с стола красный маркер, нашел стикер с надписью
«ФАМИЛИЯ?» и, проведя от него жирную стрелку, на чистом месте крупно вывел:
«ЗВЕЗДОЧКИН».
— Я найду тебя, — тихо, но с железной уверенностью пообещал он темноте. — И место наше найду.
И море. Обязательно найду.
