Докажи, что ты гусар

Люблю тебя, как сабли лоск…

Речная вода смывала с носка пыльного сапога грязь. Давыдов умело покачивал мыском выпростанной из стремени ноги в образовавшихся маленьких волнах. Изученная в бесконечных марш-бросках спина Бурцева — вот прожжённая искрой костра дырка на пелерине шинели, вот вмятина на крышке серебряной лядунки, оставленная шальною французской пулей, — удалялась вперёд по броду, через неширокую речку с обрывистыми берегами. Дождавшись, когда Бурцев элегантно вышлет коня на берег, Денис стиснул икрами свою лошадь, но та, на удивление, наотрез отказалась идти дальше и, выказывая свой крутой норов, закозлила, запрыгала, забила копытами по воде. — Брось ты, Денис Василич, карасей выглядывать, — крикнул ему Бурцев. — Небось найдем, чем отужинать на биваке. Отвлекшись на рассмеявшееся лицо Алексея, Давыдов упустил момент, когда Персеида вздыбилась и ловко скинула его: он улетел, как набитый сеном тюк, и грузно шлёпнулся в практически заледеневшую воду. «Как же нелепо, — думал Денис, вскакивая и силясь поймать лошадь. — Мокро, больно так ещё и позорно». Суконный мундир враз сделался тяжёлым от напитавшей его воды, и обмокшая бахрома грустно прилипла к доломану. С противоположного берега доносился заливистый смех Бурцева, от которого Денису делалось ещё досаднее: полбеды упасть с лошади, беда, когда это заметили! Алексей, казалось, сам рискует сверзится с коня— так трясся он от хохота. «Бесит меня, каналья эдакая». Хлюпая сапогами, Денис насилу затащил коня на берег, влез в седло, злобно пнул лошадь и затрусил к Бурцеву. — Совсем ты плох стал, Денис Василич, уже на коне не держишься! — Алексей вытер жёстким рукавом слёзы. Давыдов в ответ лишь язвительно улыбнулся. Бурцев подъехал к нему так близко, что их стремена глухо звякнули, а лошади, заложив уши, фыркнули друг на друга. Стянув шинель, Алексей молча накинул её на мокрые плечи Дениса. — Что ты меня как ребенка кутаешь? — буркнул Давыдов и хотел было вернуть шинель, но Бурцев порывисто схватил его за запястье — под его хваткой из рукава сорвалось несколько капель. — Оставь, дурак, околеешь же! Давыдов нехотя согласился: он хмурился и всем видом выказывал, сколько принуждён терпеть неудовольствий моральных и физических, но в душе искренне благодарил товарища. Он продолжал молчать всю дорогу до деревни, в которой отряд должен был остановиться на краткий отдых — а Бурцев, ехавший перед ним, то и дело оглядывался, пряча в усах улыбку. Поредевшая деревня молча встретила партизан, которые сразу заполнили ее шумом, гомоном и движением. Спешно бросив коня на попечение Бурцева, Давыдов устремился в первую попавшуюся избу и попытался вытребовать ночлег, но вернулся, проигравши, обратно к Бурцеву. — Мерзавцы! Какого черта не пускают офицера?! Вдобавок страдающего от жизненных невзгод! Я ведь отечеству служу…им! — обиженно бормотал Денис, злобно оглядываясь на избу. — Не горячись, Денис Василич, уж я с этими супостатами разберусь! — добродушно посмеиваясь, пригрозил кулаком деревянному дому Бурцев и исчез за дверью избы. Спустя мгновение на крыльце показался сгорбленный старик в заплатанном армячишке. Протягивая Давыдову ломоть черного хлеба, он испуганно проговорил: — Не прогневайтесь, батюшка барин, уж чем богаты, уголочек теплый вам дадим, да и накормить сможем. Из-за плеча старика выглядывал Бурцев: из-под его подкрученных усов виднелась злорадная усмешка. Через несколько минут Давыдов, насупившись снегирём, сидел на тёплой печке и жевал хлеб. Бурцев же уже планировал, как бы этим вечером хорошенько выпить, да где раздобыть музыки и женщин. — Денис Василич, табаку не будет? — не поворачиваясь к Давыдову, спросил Бурцев и после короткого молчания добавил: — Так у тебя, поди, весь табак вымок! Не дождавшись ответа на свою шутку, которая казалась ему невероятно смешной, Бурцев хохотнул сам. Ответа снова не последовало. — Обиделся, что ли, Денис Василич? — Он обернулся и обнаружил Давыдова крепко спящим на разгоревшейся печи. «Он же в мокром, дурак», — Бурцев лихо запрыгнул на печь и уселся рядом с Давыдовым, свесив ноги. Он принялся осторожно — как бы не разбудить! — расстёгивать пуговицы на доломане Давыдова. Сжимая пальцами каждую холодную круглую пуговицу, Бурцев неспешно просовывал их в петли шнуров. Когда последняя пуговица была расстёгнута, Бурцев развязал платок на шее товарища — мокрый узел едва поддался — и расстегнул пуговицы на вороте рубашки: некогда белые нитки пуговиц от долгого соприкосновения с кожей сделались желтоватыми. Когда-то накрахмаленный воротник теперь обмяк и, некрасиво сбиваясь у шеи, оголял чёткую линию загара. — Ты так меня раздеваешь, будто бабу в борделе, — пробормотал Денис, приоткрыв один глаз. — Ну так это не я в мокром уснул! — Казалось, Бурцев обиделся. — Подкосит тебя лихоманка, помрёшь, а я тебя в саван одевать не буду, так голым и похоронят! Давыдов моргнул одним глазом, подкрутил усы, крякнул: — Я будто сказал, что мне что-то не нравится? Алексей потупил взгляд, медленно зарделся, очень неуверенно расстегнул кушак Дениса и опустил его рядом с перевязью. Давыдова поднялся на локте — Бурцев замер и уставился на него. — Ну-с, барышень ты своих также оставляешь? — нетерпеливо спросил Давыдов. Алексей нахмурил брови. — Ну, Лисей Петрович, в подсказке нуждаетесь? — Да знаю я! Но ты и сам можешь. — Пари держу, что не закончишь начатое! Докажи, что ты гусар! Бурцев хотел было возразить, но вместо этого очень оживлённо и слегка озлобленно принялся с невиданной быстротой расстёгивать все пуговицы походных штанов — от пояса и до лодыжки. «Чтоб тебе неповадно было спорить, убьёшься завтра их застёгивать!» И несмотря на то, что страдать, скорее всего, стал бы денщик, Алексей закончил с одной штаниной и, забрав трофеем пару нарочно оторванных пуговиц, взялся за вторую. Бурцев стянул с Давыдова сапоги и кинул их на пол — они глухо ударились о дерево. Вышитые подвязки со словами «adoremus» полетели следом. — Ну, спасибо, дальше я уж сам. — Давыдов потянулся к своим чулкам, но Бурцев опять крепко схватил его за запястья. — Э нет, брат, пари заключено — я вынужден, по долгу чести, кончить. Денис удивился, хотя знал, что с Бурцевым спорить нельзя: он такие вещи принимает слишком близко к сердцу, загорается, словно порох, от всякого слова — и тогда его не остановить! Алексей с силой навалился на Давыдова, прижимая его к тёплому известняку печи. Уголок губ Бурцева дрогнул, усы дёрнулись. Давыдов встрепенулся, пытаясь высвободиться, но сделал это скорее по привычке, чем сознательно. Он лишь слегка непонимающе моргал, уставившись на Бурцева. Руки Дениса перестали напрягаться — Алексей точас спешно схватил щетинистые щеки Давыдова и порывисто поцеловал его в губы. Усы непривычно щекотали щёки Алексею, Давыдов же даже не закрыл глаза, а на усы от удивления и вовсе не обратил внимания. Бурцев отстранился, всё-таки борясь с неуверенностью. Он взял Дениса за руку и осторожно поцеловал в ладонь. «Не так уж он от женщины-то и отличается… Попробуем как всегда», — усмехнулся Алексей, пытаясь дрожащими пальцами расстегнуть пуговицу на манжете рубашки Дениса. Пуговица отказывалась поддаваться, поэтому Бурцев, буркнув «чёрт тебя дери», зубами вырвал её с корнем. Давыдов поспешил собственноручно расстегнуть второй манжет: это были слишком дорогие пуговицы, чтобы их вот так варварски вырывать. Он машинально стянул с себя рубаху, обнажив волосатую грудь. «Вот влип… И отказаться нельзя… А то совсем как дурак. Хотя тут не скажи, я, получается, в обоих случаях дурак… И поверну назад — честь потеряю, и, судя по ситуации… не откажусь — тоже честь потеряю, а кто узнает — так вообще на каторгу, и это если фортуна будет на моей стороне, а нет — так казнь… Позорная», — уныло думал Давыдов. Денис потупил взгляд в стену: «Ай, да к чёрту это всё, и так день паршивый» — и, вытянув руку, крепко схватил платок Бурцева: дёрнул его на себя и поцеловал Алексея. — Ты знаешь, я спор всегда близко к сердцу принимаю, но чтобы ты таким страдал… Ох, не знал! — улыбнулся Алексей, немного отстранившись. Давыдов ничего не ответил и лишь молча и сосредоточенно принялся расстёгивать пуговицы — одну за другой. Чем ближе руки Дениса были к кушаку, тем жарче краснел Бурцев. Так странно выглядел румянец на лице солдата, который, казалось, никогда не испытывал смущения. В секунду слетел кушак, перевязь, сапоги. Они тяжело дышали, смотря друг на друга; каждый боялся двинуться, каждый знал: такое уже не изгладится в памяти — и каждый боялся продолжить. Давыдов неуверенно провел пальцем по ниткам вышивки на подтяжках Алексея, пытаясь не встречаться с ним глазами. Бурцев тщился охладить щеки тыльной стороной ладони, тоже отводя взгляд. Может, подтяжки так удивили Давыдова, может, мягкий взгляд, а может, те моменты, когда в самой громкой попойке, в пыли от разорвавшегося ядра, в тесном строю, идущем на врага, он всегда видел вечно ухмыляющееся лицо кудрявого Бурцева рядом с собой. Денис на бумаге и дерзок, и уверен в себе, но в жизни… И ростом не вышел, и лицом, а Бурцева волновало лишь то, насколько он будет пьян в этот вечер и не потерял ли он свои карты — ему жизнь давалась легко. Давыдов всегда смотрел на него с улыбкой, ожидая, что же будет через секунду — рядом с ним жизнь ему давалась также легко, как и Алексею. Не важно, что так на Дениса свалилось, важно то, что он с замиранием сердца стащил с плеч Алексея помочи и, шмыгнув носом, тычком в грудь уложил его. Бурцев вернулся в свое привычное состояние, и с мягкой ухмылкой поглядывал на нависающего сверху Дениса, который, боясь дотронуться ладонью целиком, еле-еле касался пальцами гладко выбритой щеки — даже на походе Бурцев вёл себя франтом и тщательно следил за своею внешностью. — Ну? Что ты как девка нецелованная? Алексей взял его руку и приложил к своей щеке, слегка вжимаясь в ладонь Давыдов глядел на него в тусклом свете, как смотрят на пожар, на медведя, на бой — со страхом и безмерным восхищением. «И правда — как девка. Наверное, это они и чувствуют, когда отворачиваясь от взгляда да краснеют» Ему так хотелось найти опору в столь бы, казалось, непостоянном человеке, забрать себе кусочек его непоколебимости — того, чем он так желал стать. Бурцев провел рукой по черным прядям волос Дениса и, описывая плечи, грудь, живот, аккуратно спустился вниз, не переставая смотреть аккурат в глаза Давыдова. Денис резко вдохнул через открытый рот, распахнул глаза — но с места не сдвинулся. Лицо Алексея превратилось в издевательскую маску лица Дениса, с его испуганными глазами и открытым ртом. Рука уверенно скользила вниз. Холодные пальцы оказались между ног — Давыдов задержал дыхание и, стараясь удержаться на дрожащих коленях, упёрся ладнонью в грудь Алексею. Тот же, хмыкнув, начал двигать рукой, с лисьим удовольствием наблюдая, как Денис теперь жмурит глаза. С каждым движением тело Давыдова ускользало из его власти всё больше. Давыдов уткнулся лбом в тёплую грудь, скрипя зубами. Мурашки скользнули по спине, он с силой процарапывал кожу на груди Алексея, который даже не дрогнул. Через секунду Денис глухо прорычал и опал на Бурцева — тот довольно осклабился. Давыдов смотрел на тусклые пятна вина на рубахе, слушал слегка сбитое дыхание Алексея, чувствовал скулой биение его сердца. — Ну что? — спросил Бурцев, все также лежа на спине — Спор я выиграл, верно? — Верно. — И что мне, как победителю, полагается? Давыдов молчал. Говорить ему не хотелось — то ли от разом навалившейся усталости, то ли от тёплой, всё тело окутывающей неги. — Стакан жжёнки? Две тысячи рублей? Стих, может, мне посвятишь? — не унимался Бурцев. — Да отвяжись, брат, чего тебе?.. — лениво пробормотал Денис. «И все ему неймется… ни секунды покоя. Умеет же момент испортить», — вздохнул Денис про себя. — Ну, хочешь, табаком с тобой поделюсь? Бурцев кивнул: кто ж откажется от предложения раскурить трубку, тем более, что на хороший табак ему часто недоставало денег — то в карты проиграет всё жалованье, то на вино спустит. И тотчас спохватился: — Да у тебя, Денис Василич, табак-то поди весь вымок… что ж ты, хитрец, меня мокрым табаком угащивать вздумал? — усмехнулся он. Давыдов развёл руками: никакого, дескать, иного табака у него нет, и ничем другим отплатить победителю он не сможет. — Да-с, не везёт тебе сегодня! — ответил Бурцев. — Опять мне тебя выручать: так уж и быть, табак, какой ни на есть, с меня, с тебя — трубка. Давыдов нехотя спрыгнул с печи, вытащил из своей лядунки трубку с бисерным мундштуком и небольшое кресало, из лядунки Алексея — кисет с надписью «En souvenir du passé» и залез обратно на печь. Бурцев деловито забрал кисет, оставив трубку Давыдову — тот держал её обеими руками. Беря по щепотке табака из кисета, Бурцев принялся набивать трубку; Давыдов всё также крепко держал её. Их пальцы то и дело соприкасались, словно тесно им было. Наконец трубка оказалась набита, искра высечена, табак раскурен; Бурцев одной рукой взялся за чубук, второй — приобнял Давыдова за плечи и с удовольствием затянулся. Сизое колечко дыма взвилось под потолок, Бурцев вытащил трубку изо рта и протянул её Денису. — Бери уж, — пробормотал он, — надеюсь хоть здесь противиться не станешь…