В промежутках между. Часть первая.

Тихо. Комната погружена в полумрак. Плотные шторы не пропускают свет. На столе — два журнала. Одинаково глянцевые и одинаково лживые. Оба с её лицом. Один — с заголовком «Хранительница или Палач?», Второй — «Кровавая Виктория. Кто спасёт равновесие от самой Виктории?» Вики читала их все. Каждый абзац. Каждую мерзкую строчку. Народ Земель Равновесия больше никогда не услышит её из уважения. Теперь — только из страха. Вики лежала в постели. Не двигалась. Комната погружена в сумрак, шторы наглухо задернуты. Пахнет алкоголем. На полу — разбитый бокал, запекшаяся кровь у ножки. Наверное, упала вчера. Или позавчера. Она не помнила. Её волосы спутаны, тяжёлые, пахнут гарью и потом. Лицо бледное, губы потрескавшиеся. Щёки впали, под глазами тени, как от бессонных лет. Тело — будто не её: холодное, вялое, каждое движение отдаётся болью. Казалось, что кровь в венах застыла, как застывший воск. Когда-то она сияла. Теперь — лишь тень женщины, которую любили и слушали. Теперь — пустая оболочка. Хранительница равновесия, разрушившая баланс внутри себя. Первый день. Мёрфи зашёл в комнату. Зашёл, поставил поднос на стол — еда, горячий чай, документы. Пробормотал что-то о сводках. Ответа не получил. Вики лежала лицом к стене. Второй день. Он снова пришёл. Поднос забрал — untouched. Кофе остыл в одиночестве. Новый поставил. Говорил о восстановлении клуба, о том, что слухи распространяются слишком быстро. Говорил хотя бы пить воду. Она не реагировала. Молчание. Третий день. Мёрф пришёл, как по расписанию. То же самое. Запах несвежей еды смешался с глифтом. На столе — груда писем. Она не читала ни одно. — Город шепчется. Половина верит, что ты спасла нас. Вторая половина — что ты всех нас погубишь. Она не ответила. Четвёртый день. Она не могла спать. Боялась закрыть глаза. — Люди из прессы у входа, — сказал Мёрфи. — Я их не пускаю. Они хотят комментарий. Пауза. — И цветы от… . Я выбросил. Он сказал, что Цитадель молчит. Что никто не требует объяснений — пока. Она лишь перевернулась на другой бок. Плечи обнажились из-под одеяла. Кожа покрыта мурашками, но не от холода. От отвращения к себе. Пятый день. Мёрфи вошёл тихо. На этот раз без подноса. Долго стоял в дверях, потом сказал: — Дина отстранили. Цитадель решает, будет ли он вообще членом совета. Тишина. Потом движение. Одеяло медленно сползло. Она поднялась, посмотрела на него — глаза красные, без блеска, но живые. — Что? — хрипло. — Отстранили. Из-за… случившегося. Он появился в квартале Вальхирии без санкции Совета, — коротко. — Формально — вмешательство. Неформально —из-за тебя., — спокойно повторил он. Её дыхание сбилось. Она прикусила губу. — Когда заседание? — Через два часа. — Хорошо. И она наконец встала с кровати. Влетела в зал Цитадели, как буря, но буря — без ветра. Сил в ней почти не осталось. Вид был отвратительный: Растрёпанные волосы, чёрные круги под глазами, запёкшаяся кровь на ладонях. Крылья дрожали от перенапряжения, одно перо обожжено. Но она стояла — прямо. Ангелы замолкли. Гавриил поднялся, глядя на неё с тем самым холодом взглядом. — Виктория, — ровно. — Мы разберёмся. Вопрос Дина — внутренний вопрос Небес. Мы обсуждаем его действия. Не твои. — Его действия были моими. Он прикрыл меня. И если бы не он, вы бы сейчас обсуждали не заседание, а войну. Она шагнула вперёд, в круг света. — Я скажу — и уйду. Несколько ангелов переглянулись. Она продолжала: — Он поступил как правитель. Быстро. Решительно. По совести. Он спас не меня — а вас. Потому что если бы не его вмешательство, ваши святые небеса уже были бы втянуты в конфликт. Потому что Ад — был там. Люцифер — был там. И если бы не Дин, всё выглядело бы как адская расправа. Теперь же — это действие Равновесия. Тишина. Гавриил медленно подошёл, глядя прямо в глаза. — Когда я дал тебе эти земли, Виктория, я предупреждал. Там нет порядка. Там хаос. Я надеялся, ты справишься. Он сделал паузу. — Но ты втянула всех. И я разочарован. Эти слова ударили сильнее, чем пламя. — Уходи, — сказал он наконец. И уже у самой двери добавил: — Но решение по Дину ещё не принято. Она посмотрела через зал — Дин стоял у стены. Выражение лица: смесь вины и беспомощности. Они встретились взглядами. Вики чуть приподняла уголки губ: — Даже тут пытаешься помочь, когда я прилетела, чтобы прикрыть твою пернатую задницу. Дин выдохнул, едва слышно. Она прочитала по губам: — Спасибо. Позже, стоя у дверей здания, она позволила себе вдохнуть глубоко. Впервые за пять дней. Мёрфи ждал её. — Ну? — «Не закрыт», — сказала она. — По-ангельски это означает «есть шанс». Они шли. — Ты ела пять дней назад, — напомнил он. — Лекция по питанию сейчас — смело. — Я бы ещё прочитал лекцию о том как дышать, но ты это практикуешь без меня, — он чуть скривился. — Хочешь анекдот? — Давай. — В бар заходит ангел и демон. Бармен говорит: «Только без политики». Ангел отвечает: «Мы по делу». Демон добавляет: «И по любви». Бармен включает пожарную сигнализацию. Она усмехнулась — уголком губ, почти болью. — Плохой анекдот. — Такой же, как наша неделя, — кивнул он. Пауза. — Мы поднимем «Rises the moon» из пепла, — сказал негромко. — Твоё место. Сделаем лучше. Сделаем жёстче. Так, как ты любишь: с шипами. — Покажи, — сказала она наконец. — Где будем строить склад. Где сцена будет стоять. Где глифт — подальше от огня. — Уже есть черновики, — оживился Мёрфи. — Я… э-э… начал, пока ты… дышала. Она кивнула. — Спасибо, Мёрф. Душ бьёт, как барабан. Горячо. Ровно. Без жалости. Плитка — белая, слишком. Всё слишком. Пар липнет к коже, к мыслям, к горлу. Она ставит лоб к холодному стеклу. Закрывает глаза. Слушает воду, будто чужой голос: — Вдох. Выдох. Гавриил — ледяной. Люций — молчаливый огонь. Её слово — подпись. Подпись — приговор. Вода не смывает факты. Смывает шум. Она моет волосы — медленно, как будто распутывает провода в голове. «Равновесие» — слово-камень. «Палач» — слово-режет. Два слова — одна женщина. Она выключает кран — тишина хлопает по ушам. Пауза. Щёлк — включила снова, холодную. Лёд прошивается до костей. Сердце делает лишний удар. Голова — яснее, резче. — Вдох. Выдох. Пиши план. Она проговаривает вслух, коротко, как протокол: — Завтра. Восстановление периметра. — Всех — через Мёрфа. Денег — через тендер, без друзей врагов. — Пресса — вон. Комментарий — один, сухой, без сахара. — Дин — жив. Давление — гасят цифры. — Вальхирии — добиваем юридически. Холодно, чисто, без крови. — Сон — три часа. Этого хватит, чтобы не дрожали руки. Выключает воду. Пар падает. Зеркало отпотевает по краям, вырезая её лицо как маску. Она рисует пальцем на стекле круг. Внутри — точка. — Центр, — шепчет. — Я — центр. Полотенце. Чёрное. Шуршит, как ночной воздух. Телефон мигнёт: десять непрочитанных. Она не смотрит. Шаг. Другой. Капли с её спины рисуют на плитке пунктир: туда, где снова начнётся город. Те, кто держат край. Первые дни после случившегося. Мёрфи Кофе — чёрный, как его футболка. Стол — в бумагах. Он пишет список. Печатает. Отмечает и снова пишет. — Охрана — удвоить. Выходы — перекрыть. — Поставщики — только те, кто не нюхает политику. — Бухгалтерия — на стол до девяти. Он не герой. Он логистика её войны. Телефон вибрирует — «Пресса у ворот». Он: «Разворачивайте. Без комментариев. Скажите, что Хранительница молчит из уважения к мёртвым». Пауза. Он смотрит на дверь её кабинета — не идёт. Её падение — её право. Сжимает кулаки. Выписывает ещё одну строку: «Напомнить ей поесть». Зачёркивает. Пишет: «Принести еду. Молчать.» Мими Губы красные. Глаза — синие от недосыпа. Она сидит на подоконнике, босые ноги — на горячем камне. Крутит в пальцах шпильку, как иглу. — Я бы нарядила город в перья и заставила его просить прощения, — шепчет сама себе. Смотрит в телефон. Черновик сообщения Вики — «Открой дверь или я выбью её бедром» — не отправляет. Стирает. Пишет заново: «Я тут. Я красивая. У меня шампанское и дурные идеи». Снова стирает. В итоге — сердечко. И точка. И ещё точка. Потому что просто сердечко — слишком ванильно. Она прыгает на пол, закалывает волосы. Идёт к Мефу. Он умеет держать огонь. Меф Он курит у чёрного входа. Пепел падает на ботинки. Огонь в пальцах — маленький, но злой. — Король красиво рубился, — говорит он воздуху. — Но город — её. Он злится на всех по очереди. На Вальхирий — всегда. На Вики — за то, что рвёт себя вместо врагов. На себя — за то, что позволил. Выдыхает дым. Пишет брату: «Дом Мамона. Надо шум. Музыка. Наши. Без кровищи. Чтобы у неё был воздух». Отправляет. Дин Белая рубашка. Руки — на перилах. Крылья сложены — отрезанные мысли. Над Цитаделью тише, чем надо. Он читает протокол заседания. В каждом слове — порез. Закрывает. Открывает заново. Пишет письмо: «Ответственность — моя. Решение — её. Конфликт предотвращён». Стирает. Пишет по-ангельски сухо, как любят архивы: «Факты». В конце — одна строка: «Она не виновата». Он смотрит вниз — там, где её город. Шепчет: «Держись, Вик. Если падать — я подставлю спину». И сам понимает: спина уже сломана. Но держит. Люцифер Темно. Его кабинет — как сигара без огня. Он сидит в кресле. Рубашка расстёгнута. Кольца лежат на столе, как мелкие обещания. Перед ним — букет, который он не отправил. Записка — его почерк: «Л» Он смотрит на букву, как на трещины в зеркале. В камине тлеет. Не горит — тлеет. Он подкидывает дрова. Не потому что холодно. Потому что тишина слишком громкая. — Моя девочка, — говорит пустой комнате. Пауза. — И всё равно — если весь мир встанет против, я сожгу мир. Пауза. Пальцы дрожат не от ярости. От бессилия. Он закрывает глаза. Видит её на коленях в пыли, с пеплом на ладонях. Открывает. Ставит бокал. Не пьёт. Берёт перо. Пишет вторую записку — ту, которую не отправит: «Если ты выбрала быть королевой одиночества — я выстрою вокруг твоего замка ров из огня. Чтобы никто — даже я — не перелетел». Сминает. Бросает в огонь. Встаёт. Крылья — тёмные, как намерение. Голос — сталь: — Оставьте её. Всем. На семь дней. Тишина выполняет приказ. Город Город слушает. Вода в каналах шепчет её имя. Фонарные столбы держат свет, пока она держит мир. Бармены наливают тише. Музыканты играют ниже. Газетчики печатают громче. И только море знает правду: она устала. Но не сломалась. Ещё нет. Настоящее. Утро в замке приходит с приглушённым цинизмом. Не солнце — оттенок золота, как будто кого-то опять подвели с чеканной монетой. Комната Люцифера пахнет дешёвым вином и дорогой пустотой. Он не спал. Никогда особо не спит. Просто умеет притворяться, что выспался. Телефон вибрирует — редкость.Он берет его, не глядя. Экран — имя: Мёрф. Сообщение короткое. Как у того, кто видел слишком много и устал сочинять слова: «Она снова в деле. Пишет бумаги. Без сна. — М.» Ничего. Потом — что-то тёплое расползается в груди. Надежда — слово убогое и новое в его словаре. Но оно есть. Он почти улыбается. Почти.

Конец первой части.