В промежутках между. Часть первая.

Осень дожёвывала последние дни, и мир затаился на грани зимы. Холод в Астральном Зале был не от температуры — от ожиданий. Свет падал сквозь витражи: небесное золото и адская рубиновая резьба смешивались и ломались на белом мраморе, будто напоминая — равновесие всегда строится на трещинах. В Совете всегда пахло скукой и бумагой. Он сидел за длинным столом из обсидиана, стучал пальцами по стеклу бокала и пытался не вспоминать, как эти пальцы держали её за горло. Месяц без неё. Месяц, блядь. Гавриил что-то монотонно читал про торговые пошлины между Небесами и Землями Равновесия. Геральд листал бумаги и делал вид, что всё это кого-то волнует. И вот — дверь. Щелчок каблуков, запах миндаля и голос секретаря: — Госпожа Виктория Окс прибыла. Мир слегка изменил цвет. Она вошла. Без драмы. Без суеты. Просто вошла. Как будто не месяц молчания между ними. Как будто не было тех ночей. Чёрное ажурное платье с высоким разрезом, пиджак наброшен небрежно, волосы собраны. Ни тени слабости. Только холод, сталь и — блядь — идеальная осанка. — Простите за опоздание, — сказала она ровно, занимая место напротив. Голос — выстрел. Короткий, чёткий. Она не смотрела на него. А он смотрел. Слишком долго. Слишком внимательно. Сука, даже моргать перестал. — Продолжим, — сухо сказал Гавриил, не заметив, как воздух в комнате стал плотнее. Доклад о границах. Контракты. Переговоры. Ничего нового. Кроме того, что у Люцифера пульс гремел громче, чем голос архангела. Она листала бумаги, делая вид, что не чувствует его взгляда. Он наблюдал, как она двигается, как сжимает ручку, как медленно делает пометки. И каждый её вдох был ударом. Наконец Вики подняла глаза: — Если с пошлинами мы закончили, я хотела бы обсудить другое. — Что именно? — спросил Геральд. — Рождество. Три лица напротив замерли. — Рождество? — переспросил Гавриил. — Да. Один вечер. Музыка, огни, концерт. Голос — будто нож по бархату. Она даже позволила себе лёгкую усмешку. — Мы ещё не делали наши совместные проекты, проекты трёх миров. Поэтому я подумала про Рождество. Вместе с открытием моего клуба. — Клуба? — поднял голову Люцифер. — Да, — спокойно. И вот тут она посмотрела. В глаза. На секунду. Достаточно, чтобы вспомнить всё: стены, простыни, то, как она дрожала, как кусала губу, как шептала «ещё». — У тебя есть возражения, Сатана? — спросила она, как будто они не делили постель, а просто протокол. Он медленно выдохнул дым сигары. — Ни одного. Кроме того, что Ад не будет праздновать Рождество. — Школа вся в пробелах в расписании. — пробормотал Геральд , — мы тоже пас. Гавриил неловко кашлянул. — Небо тоже не планировало совместное празднование, — произнёс он. — Хорошо, — улыбнулась Вики. — Тогда я сделаю промо открытия, не афишируя это как совместное празднование Ада и Небес. Люцифер тихо рассмеялся. — Промо? Тебе, Вики, промо не нужно. Достаточно очередного фото на обложке «Красного Круга» . Она подняла взгляд. Холодно. — Я рада, что вы следите за прессой Владыка. Удивительно, что у короля Ада находится время читать сплетни. Он чуть подался вперёд, опершись локтем на стол. — Когда на фото ты — это уже не сплетни. Тишина. Гул в ушах. Каждое слово — как поединок. Она первая отвела глаза. — Тогда всё решено. Я уже сделала визуализацию рассадки гостей, план открытия, всё под контролем. Вопрос только был в том, делать ли это как сольный проект Земель Равновесия или как наш с вами “Дрим Тим”. — Визуализация столиков? — переспросил Геральд. — Да: iPad, человеческое прошлое и мой новый рукастый секретарь делают чудеса. — Рукастый, говоришь? — тихо усмехнулся Люцифер, чуть склонив голову. — Осторожнее, Вики. У нас уже четыре обложки, не хватало пятой — с подписью “Несущая Равновесие в новых позах”. Она лишь хмыкнула, не удостоив его взглядом. Он подумал, что хочет снова услышать, как она говорит его имя. Не «Сатана». Не «господин». Просто — Люцифер. Но Вики уже собирала бумаги, вставая. — Если больше нет вопросов, я ухожу. У двери она всё-таки задержалась на секунду. Взгляд — быстрый, точный, холодный: Серафим Гавриил. Советник Небес. Единственный советник, кто выжил после войны с Мальбонте. Геральд. Демон. Директор школы Ангелов и Демонов. Её бывший учитель. Гроза педсовета. И Люцифер. Да, блядь, Люцифер. На него она не смотрела вообще. Пауза. — Знаете, господа… это наша четырнадцатая встреча с тех пор, как я стала Хранительницей. И за всё это время я вам ни разу не понадобилась. Она чуть наклонила голову. — Это хороший знак? Или вы просто не знаете, что со мной делать? Люцифер даже не сделал вид, что думает: — Это знак, что ты красиво молчишь. Тон почти лёгкий. Почти насмешка. Почти ласка — и от этого хуже. Гавриил не моргнул: — Это знак стабильности. Пока ты выполняешь свою работу, нам не нужно вмешиваться. Тишина. — И Земли Равновесия действительно стали спокойнее. Тишина. Она смотрит на них секунду — не зло, не горько. Просто оценивает, как систему. Ни слова. Закрывает папку. И уходит. Люцифер налил себе глифт. Выпил. Не смакуя — как яд. И только потом заметил — рука дрожит. Смешно. Чёртов демон, повелитель боли, а стакан не удержал. А чего он ждал? Что она войдёт в зал, ляжет на стол и скажет: “вернись, трахни меня, я скучала”? Месяц. Как идиот — ждал совета. Впервые в жизни ждал, просто чтобы увидеть её. И сегодня получил — секунду взгляда. Два слова. И холод. Такой чистый, что хотелось смеяться. Или убить кого-нибудь. Или себя. Без разницы, в каком порядке. Вики тоже не «просто на совет сходила». У неё — пустота, противная, липкая. Она выбирала платье сорок минут, потому что… потому что хрен знает почему. Он должен видеть. Должен помнить, что она — красивая. Хотя сама в это, конечно, уже давно не верит. А его «Ад не будет праздновать Рождество»? Да пошёл он. Она его не на ёлку звала. Она строит чертов храм равновесия, а он выёбывается. И вот — шаги. Его шаги. Внутри — не бабочки. Какие нахрен бабочки. Больные крысы на батарейках. Подпрыгивают, визжат и дохнут. Уймитесь, больные. Она медленно выдыхает. Не оборачивается. Плевать. Она сильная. Всё. Проехали. Она не скучала. Не ждала. Не надеялась. (лгут даже колени) — Вики. Даже как он говорит её имя — уже преступление. Она остановилась. Поворачивается. Медленно, будто ему нужно заслужить этот взгляд. — Что за клуб? — говорит он первым, ровно. — Просто клуб. — Добавляешь больше работы? — Добавляю больше музыки Он затягивается сигарой. Дым как занавес, в котором видно её профиль — собранный, отшлифованный, с трещиной внутри. — Я надеялась, что увижу тебя и ничего не почувствую.— говорит она почти шёпотом. Никакой мольбы — констатация. — И как? Она задержала взгляд на его лице. — Провал. — У меня тоже, — ответ слишком быстрый. Он выдыхает дым — и говорит спокойно, как факт: — Мы ужинаем сегодня. Мими забронировала стол. Я, ты, Меф, Леви. Она сказала «без возражений». Лёгкая пауза. Её подбородок чуть выше — чтобы не видно было, как удар пришёлся. — Нет. — Это не вопрос. Она смотрит на него так, будто проверяет, как давно он потерял право требовать. Стук её сердца не выдаётся ни в одном жесте. — Я клуб открываю. У меня нет свободных вечеров. — То, что у тебя нет свободных вечеров к открытию клуба не имеет никакого отношения. — То как я провожу вечера к тебе уже никакого отношения не имеет, — холодно. Он сжал челюсть так, что вены на шее вздрогнули. — Я прошу закрыть эту тему сейчас, пока я не решил убить всех, с кем ты фоткалась за последний месяц. Он выдыхает, смотрит в сторону, возвращается назад: — И да. Я тоже не фанат этой идеи. Но, цитирую: «Мы в ваш развод с детьми играть не будем. Либо, блядь, учитесь уживаться в одной комнате, либо… ну вы поняли. Вариант один». Вики чуть усмехнулась: — Мими…. Потом — взгляд в него, прямо, спокойно: — Я не хочу сидеть рядом. — Но мы будем. Для них. Пока мы не научимся ненавидеть друг друга тише. Тишина. Дыхание на расстоянии пол-поцелуя, которого не будет. Она шепчет: — Я тебя не ненавижу. А потом уходит. Подбородок ровный, шаг идеальный. И уже почти угол, уже почти свобода — его тихое, резаное: — Вики. Она не останавливается. — Надень что-то простое. И не блести. Пауза. Его голос почти шёпот, почти рана: — Хотя, блядь, хоть в пакете из Икеи — всё равно не поможет. Мими в это время ходила по комнате кругами, как маленький дракон, у которого забрали чайник ( фиг знает при чём тут чайник). Руки в бока. Волосы в боевой готовности. В голосе — святое возмущение. — Я сказала: ни слова про неё при нём и про него при ней! Что в этом сложно? Что?! Меф, развалившийся на диване, лениво тянулся к ней рукой, пытаясь притянуть обратно на колени. Она шлёпнула его по пальцам, как нервная ворона охрану аэропорта. — НЕ СЕЙЧАС. Я злая! — Ты теперь всегда злая, — пожал плечами Меф. — и я это люблю. Она вскинулась на него взглядом, который мог бы испепелить столицу. Он спокойно убрал её волосы за ухо. Как будто она — не гроза, а котёнок с огнемётом. Телефон взвизгнул. Мими даже подпрыгнула. Она схватила трубку так, будто собиралась выпустить молот Тора. — ВИКТОРИЯ. Ты чё трубу уже десять минут не берёшь. — Потому что я взрослая и я могу. — Пофиг, взрослая, ты мне лучше скажи, что ты идёшь на ужин. Если ты даже не в курсе, какой ужин — я сейчас прикажу Мефу убить Люцифера. И у нас тут будет братоубийство мирового масштаба. Меф спокойно взял телефон из её руки, приложил к уху: — Привет, Ви. Как ты? Если что я никого убивать не буду. Мими вернула телефон с видом «извините, мой мужчина временно не управляем». И тут же полезла к нему под рубашку, чтобы доказать, что она управляет всем. — Идёшь? — требовательно. Секунда тишины. — Иду, — ровно ответила Вики. — Но ненадолго. У меня уже были планы. Мими застыла. Как будто слово «планы» было кодом тревоги. — Кто он? — глаза до потолка.— Или это опять обложка? — Не обложка, — спокойно. — Вроде… свидания. Неделю. Мими захрюкала счастьем. Буквально. — Ты свиданишь?! — Не вместе живём, но… он заберёт меня после ужина. Погуляем. Меф поднял бровь. Мими шепнула ему “ни фига себе”. — Всё, — заявила она в трубку. — Я счастлива. И зла одновременно. Придёшь, посидишь, уйдёшь. Главное — не надень платье “сожалею, что родилась”, ладно? — Я подумаю. — Подумай красиво! Она сбросила звонок, грохнула телефон на диван и плюхнулась на Мефа, который как раз пытался снова заманить её под руку. — Это называется дипломатия, — гордо сказала она. — Это называется терроризм, — поправил Меф и поцеловал её в шею. Мими довольно выдохнула, шевельнула ногами, как счастливый хорёк: — Да, но с ленточкой и сердечком. Он усмехнулся, притянул её ближе. — Напомни мне, за что я тебя люблю? — За всё. И потому что ты умный, и красивый, и терпишь меня. И если ты уйдёшь — я перееду тебе в почту и буду жить там как вирус. — Романтика, — вздохнул Меф. Она уткнулась ему в грудь. — Я просто хочу, чтобы они перестали быть тупыми. И были счастливы. Или умерли. Но лучше — счастливы. Меф обнял её. Тихо. Мягко. Никакого ада — только дом. — Посмотрим, — сказал он. Он перевернул её под себя — уверенно, будто возвращал своё право. И продолжил. Его «счастливо» теперь принадлежало ей. Той, кто не просто властна. Той, чьего одного прикосновения достаточно, чтобы любой — ангел, демон, бог — стал делать то, что она захочет. Тот самый клуб, о котором Вики грезила уже давно, ещё пах деревом, цементной пылью и чем-то амбициозным. Высокие потолки, стены в бархатных панелях цвета ночи, стальные балки, старая театральная люстра, лежащая на полу, ожидающая второго пришествия. Сцена уже стояла — пока голая, но с характером. Тёмное дерево, латунные стойки для света, круглый рояль, прикрытый тканью. Всё было незаконченным, но уже дышало обещанием. Мёрфи стоял у бара, рукава закатаны, волосы растрёпаны, в руках планшет. На барной стойке — рулетка, карандаши, три чашки кофе, из которых он пил только одну, но все начали остужать её на случай, если Вики зайдёт. Она вошла — ровная, как если бы не было коридора, не было имени, которое всё ещё болит. — Опоздала, — сказал Мёрфи без злости. — Пять минут. Для тебя это почти рано. — Я была на Совете, — коротко. Он фыркнул. — И как наши небесно-адские дети? Всё ещё играют в “кто первый обидится и уйдёт”? — Они отказались от совместного Рождества, — ровный голос, никакого дрожания. — И от любой публичной поддержки открытия клуба. Мёрфи кивнул, будто и ожидал. Пальцами постучал по планшету, потом по стойке — ритм, чтобы не материться. — Ну и хрен с ними. Мы сделаем свою премьеру. Без ангельских фанфар и адских фейерверков. Она смотрела на сцену. На свет. На пыль, в которой уже рождалась музыка. Глубоко, тихо, незаметно — дыхание стало мягче. — Я хотела объединить. Хотела показать, что миры работают вместе. — Ты попыталась. Они — нет. Значит, они не готовы. Мы — да. Его уверенность стояла рядом с ней, как стул для передышки, но она не села. — Ты злишься? — спросил он. — Я… — пауза секунда. Лишние слова не нужны. — Нет. Устала. Он перевернул планшет к ней. На экране — план зала, схема рассадки, освещение. — Посмотри. Я подумал, если мы поставим столики вот так — как в старых джаз-театрах, — гости будут смотреть на сцену, а не друг на друга. Она чуть кивнула. Пальцами коснулась края будущей сцены. Будто проверила, держит ли земля. — Откуда цербер знает про старые джаз-театры? Он лениво улыбнулся: — Ад не вчера придумали. Мы тут давно развлекаемся. Она засмеялась: — Не говори, что джаз — адское изобретение. Телефон завибрировал. Сообщение от Мими: НАДЕВАЕМ ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ. И БОЕВЫЕ ТУФЛИ. Я СЛЕЖУ. ❤️ Вики хмыкнула. — Положи, — сказал Мёрфи. — Это она, да? — Это она. — Передай, что я с неё спрошу процент от продаж, если она продолжит руководить твоей социальной жизнью. — Она тебя сожрёт. — Я сладкий, ей понравится. Он снова вернулся к планшету. Пауза. Сцена перед ними жила, даже закрытая тканью. — Начнём репетиции завтра, — сказала она. — Начнём. И ни слова не сказано о том, что она бы хотела увидеть другой трон, другой взгляд, другие руки на своей талии. Ресторан, который ждал их сегодня вечером, назывался так, будто кто-то пытался доказать, что мрамор и деньги заменяют душу. Высокие окна, темное стекло, в котором отражались ангельские иллюминации и адские огни вечерних порталов. Стол — круглый, чтобы никто формально не был “выше”. На деле, власть сидела в осанке, а не в геометрии. Хрусталь тонкий, как терпение. Столовые приборы — тяжёлые, будто ими можно было объявлять войны. Каждый столик вокруг был занят. Общество, пресса, придворные. Все улыбались так, будто не дышали. И туда, по одной временной линии, собирались они. ВИКИ Локация: её апартаменты в Землях. Настрой: “я держусь” Дочь Адмирона Винчесто. Верховный Демон Равновесия. Кровь Мальбонте в венах, сарказм в голосе, подсолнух в сердце. Она пьёт как сапожник, потому что иначе не выдержать своей должности, о которой никто не знает, что, чёрт возьми, она хранит. Говорит быстро, думает громко, живёт на кофе и всё. Она стояла у зеркала, глядя на своё отражение, как будто это была задача, а не лицо. Белое платье. Минимум украшений. Максимум контроля. Она распускала волосы — и убирала. Оставляла. Снова убирала. “Не дай им видеть, что ты дышишь болью.” Ни крыльев. Ни магии на коже. Только женщина, которая отказалась быть чужим продолжением. Она надела аромат, который когда-то нравился ему — и стерла. И снова надела. Телефон мигает — сообщение от того, кто ждёт её после ужина. Она улыбается. На вдох. На один удар сердца. Потом — убирает. Это не вечер для мягкости. Сегодня она не хочет казаться счастливой. Она хочет быть неприкосновенной. ЛЮЦИФЕР Локация: Ад. Настрой: “сегодня она будет рядом”. Король Ада. Мужчина, от которого даже грехи краснеют. Пахнет огнём, виски и вечностью. Он — тот, чьи руки научили Вики стонать петь без микрофона. Тот, кто разрушил её до основания, а потом полюбил руины. Говорит спокойно, но каждое слово — выстрел. Когда улыбается, мир вспоминает, зачем создан ад. Он выбирает костюм, как выбирают оружие. Чёрный. Структурный. Который держит его как сталь держит пламя. Он медленно застёгивает манжеты, будто пристёгивает ярость к запястьям. Выдыхает. Дым. Пепел падает на бархат ночи. — Ты ведёшь себя, как будто она твоя, — говорит зеркало обвинительно. Он усмехается. — Будто бы она — нет. Прислуга боится дышать. Он готов. МИМИ Локация: ванная, на полу среди косметики Настрой: «я спасаю вселенную глиттером и угрозами» Красная помада, корица и хаос. Она смеётся, когда другие плачут, и плачет только от смеха. В её волосах всегда запах беды, а в глазах — обещание, что вечер закончится скандалом, оргазмом или цитатой в «Красном Круге». Она красит губы, словно подготавливает боевое знамя. Платье сияет. Оно собирается убить кого-то красотой. — Никакой драмы, — бормочет она себе. — Никаких ножей в чувства и на столах, на всякий. Пауза. Она зрительно читает себе мораль, одновременно штампуя хайлайтер на скулы, пока Меф заходит, смотрит, и тихо присвистывает. — Я выгляжу красиво? — Ты выглядишь как предупреждение. Она довольно усмехается. — Отлично. МЕФ Локация: кровать, полуодетый, наблюдает за хаосом своей женщины. Настрой: «если кто-то орёт — значит, молодец». Принц Ада. Бокал вина в руке и вечное “а почему бы и нет” в голосе. Он живёт, как будто это последняя вечеринка перед апокалипсисом. Если бы у уверенности был запах — пахла бы она им. Смеётся громко, дерётся красиво, целует, будто клянётся. Меф застёгивает рубашку, лениво, будто на нём время висит, как украшение. Смотрит на Мими, которая нервно носится, как маленький смерч. — Ты уверена, что это хорошая идея? — Нет. Но если мы не сделаем это — они взорвут мне мозг и пространство, и время. Он кивает. — Ладно. Вижу, ты выбрала страдать, но красиво. Пауза. Она на него смотрит. — Нет. Я выбрала сделать так, чтобы потом не жалеть, что не попробовала. Он улыбается. — И поэтому я тебя люблю, катастрофа моя. ЛЕВИАФАН Локация: свой бар, бокал крутится между пальцев. Настрой: «делаем вид, что нам смешно, пока не станет правдой» Тот, кто видит глубже, чем нужно. Холодная красота и тепло вина в одной оболочке. Он любит молчать. Потому что знает — если заговорит, все поймут, что за его усмешкой живёт одиночество. Когда-то он любил. Когда-то смеялся. Теперь просто пьёт. Он смотрит на своё отражение в бутылке: шикарный, усталый, смертельно обаятельный. Улыбка — та самая, опасная. — Пожелайте мне удачи, — говорит он пустой комнате. Комната молчит. Он кивает: — Справедливо. Музыка едва слышна, будто курит сигары и знает все чужие тайны. Официанты двигаются как призраки. Стол сияет золотыми приборами, бокалы ловят свет как клинки. Четыре мира сидят за одним столом. Вики — белый лёд. Люцифер — чёрное пламя. Мими — розовая ярость. Меф — хищный полуконтроль. Левиафан — упавшая звезда, которая делает вид, что сияет. Все уже сделали глотки, но никто не пьёт — потому что глоток был не ради вкуса, а чтобы не сорваться сразу. Пауза. Тишина, которая почти трещит. Мими взрывается первой — конечно. — Ну! — хлопок ладонями. — Мы все взрослые, разумные, эмоционально стабильные существа. Левиафан тихо смеётся в бокал. — Это сейчас была шутка, да? Мими бросает салфетку в него. Он ловит пальцами, не глядя. Этой маленькой демонстрации достаточно, чтобы весь зал нервно сглотнул. Вики говорит спокойно, почти мягко: — Что мы едим? — Тебя, — не думая, отвечает Люцифер. Он всё ещё смотрит на неё, не мигая, глаза тёмные, опасные. — Я имел в виду ты ешь, разумеется, — ленивый тон, но пальцы на бокале побелели. Вики не сводит взгляд. — Я ем, просто не то, что меня может убить. Он улыбается — тонко, криво, больно. — А я терпелив. Я умею ждать. Левиафан тихо чокается со своим бокалом: — Личное, сексуальное, грозовое и вообще непонятное — всё в одном предложении. Волшебно. Меф вздыхает: — Если кто-то выкинет нож — я не собираюсь ловить. Сразу предупреждаю. Мими шипит на него шёпотом: — Ловить будешь, потому что они могут кинуть в меня. — В тебя кинут, потому что ты орёшь, — Меф бросает на неё взгляд, полный нежности. — Я просто последствие. Официант подходит, бледный как грешник перед экзаменом у архангела. — П-позвольте предложить… Люцифер не смотрит на него. — Нам меню не нужно. Вики приподнимает бровь: — Я сама выберу. Спасибо. Официант почти плачет от облегчения. Люцифер бросает на неё взгляд: — Значит, ты ещё умеешь выбирать? Интересно. — Конечно. Я выбираю каждый день. Просто теперь не тебя. Серп по горлу. Мими роняет вилку. Меф прикрывает рот рукой: «о-х-х…» Люцифер медленно откидывается на спинку стула. — Удобная иллюзия. Держи. Вики чуть дергает плечом — не от боли, от ярости, что он всё ещё в её мыслях. Мими пытается улыбнуться официанту, который завис с подносом — выходит страшнее, чем если бы она плакала. Меф делает вид, что изучает солонку, как древний артефакт, лишь бы не смотреть на них. Левиафан, не поднимая головы: — Если он взорвётся — я уйду, но оставлю вам счёт. Пауза. Дыхание. Стол — поле боя, приборы — шпаги. Мими хлопает ладонями: — Так! Мы за то, чтобы они говорили друг с другом, а не кидались магией! Люцифер хрипло усмехается: — Магией я бы уже закончил разговор. Вики, тихо: — Да. Ты всегда предпочитал уничтожать, чем объяснять. Он смотрит в её глаза: — Ты всегда предпочитала уходить, чем слушать. И это было правдой. И она это знала. И ей было больно. Левиафан кладёт локти на стол, тянет бокал к себе: — Потрясающе. Продолжайте. Ничто так не возбуждает, как наблюдать, как бывшие режут друг друга, улыбаясь вилочками. Мими бьёт его по плечу. Потом делает громкий шёпот, хлопая ладонями один раз, как учительница в аду: — Так, детишки. Хватит. Все оборачиваются. Даже ложка у официанта звякает. Мими продолжает, глядя строго на обоих: — Нам надо научиться общаться всем вместе, а не устраивать “Кто кого пережжёт взглядом”. Пауза. Она кривит губы: — Поэтому умолкните, включите лица “нам не плевать”, и сделайте вид, что мы нормальные. Хотя бы вечером. Ради нас. Ради еды. Ради моего платья. Меф, поднимая бокал: — И ради того, что я заказал десерт. И он дорогой. Мими, не глядя на него: — Да, и ради его десерта. Люцифер лениво: — Как скажешь. Вики скрещивает ножку на ножку, спокойно: — Хорошо. Прости. Мими облегчённо выдыхает: — Спасибо. Шепфа, я так устала играть миротворца. Официант ставит хлеб, как будто закладывает бомбу и надеется, что она не взорвётся. Разговор переходит на что-то безопасное — музыку, клубы, планы. — Я всё ещё думаю, что следующий ужин должен быть в месте, где подают алкоголь помощнее, чтобы вы двое спали, а не дрались глазами. — сказала Мими. Меф добавил: — И чтобы меня кормили до того, как вы начнёте выяснять “кто у кого в сердце аренду не платит”. Вики лишь улыбнулась уголком губ: — Если что, я плачу только там, где хочу быть. Люцифер тихо: — И всё равно возвращаешься мыслями туда, где должна была остаться. Мими мгновенно, хлоп — ладонью по столу: — Я сказала: нормальные! Люци — рот. Вики — дыхание. Считаем до десяти. Меф лениво двигает бокал. — Можно я просто считаю деньги? Они меня успокаивают. Все на секунду смеются. Напряжение спадает. Но — тонко, хрупко. Дверь ресторана вздрогнула. Не от магии — от веса шага. Он вошёл. Высокий. Широкий. Грудь как стена. Плечи как двери ада. Футболка натянута на мышцы, как кожа на грехе. Чёрные волосы, коротко. Челюсть резкая. Клыки чуть видны, если улыбнуться. Взгляд — спокойный, тёплый, уверенный, не изучающий мир, а владеющий телом и пространством вокруг. Демон. С той породы, что не обсуждает чувства — он поднимает и несёт. Он увидел Вики — и улыбнулся так, будто она самая красивая вещь в аду и раю вместе. Вики подняла глаза. И улыбнулась в ответ. Мими тихо выдохнула: — Это он? — Да. Он подошёл прямо к столу, уверенно, без тени сомнения. — Виктория. Голос глухой, низкий, вибрирующий. Пальцы протянулись — большие, сильные, как будто могли сломать сталь, но замерли у её кисти осторожно. Она встала. На фоне его она казалась тоньше, острее, светлее. Как пламя возле горы. Люцифер поднял взгляд медленно, тишина стала хищной. — Привет, — спокойно, но чуть громче чем надо. Он не тушевался, — Я — Марк. Он подмигнул Мими. Мими чуть захрипела и снова уронила вилку. Меф скривился: — Ну охуеть. Левиафан поднял бровь: — Ты привела сюда стену. — Функциональную, — невинно ответила Вики. Марк положил ладонь ей на талию — одной рукой он мог обхватить её полностью. Она почти утонула в его силуэте. И — да — ей шло. — Готова? — спросил он тихо, только для неё. Она кивнула. Люцифер не шевелился, но воздух вокруг него начал лезвием резать кожу. Глаза темнели. Губы сжались. — Значит, ты её… забираешь? Тон не поднимался — наоборот. Опасно ровный. Марк посмотрел прямо ему в глаза, спокойно, добродушно, будто не понимал, что разговаривает с воплощённой древней катастрофой. — Она сказала — забери. Я пришёл. Улыбка широкая, прямая, честная, тупо демонская. Ни страха. Ни поклона. Чистая уверенность тела и силы. Мими шепнула: — Господи… он же чистая тестостероновая мясная лаборатория. Меф ответил: — Да он, блядь, прессом мечи гнёт. Вики тихо, почти невесомо улыбается. Она поворачивается к Мими: — Я напишу позже. К Левиафану — тёплый взгляд. — Не уничтожай никого, пока меня нет. Леви улыбается так, будто смотрит трагикомедию уровня богов: — Постараюсь. Но гарантий нет. Люцифер смотрит на неё. Только на неё. Больше никого не существует. — Хорошего вечера, Вики. Голос ровный. Только руки предали — пальцы чуть дрогнули, как будто сжимали пустоту. Она наклоняет голову: — Тебе тоже. И уходит, не оглядываясь. Демон держал её точно — уважительно, крепко. Не собственность — а защита. Дверь закрылась. Мир стал слишком тихим. Левиафан первым нарушил тишину: — Так. Значит, спортзал спас Ада? Меф ответил: — Люцифер, если ты сейчас не убьёшь никого, мы все удивимся. Люцифер откинул голову назад, закрыв глаза. Голос — почти шёпот: — Ничего. Пауза. — Это пройдёт. Но все знали — не пройдёт. Так шли недели. В обычном. В тягучих буднях, где время не рвётся пополам, а изнашивает по сантиметру. Будильник. Стекло. Холодная вода на лицо, чтобы не думать. Тональный крем под глазами. Подписи документов. Сообщение от Мими: «Ты как? Если умерла — убью второй раз.» Ответ Вики через два часа: «Пока дышу.» Заседания. Советы. Городские запросы. Бумаг больше, политики больше. Она говорит спокойно, твёрдо, уверенно — и никто не видит, как пальцы дрожат после. Пыль. Сцена без занавеса. Сотни задач. Свет. Контракт со звукорежиссёром. Проверка электричества. Ткнуть пальцем в декоратора. В три ночи — на корточках, прислонившись к колонне, считала бюджеты. Пятидесятая чашка кофе. Третий нервный смешок. Репетиции. Много репетиций. Голос устал, но держится. Музыка — её единственное место, где грудь раскрывается, а не сжимается. Один дубль — плохой. Второй — хуже. Третий — почти слёзы, но точный. Она не падает. Она держится. Это тоже победа. Марк положил её на диван. Он не тащил и не давил — он аккуратно, уверенно распахивал пространство между ними своим телом. Рубашка на нём липла к мышцам, пахло потом и каким-то мужским одеколоном, который пахнул рядом с ней почти по-детски безопасно. Он целовал её без драм — так, как будто проверяет, осталась ли где-то часть её, которую сможет унести с собой домой. Она отвечала телом, автоматически, от рефлекса: губы, ладони, спина. Оно было удобно — плотное тепло, рычание под рёбрами, руки, которые всё делают быстро и не задают вопросов. Но голова у неё была где-то в другом месте: в совещании, в списке дел, в тех бумагах, которые она всегда обещала прочитать «позже». С каждой секундой это «позже» собирало вокруг неё корку, и любая попытка её пробить — заканчивалась пустотой. — Ты часто возвращаешься сюда после тренировок? — спросила она между поцелуями, тихо, почти провокационно. Не потому что ей действительно важно было знать расписание качалки. Она собирала картину: где кто тренируется, какие кварталы держат порядок, кто на что влияет. Информация — как монета; иногда её можно добыть голым языком. Он усмехнулся, не переставая целовать шею — его рот работал как метроном, равномерно, без лишних звуков. — Почти каждый день. Тут, внизу, есть место, где парни рубятся по-взрослому. Если хочешь посмотреть — я отведу. Но знаешь, это не для тех, кто считает секс заменой понимания. Она кивнула, притянулась к нему. В груди было тепло, но не то — не освобождающее. Её тело отвечало движением, но глубже, внизу, не приходило нужной точки. Она понимала, как звучит: «не могу отдаться». Она знала, что это не от недостатка силы или желания — это стена, которую сама подняла. И чем больше он давил, тем заметнее она отодвигалась внутрь себя, чтобы не потерять ту часть, где хранился её долг. Марк почувствовал это — не как жалость, а как рефлекс. Он чуть замедлил темп, обнял её крепче, дышал в темя, пока пальцы его гладили по спине и не спрашивали. — Ты далеко, — сказал он наконец, и в голосе не было упрёка. Было удивление и какая-то тихая жалость. — Я могу тебя отвезти, где никого нет. Или остаться и ждать. Она хотела сказать «останься», потому что от него было просто и безопасно. Но правдивее было: «я не могу быть просто чей-то тыл». Вместо этого она прижалась сильнее, почувствовала, как его ладонь упирается в поясницу, и позволила себе маленькую, злую мысль: как много она научилась собирать у мужчин — глаз, прикосновений, слов — и как мало оставалось того, что можно было вынести в обмен. — Расскажи мне про нижний квартал, — прошептала она почти на выдохе, и это был её ритуал: отвлечься и вытянуть кусочек карты, пока тело делает вид, что наслаждается. Марк улыбнулся и начал входить жёстче, острее, говоря тихо, детально про ритуалы, про то, как молодые демоны устраивают турнир, про старые торговые пути, про то, какие заклинания не пропускают наружу. Его голос был ровный, и в нём было много мелких, живых деталей, которые ей нужны были больше, чем оргазм в эту ночь. Он гладил руками её волосы, губами проводил по ключице, но она всё так же не могла уплыть. Концовка не наступала — и это было хуже, чем боль: это была пустота. Марк почувствовал это, отстранился на секунду и посмотрел прямо в её глаза. Там не было блаженства — там был счётчик, который тикал и тикал. — Если ты хочешь только информацию — скажи. Я не обижусь. Но я не буду частью твоего учебного пособия. Её рот слегка дернулся. Слова ударили как холодная вода. Она думала ответить «нет, нет, не так», но честность в этот вечер была как нож, и она устала держать руку в кулаке. Вместо спора она положила ладонь на его щёку и позволила себе момент правды, тихий и короткий: — Я знаю. Прости. Я правда пытаюсь. Он не спросил «за что». Он просто обнял её крепче и прошептал: — Тогда оставайся хотя бы сейчас. Не потому что я хочу тебя забрать, а потому что мне не похуй. Она сглотнула. В глазах что-то щёлкнуло, будто она впервые услышала, что * стараться достаточно*. — Прости, если я… медленная. — Если бы мне нужна была скорость, я бы выбрал другую, — он накрывает её ладонь своей, огромной. — Я выбрал тебя. Это другой спорт. Она усмехнулась сквозь усталость. — Ты так говоришь, будто мы на тренировке. — Мы и есть. — Он убирает прядь с её шеи. — Ты учишься быть… здесь. А я учусь не сравнивать себя с богом, который всё сломал. Она замерла. — Ты знаешь, что никогда не должен соревноваться с ним. Он кивнул. Спокойно. — И ты знаешь, что иногда соревноваться — единственный способ перестать бояться чужих теней. Она закрыла глаза на секунду. Удар сердца. Он не был против неё — он был за неё. Это разница, которую она забыла. Уведомления стали частью её жизни. «ГДЕ ТЫ????» от Мими. «Мы живы, но скучаем» от Мефа. «Ответь, иначе приду лично» от Левиафана. Она ставит лайк. Отвечает одним словом. И снова исчезает в работе. Фортепиано. Тишина. Коснуться клавиш — как вдохнуть впервые. Но иногда музыка выходит как шрам. Сухие глаза. Спина к окну. Клуб пуст. Почти. Только барная стойка, где сидела Вики — в огромном чёрном худи, которое закрывало больше, чем платье, и всё равно выглядело как приглашение. Босые ноги на барной перекладине. Волосы собраны наспех. Помада красная. Бокал на половину пуст. Бровь — на половину поднята. Ночь. Музыка в колонках — тишина. Точнее: тишина, которая держит горло. Входит Мёрфи. На лице — вид “я сейчас сделаю историю”. — Босс, — он кивает подбородком куда-то за спину. — Нашёл кое-кого. Она не поворачивается. Потягивает вино. — Если это ещё один саксофонист из Небес, я выстрелю себе в крыло. — Не небесный, — ухмылка. — И не сакс. Ты обещала быть открытой к талантам. — Я много, что обещаю в последнее время. Мёрфи отступает. И он заходит. Драко. Высокий. Чёрная рубашка. Закатанные рукава. Кольцо на пальце. Лёгкая татуировка на шее — как предупреждение. Волосы взлохмаченные, будто он только что трахался или дрался, и никто не знает, что из двух он делает богаче. Он не улыбается. Не кланяется. Не говорит “привет”. Просто смотрит. И это как удар. Ровный. Точный. В солнечное сплетение. Вики поднимает взгляд от бокала. Прищур. — Ты кто? Голос у него низкий, как будто курил грозы. — Тот, кто будет играть, если ты скажешь мне “Да”. Она почти фыркает. — Началось. Он не садится. Не предлагает руку. Просто идёт к сцене. Открывает крышку рояля. Снимает кольцо. Кладёт рядом так, будто это ритуал. — Я не спрашивал разрешения, — бросает он. — Я проверяю, достоин ли клуб меня. Мёрфи тихо выдыхает в стиле “оооо сейчас будет”. Первые ноты. Не нежность. Не джазовый флирт. Это удар. Музыка, которая рвёт. Как бой. Как признание. Как секс на грани злости. Пальцы двигаются быстро, грязно, гениально. Он играет как тот, кто знает демонов внутри людей — и кормит их мелодиями. Вики держится первые пять секунд. Потом — наклоняется вперёд, забывая про бокал. Помада на стекле остаётся одинокой. Он чувствует её внимание — и ускоряется. Смелее. Грязнее. Божественнее, чтобы больнее. Она слушает… и ртом дышит. Того же цвета, что и полгода назад, когда Люцифер впервые… Стоп. Она глотает остаток вина, но не отводит глаз. Он заканчивает резко. Отрыв. Как пощёчина. Поворачивается к ней. В голосе — вызов. — Ну? Она смотрит. Долго. Как хищник, оценивший другого хищника. Пауза. Пауза. Пауза. — Я мокрая. Мёрфи начинает давиться воздухом. Драко даже не меняется в лице. Как будто знал. — Тогда завтра в полдень. Репетиция. Она моргает — медленно. — Ты уверен, что хочешь работать со мной? — Нет, — спокойно отвечает он. — Я уверен, что ты не потащишь на сцену слабых. И я не слабый. Он поднимает кольцо, надевает. Уходит так, будто клуб теперь дышит его именем. Дверь хлопает. Тишина. Мёрфи тихо: — …ты его любить не планируешь, да? — Нет, — она допивает вино. — Но я им буду жить на сцене. Пауза. Уголок её рта. Ядовитый, довольный, голодный: — Это мой дракон. В день, когда клуб наконец подключили к электросети, Мими ворвалась с фразой: — Окей, хватит, я не перенесу больше ни одного твоего “позже”. Второе заседание мировой терапии назначено. Два дня до открытия. Пора встретиться. С тобой! Вики, сидя на полу среди кабелей, ответила: — Я работаю. — Блядь ты работаешь даже когда спишь. Мы идём. Точка. Меф за спиной ворчал: — Я предложил просто похитить её. Она отказалась. Я уважаю границы. Мими закатила глаза: — Ты уважаешь мои границы, а это уже хуже. Вики улыбнулась. Чуть. Поэтому потом была вторая попытка попробовать стать нормальными друзьям, которые могу ужинать вместе. Вечер. Полумрак. Огни. Они смеются. Почти по-настоящему. — Я клянусь, — говорит Меф, — если твой клуб не станет новым храмом греха, я устрою забастовку демонических отношений. — У тебя и так забастовка мозгов, — хмыкает Мими, целуя его в щёку. — Люблю, когда ты груба, — мурлычет он. Вики улыбается краем рта. Она расслабилась. На секунду. И вдруг — тихое, почти невесомое “мм?” у Вики в груди. Не звук. Чувство. Как будто чья-то энергия пересекла её. Слишком знакомая. Она резко поднимает голову: — Секунду. И встаёт. Люцифер мгновенно меняет позу. Леви напрягается. Мими открывает рот: “Что опять”. Но Вики уже уходит. Туда, где не видно с места их столика, но есть чувство. Она идёт через зал. Стекло, свет, шелест платьев. Она не смотрит — она ищет. Привычка Хранительницы: сканировать пространство на знакомую энергию. И находит. Марк. Он сидит за столиком. С красивой девушкой. Рука на спинке её стула. Смеётся. Мир делает глухой удар в её груди. Она подходит. Спокойно. Слишком спокойно. Он выглядит счастливым. Как будто с неё сняли кожу — и она увидела себя со стороны. — Марко? Он оборачивается. Улыбка широкая, искренняя. — Вики! Привет. Он встаёт, его ладонь тепло ложится на её талию — привычно. Целует её в щёку легко, как будто они — друзья, случайно встретившиеся в супермаркете. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает он искренне радостно. Она смотрит на девушку. Девушка кланяется: — Хранительница. Для меня честь. Она едва отвечает взглядом. Моргнула. Один раз. — У тебя… свидание? Марко слегка морщит лоб, как будто пытается понять задачу по математике: — Ну… да. Пауза. Такая, что могла бы стать порталом в ад. — Да? — повторила она. Не повышая голоса. Это хуже. Марко кладёт руку ей на локоть — почти дружески: — Что-то не так? Вики смотрит на него, как на загадку Вселенной. Он добавляет: — Мы же не обсуждали эксклюзивность, правильно? Хруст. У неё внутри — как лёд ломается. Она не кричит. Вики не кричит. — Ты серьёзно? Ты трахаешь меня пять дней в неделю, а потом свиданешься с остальными ради… разнообразия? — Во-первых... не “трахаю”. Во-вторых, ты же… ну… судя по прессе, ты не ищешь чего-то серьёзного. Ты же со всеми. Он замолкает, потому что её взгляд становится ледяным. Она чувствует удар по горлу. Просто смотрит. Не мигает. И не дышит. Заставляет себя не расплакаться при нём. При всех. Мысль не проходит — застревает где-то между горлом и сердцем. Шутка? Глупость? Он правда это сказал? — Со всеми что? Скажи это, — тихо. Он сглатывает. — Просто… я думал, ты тоже… свободная. Не про “отношения”. Она выдыхает. Глубоко. Осторожно. Внутри что-то тонко, почти неслышно, трескается. Не драматично. Просто… больно. — Ты… правда так думаешь? — тихо. Обычным голосом. Не защищаясь. Не нападая. Просто спрашивает, будто боится ответа, но уже знает его. — Вики… Я не понимаю в чём… — Нам не нужно было обсуждать “эксклюзивность”, Марк. Мы не говорили вообще. Ни о чём. Я… — она глотает воздух — …думала, мы пытаемся. —Я даже не подумал… Не подумал. Ты не подумал вообще. Он не хотел ранить. Но он ранил. — Понятно, — тихо. И разворачивается. Она пыталась убежать. Шла слишком быстро по залу обратно к столику. Хотела раствориться в толпе. Казалось, что впервые все в зале смотрели на неё. И ей впервые это не нравилось. Он хватает её за запястье посреди зала. — Эй. Ты чего? Вики, подожди. Я ничего плохого не сделал. Она вскидывает на него взгляд — холодный, стеклянный. — Отпусти. Её столик уже во всю смотрел на шоу. Мими привстала. — Это что… Марк? — глаза расширены, будто это личное оскорбление вселенной. Меф лениво жует оливку, потом замечает, как она пересекает зал: — О-о. Не нравится мне это выражение лица. Сейчас кому-то будет больно. Мими вытягивает шею, как шпион-голубь: — Не знаю. Не вижу отсюда. БЛИН. Зачем у этого ресторана такие огромные цветочные композиции? Я не для эстетики, мне обзор надо! В этот момент Марк берёт Вики за руку. Вся компания замирает. Он поднимает ладони, но не отходит. Смотрит прямо, уверенно. Не агрессивно — искренне не понимая. — Я сделал что-то не так? Она хрипло смеётся, шепчет, чтобы не сорваться на крик: — Ты серьёзно? Он моргает, почти искренний, почти наивный: — Мы… не говорили, что мы вместе. Я думал… ну. Мы классно проводим время. Ты — занята. Я — тоже. Чё ты хочешь от меня услышать? Слова — не злые. Просто честные. И именно это больнее. Она делает вдох, будто держит себя за позвоночник изнутри: — А ты не думал, что это обычно обсуждают в паре, когда хотят поиграть в свободные отношения? Он нахмурился: — Вики, какие отношения? Ты не подумай, ты красотка, не спорю. Но, честно, я был уверен, что ты просто хочешь расслабиться. Ты пишешь — я прилетаю, как верный пёс. Всё. Мы не делали никаких… — он делает неопределённый жест. — …романтических договоров. Ты даже особо расслабиться не можешь, когда со мной в постеле. Пауза. Он говорит без злобы: — И, ну, ты же тоже… не выглядела как та, кто хочет одного. Красный круг буквально делает серию «парни недели» про тебя. Я думал ты просто… пытаешься забыть. Её дёргает. Но она держит голос ровным: — А ты, блядь, ни разу не подумал, что если я не прячусь — это значит, что мне плевать? А если я прятала тебя, значит… наоборот? Он смотрит растерянно. Это видно — он не плохой парень, он просто жил в другой реальности. — Ты же сама выбрала так. Ты не хотела, чтобы кто-то знал. Я думал — тебе комфортно так. И… честно? — он чешет шею, нервно — Я не думал, что ты ищешь кого-то в список после его имени. Он говорит не зло — он говорит, как есть. Вики (тихо, смертельно спокойно): — Я не хотела быть ещё одной. — Я не думал, что ты хочешь быть единственной. Она улыбается. Не грустно — хищно, красиво и очень устало. — Я знаю. Это и есть проблема. Он тянется к её руке снова — рефлекс успокоить. Она отдёргивает. Голос ниже, тише, опаснее: — Ты мой прокол, Марк. Не твоя вина. Просто… я однажды выбрала мужчину, который был всем. А потом пыталась выбрать кого-то нормального. Он вздыхает. Мягко: — Значит… всё? Она кивает. Пауза. Она смотрит ему в глаза, видит его честность — и свою ошибку. И шёпотом: — Да. Всё. Он хочет что-то сказать — может, «извини», может, «давай поговорим позже». Но она уже отходит. Пара шагов… Поворачивается обратно. Быстро. Чётко. Красиво. И влепляет ему пощёчину — не истерично, а как судья ставит печать. ХЛОП. Мими впервые в жизни теряет дар речи: — …это… что… Меф, тихо, уважительно: — Охренеть, как красиво. Левиафан присвистывает. Люцифер даже не двигается. Глаза — чистый огонь. Меф смотрит на брата: — Не трогай его. Она уже сделала это лучше. Мими хлопает ладоньми как на арене гладиаторов: — БЛИН Я ВИДЕЛА ЧТО ЭТО ПРОИЗОЙДЁТ!!! Левиафан, тянет бокал: — Я говорю, это надо записывать. Называть «Как правильно выходить из несерьёзных отношений, если ты бывшая сатаны». Люцифер тихо: — Ещё слово — и я сожгу ресторан. Левиафан: —Ой, извини, государь «я-не-ревную-просто-уничтожу-всех». Она вернулась к столу как ни в чём не бывало — ровно, точно, без шума. Шаги — тихие, будто надо было пройти по стеклу и не разрезать себя. Мими сразу, голосом, который пытается быть хозяйкой сцены: — Всё хорошо? Она не садится. Она просто подходит к столу и начинает собирать свои вещи — чётко, не глядя ни на кого. Салфетка — на тарелку. Клатч — в руку. Телефон — словно граната, которую она больше не намерена держать. Мими первая понимает, что это не просто “я выйду на минутку”. — Э-э… Вики? В голосе — паника с глиттером. Меф замолкает, отодвигая бокал так медленно, будто любое движение может взорвать стол. Левиафан перестаёт смеяться. Он смотрит на неё внимательно — слишком внимательно, потому что он знает эту походку. “Я держусь за кромку”. А он — он видит первую слезу. Одну. Её можно было пропустить — если ты не Люцифер. Если ты не тот, чья душа была создана из огня, чтобы чувствовать боль сильнее, чем власть. Её палец стирает слезу быстрее, чем она успевает выдохнуть. Так быстро, будто можно стереть и причину. — Всё в порядке, — говорит она. Спокойно. Слишком спокойно. Голос — как лёд внутри бокала. Пауза. Она смотрит на всех, но не на него. — Простите. За сцену. За… — короткий вдох, как нож. — За то, что не предупредила. Я просто… мне надо идти. — Ты куда? — Мими вскакивает, как вспугнутая лисица. — Домой. Люцифер чуть двигает пальцами — будто хочет встать. Но не встаёт. Она уже поворачивается, и голос чуть ниже шёпота: — Я буду ждать вас всех на открытии. Это не просьба. Не мольба. Это военная команда из женщины, которая больше не хочет быть солдатом. Она делает шаг — второй — третий. И тогда, тихо, как приговор: — Хер я её одну отпущу. — Левиафан поднимается, берет пиджак. Даже не спрашивает. Мими кидает: — Леви, подожди. Но он уже идёт за Вики. Люцифер не шелохнётся. Глаза — как пламя в темном храме. Он не удерживает. Потому что если он встанет — он заберёт её силой. А если останется — она уйдёт сама. И она уходит. Не победив — и не проиграв. Дверь закрывается за ней. Звук — как точка, поставленная лезвием. И только когда она исчезает, Люцифер тихо, почти беззвучно, рвёт на бокале стекло. Пальцы в крови. Он даже не чувствует. Меф тихо, в пустоту: — Ну что, теперь точно концерт будет легендарный. Мими закрывает лицо руками. Левиафан догоняет Вики за дверью. А в ресторане остаётся тишина — и Сатана, который хочет кого-то убить. Её квартира тихая. Слишком чистая, слишком правильно сложенная — как будто это не дом, а убежище от себя. Она заходит, закрывает дверь. Один шаг. Второй. И просто садится на пол, спине всё равно — стена, воздух, пустота. Слёзы не сразу. Сначала — пустой вдох. Потом — звук, как будто сердце царапает горло. Наконец даёт себе права расплакаться. Впервые после расставания с Люцифером. Она ломается без крика. Тихо. Разрывающаяся внутри. Леви садится рядом, как огромная тень, которой впервые нечего шутить. Он не трогает. Он просто есть. Она шепчет, почти на выдохе: — Почему я всё ещё… так? Он знает — к ней сейчас нельзя прикасаться. Она разобьётся. — Он был не твоим, Вики. Ты не обязана… Она резко поднимает на него глаза. Красные. Злые. Живые. — Не Марк. Пауза, в которой что-то ломается. — Я… — она зажмуривается, пальцы дрожат. — Леви, я такая тупая. — Нет. — Дай мне быть тупой хотя бы пять минут, ладно? — голос трещит, как стекло. И снова катится слеза. Одна. Остальные догоняют, как армия. — Я всё это время… — выдох. — Врала себе. Он ждёт. — Я его люблю. Тишина. Слово, которое она никогда не позволила себе раньше — рвёт воздух. — Я люблю его, Леви. Я… чёрт. — ладони закрывают лицо. — С самого начала. Плечи дрожат. — И я… не сказала. Не сказала, когда он признался. Не сказала потом. Не сказала, когда уходила. Не сказала, когда думала, что выживу без этого. Голос ломается: — А теперь поздно. Поздно, блядь. И бессмысленно. Она смеётся. Жутко. Горько. — Первого мужчину, которому я сказала «люблю», я потеряла. И я решила — никогда больше не дам этим словам вес. А теперь я даже не говорила — и всё равно проиграла. Леви смотрит в стену. Потому что смотреть на неё — больно. Она продолжает, злость к себе растёт: — Ости бы меня сейчас задушила. Она бы сказала: «Ты серьёзно? Ты, Виктория Окс, которая сожгла академию и плюнула архангелам в их святые лица — плачешь потому что мужчина тебя не любит так, как ты хочешь?» Она хрипло всхлипывает, голова опускается: — Она никогда не ставила мужчину выше себя. Никогда. Вот почему вы… вы были идеальными. Леви закрывает глаза. Глубоко. Тяжело. Она шепчет: — Мы были трое. Помнишь? Бар на крышe в Лимбе. Ты, я и она. И Ости всегда умела говорить так, что становилось стыдно быть слабой. Она сжимает кулаки, в голосе стекло: — А я? Я бегаю за вниманием, как… как девочка, которая первый раз узнала, что любовь может не убивать. Тишина рвётся её дыханием. Леви говорит тихо, ровно: — Не как девочка. Как та, которая впервые захотела, чтобы её выбрали. Она смотрит на него пустыми глазами: — Но меня не выбрали. Ни он. Ни Марк. Ни Дин. Он подаётся вперёд, голос мягкий, но режущий: — Вики. Это ты их не выбрала. Ты выбрала мир. Власть. Себя. Ты жила выше любви — и теперь ненавидишь, что хочешь её снова. Она всхлипывает — горло рвётся. — Я хочу его. И хочу себя. И хочу, чтобы это не было войной. — Когда ты научишься хотеть себя первой — он вернётся. Она дергается. — Не говори так. — Почему? Боишься надежды? Она шепчет: — Бояться — не про меня. — Точно? — тихо. И тут она ломается окончательно. Не красиво. Не геройски. Она плачет в голос. Не девушка — женщина. Та, которая держала миры — и теперь не может удержать себя. Леви медленно кладёт ладонь ей на спину. Не прижимает. Просто даёт точку опоры. — Знаешь, что Ости бы сказала? — он почти улыбается сквозь горечь. — «Перестань страдать, иди трахни судьбу сама». Вики сквозь слёзы смеётся. Рвано, больно. — Блядь. Да. Она бы так сказала. Тишина. Пульс. Вдох. Она шепчет: — Тогда почему так больно? — Потому что ты любишь не из страха потерять. А из желания быть рядом. Она закрывает глаза. И не сопротивляется своей слабости. Леви тихо: — Ты выстоишь. А потом или вернёшь его… или выберешь лучшее. — Лучше? — она смотрит на него через слёзы. — Лучше Сатаны? Он смотрит ей прямо в глаза: — Лучше — это ты, Вики. Он не пытался поговорить. Он просто взял её — аккуратно, как будто боялся разбить посудину, но с тем же инстинктом, с которым человек поднимает то, что дороже жизни. Под мышки, как дитя, и вынес в ту маленькую комнату, где мир был тоньше и мягче, чем везде. Она была теплая как недопитый коктейль, волосы в беспорядке и глаза ещё красные, но уже больше от усталости, чем от боли. На губах — какая-то бессильная улыбка, как будто её сердце проскользнуло мимо самого себя и решило отдохнуть. Он положил её на кровать осторожно, как кладут ребенка: не шевелить, не тревожить линий. Накрыл одеялом так, чтобы плечи остались свободны. Уперся локтем в матрас и смотрел, как её грудь медленно возвращает ритм, который не требует объяснений. Она хрипло дышала; в этих дыханиях было всё — сожаление, признание, уставшая любовь. Наконец глаза закатились, веки опустились, и она сдалась сном, тяжёлым, как после битвы. Он сел на край кровати, не прислоняясь, просто наблюдал. В комнате пахло ломаными обещаниями и кофе, который он забыл допить. Телефон в его кармане завибрировал — сообщение. Он не хотел читать имя, но прочёл. Люцифер: Как она? Пальцы медленно нащупали клавиши. Хотелось написать что-то лишнее, кинуть в мир искру. Он набрал и стер. Потом написал коротко, холодно-смешливо: Заснула. И добавил, без тоски, почти с издёвкой: P.S. Счастливый ты демон, Люций. Отправил. Экран потух. В комнате осталась только она и его дыхание. Он лёг на краешек кровати, не в качестве хозяина — а как тот, кто не отпустит. Она была там, и если завтра мир решит быть сволочью — он хотя бы сегодня будет рядом.