Сжигая мосты

Первый маршал Талига никогда не ошибается. Так думал каждый человек в королевстве, ведь продавший душу Леворукому Алва Рокэ всегда побеждал, всегда был выше остальных и никогда не проигрывал. Но они не знали. Не могли даже представить, что однажды на болотах Ренквахе первый маршал Талига потерял все, что ему было дорого. Рокэ Алва помнил свой проигрыш с болезненной четкостью. Тщетные попытки отыскать след убийцы, рыдающего Эпинэ, склонившегося над телом друга, помнил ставший вдруг холодным и отчужденным Надорский замок и ненавидящий взгляд Мирабеллы. При дворе никто не догадывался, что на самом деле первый маршал Талига с самого начала знал о плане мятежников, решивших свергнуть Олларов. Последний его приезд в Надор запомнился смутным беспокойством, которое он тогда отмахнул, как назойливую мошку. Все случилось после ужина, когда они с Эгмонтом остались в кабинете с кувшином каналийского. Окделл размяк, распахнул окно в ночные горы и, глядя в темноту, сказал небрежно, будто обсуждал погоду: — А ведь если бы собрать силы Севера, да ударить сейчас, пока Фердинанд хвастается новыми шпалерами в тронном зале... Шанс есть. Рокэ фыркнул, отодвинув кубок. — Шанс быть повешенным на главной площади. Твои «силы Севера» — это три десятка рыцарей, преданных лично тебе. Олларов ненавидят в салонах, но не в казармах. Забудь. — Я не шучу, Рокэ. — Именно поэтому я и говорю. — Алва встал, его тень легла на Эгмонта. — Сейчас не время для игр в героев. Королевская армия сильна как никогда. Любой бунт захлебнется в крови, прежде чем дойдет до столицы. Ты погубишь не только себя, но и Мирабеллу, детей, весь Надор. Эгмонт повернулся к нему. В его глазах не было огня фанатика — лишь усталая решимость. — А если не мы, то кто? Они гниют на троне, Рокэ. Из года в год. — Подожди. Выжди. Смени гнев на милость, — Рокэ положил руку ему на плечо, по-дружески, по-свойски. — Я серьёзно, Эгмонт. Оставь эти фантазии. Ты герцог, у тебя семья, обязанности. Не неси чушь. Он видел, как тот отступил. Не физически — внутри. Видел, как потух его взгляд, как он смиреннее опустил плечи. — Возможно, ты прав, — тихо сказал Эгмонт, и в его уступчивости не было и тени вызова. — Прости. Вино... и глупые мысли. Рокэ поверил. Поверил, что отговорил. Он уехал наутро, уверенный, что оставил бредовую идею гнить в горном воздухе Надора. Эгмонт не был самоубийцей. Он ошибался. Весть пришла через полгода, как удар обухом. Не слухи, не намёки — сухой, официальный рапорт: «Герцог Надорский Эгмонт Окделл, собрав значительные силы при поддержке Эпинэ и иностранных наёмников, движется на столицу». Рокэ читал донесение в своём кабинете, и мир перевернулся. Эгмонт решился именно в тот момент, когда военные силы держали оборону на границе. Не «три десятка рыцарей». Армия. Всё было продумано. Всё было решено. Тот разговор в Надоре... это была не попытка вовлечь его. Это было прощание. Но в лагере мятежников не знали того, что знал Военный совет. Гаунау отступила, не начав военную операцию, и пока его армия болталась в тылу, три королевских легиона, больше не скованные угрозой с востока, уже форсированным маршем шли к столице. Они не успеют к началу боя. Но Фердинанду не составит труда на время скрыться или держать оборону замка, пока королевские войска не сметут мятежников с тыла. Ярость, холодная и острая, как клинок, вонзилась ему в грудь. Ярость на себя. На Эгмонта, оказавшегося не благоразумным аристократом, а фанатиком. Он недооценил решимость друга, и теперь всё катилось в пропасть. Единственный, кто мог это остановить, был он. Его план был прост. Получив командование над остатками военных сил, он ринулся через топи Ренквахи на помощь другу. Если получится переубедить Эгмонта и остановить мятеж, то всё обойдется малой кровью; если же он не отступит, придется самолично возглавить мятеж и постараться упразднить всё влияние Олларов до возвращения армии. Он должен был успеть. Но он опоздал. Когда он ворвался в шатер, куда принесли тело, Эгмонт был еще жив. Его сердце издавало последние, едва слышные удары. Никто ничего не знал, никто ничего не видел. Они проиграли. Тот, кто должен был ввести армию в королевство на правах победителя, лежал со смертельным ранением. На побледневших губах дрогнула робкая улыбка, когда угасающий взгляд поймал знакомый силуэт. — Сам Рокэ Алва пришел посмотреть на смерть предателя? — прошептал Эгмонт. Слишком много свидетелей было вокруг, чтобы сказать то, что было действительно важно. Рокэ, чувствуя дрожь в ногах, медленным шагом подошел к ложу и, будто осматривая рану, склонился над умирающим. «Дети… Ричард… Позаботься о них… Обещай…» — едва слышные слова прервались тяжелым кашлем, и Эгмонт потерял сознание. Навсегда. Ещё до прибытия Алвы лагерь мятежников наполовину опустел; многие, узнав о предательстве Гаунау, побросали оружие. Лишь отряд Эпинэ под предводительством Робера, не желая принять позор капитуляции, атаковал солдат Рокэ, пока тот был в шатре с умирающим. Позже, под предлогом изгнания за пособничество предателю, Рокэ смог добиться, чтобы Робера выслали из страны, надеясь, что тем самым сохранит ему жизнь. В Надор он примчался, едва выдалась возможность — как только закончились церемонии награждения, званые балы в честь победы и бесконечные советы. Кто-то пустил слух о том, что Алва самолично убил Эгмонта Окделла, причем не просто убил, а вызвал на Линию. Слух понравился всему Талигу без исключения — личность Рокэ и без того обросла слухами и тайнами, и убийство предателя одним из самых искусных способов по всеобщему мнению очень подходило первому маршалу. Алва всё отрицал, но его уличили в «излишней скромности». Ему ровным счетом было все равно, и он лишь надеялся, что слухи не дойдут до Надора. Надорская охота, этот уединённый замок в горах, был отличным способом забыть о насыщенной светской жизни. А общество четы Окделлов было куда приятнее общества старых, раздувшихся от собственной значимости герцогов. Мирабелла, конечно, не взлюбила его с первого взгляда и всегда холодно относилась к его визитам. Эгмонта было по-человечески жаль — столь аскетичную и властную супругу можно было пожелать только самому злостному врагу. Но старший Окделл никогда не жаловался. Да и главное своё предназначение Мирабелла выполняла безупречно: замок был образцом порядка, слуги — воплощением преданности. А что до потомства… недавно родилась двойня — прекрасные маленькие дочери, а старшие, Ричард и Айрис, всегда были в восторге от приезда Рокэ. Для Айрис он всегда привозил гостинцы и наряды. А Ричард, юркий светловолосый мальчуган, при его появлении тут же хватал тренировочные мечи и без устали учился фехтованию под зорким взглядом своего горячо любимого наставника. Алва готов был поклясться — из Ричарда выйдет великий дуэлянт, и без возражений тренировал мальчугана, обучая собственным приемам, которые тот ловил на лету. У Рокэ не было супруги, не было детей, зато был Надор, где ему были рады, где всегда стоял звонкий детский смех, причитания Мирабеллы и добрый смех Эгмонта. Но в этот раз Надор уже издалека встретил его гробовой тишиной. Оставив свиту на постоялом дворе, он дал волю вороному жеребцу и во весь опор поскакал к замку. «Только бы не дошли слухи… Пусть останутся там, на болотах, где умер Эгмонт, только бы не долетели до этих гор…» Двор встретил его пустотой и молчаливыми, испуганными взглядами слуг. Сердце сжалось от тяжёлого предчувствия. Ему тут явно не рады. Но он должен. Обязан. Сказать хотя бы Ричарду, этому маленькому мальчишке с пшеничными волосами и серыми, как горный шторм, глазами, что смерть его отца — не на его совести. И словно в ответ на его мысли, из дверей замка выскочила знакомая фигурка. Ричард. Мальчик мчался к нему, как всегда, но в его глазах была не радость, а растерянность и неподдельный, детский ужас перед миром, рухнувшим в одночасье. Рокэ поднажал, как будто можно было что-то исправить сейчас, если он доберется до Ричарда первым — где-то сверху уже слышались вопли Мирабеллы. Пришпорив коня, он буквально вылетел из седла и бросился навстречу Ричарду. Он не плакал. Он просто врезался в Рокэ, обхватив его за ноги, и спрятал лицо в плаще, пропахшем войной и смертью. — Говорят, папа не вернётся. Правда? — его голосок был глухим. — Говорят, мы проиграли. Рокэ медленно опустился на одно колено, остро чувствуя тяжесть своих мыслей и ещё большую тяжесть вины. Он прижал мальчика к себе, усердно пытаясь унять дрожь в руках. — Правда, — тихо сказал он, стараясь не думать о серо-стальных глазах, из которых сейчас брызнули слезы. Маленькое тельце в его руках задрожало. — Мы проиграли. Он все это время думал о том, что он скажет Ричарду, но сейчас все слова будто вылетели из головы. Он принялся гладить мальчика по волосам, на что Ричард ещё сильнее прижался к нему, безуспешно стараясь подавить рыдания. — Я… я не успел. Он не говорил о Линии, не говорил о дуэли. Он так надеялся, что Ричард не поверит этим слухам, не поверит в то, что Алва мог предать его, Надор и Эгмонта. — Ты… ты возьмешь нас с собой? — Мальчик, немного успокоившись, оторвался от его плеча и теперь очень серьезно смотрел Рокэ прямо в глаза. — Ты говорил, что заберешь меня и Айрис в столицу. Айрис очень хочет быть настоящей принцессой! В душе заскребли кошки — он не сможет забрать их, пока в королевстве не успокоятся волнения, и Фердинанд не сменит гнев на милость. Ему и так больших усилий стоило уберечь титул и земли Окделлов. — Я обязательно привезу вас в столицу, Ричард. Но не сейчас, сейчас там слишком опасно. Мальчик, все это время внимательно смотревший на него, шмыгнул носом, принявшись утирать слезы рукавом рубашки. Алва улыбнулся и поцеловал Ричарда в лоб. — Айрис уже принцесса. А ты станешь великим воином, а когда ты вырастешь, я подарю тебе большого, белого жеребца. Обещаю. Ричард робко улыбнулся и вновь уткнулся носом в плечо Рокэ. — Ты только поскорее, ладно? — прошептал он. — Маменька говорит… В этот миг тяжёлая дверь замка распахнулась, и на ступенях возникла Мирабелла. Она была бледна, как мрамор, ледяная и безжизненная. В её глазах не было слёз — только холодная, беспощадная ярость. — Ричард, к матери, — её голос прозвучал как удар хлыста. Мальчик вздрогнул и, отскочив от Рокэ, будто от огня, опустив голову, побрел к крыльцу, пытаясь спрятать следы своей слабости. Ну конечно, Герцогиня уже дала понять бедному мальчику, что слезы — недопустимая роскошь для мужчины и человека чести. Мирабелла медленно спустилась, её траурное платье струилось по ступеням. — Первый маршал Талига, — произнесла она, и в её устах это звание звучало как оскорбление. — Чем обязаны такому визиту? Мой муж мёртв, его дело проиграло. Какая ещё нужда привела вас в мой дом? Рокэ поднялся с колена, встречая её взгляд. — Я дал Эгмонту слово. Позаботиться о его семье. — Позаботиться? — она искажённо улыбнулась. — Вы «позаботились» о нём самом, приведя его к гибели. Я говорила Эгмонту, я предупреждала его, что вы, как змей пригретый на шее, рано или поздно сведете его в могилу. Она сделала шаг вперед, и её шепот был слышен через весь двор. — Вы всегда были прекрасным актером, маршал, но я вижу, я всегда видела насквозь вашу черную душу. — Я здесь один, — тихо, но отчётливо сказал Рокэ. — Без свиты, без знаков отличия. В Королевском совете с меня живьем сдерут шкуру, если узнают, что я приехал в дом побеждённого мятежника сразу после его смерти. Я рискую всем. Позвольте мне исполнить последнее, что я могу. Для него. Для детей. Мирабелла холодно оглядела его с ног до головы. — Ваши риски меня не интересуют. Ваши обещания — тоже. Не смейте больше сюда возвращаться. Вы принесли в мой дом смерть и поражение, и я на пушечный выстрел не подпущу детей к вам. Я надеюсь, овации в королевском замке стоили того. Она развернулась и, не оглядываясь, ушла в замок, уводя с собой его последнюю надежду на искупление. Мелкий дождь за окном кабинета в его собственном поместье застилал стекла серой пеленой. Рокэ медленно опустил листок. Письмо. Оно пришло месяц спустя, когда слухи уже поползли по королевству, обрастая чудовищными деталями. «Первому Маршалу Талига Рокэ Алве. Теперь я знаю всю правду. Знаю, что вы, пользуясь гостеприимством нашего дома, будучи названым другом нашей семьи, оказались тем самым Леворуким убийцей. Вы сразили моего мужа на той проклятой Линии. Вы отняли у моих детей отца, глядя ему в глаза, притворяясь его соратником. Ваше лицемерие не имеет границ. Ваше коварство — пределов. Отныне вам запрещено переступать порог Надора. Запрещено приближаться к моим детям. Запрещено писать им. Одно упоминание вашего имени — осквернение памяти Эгмонта. Если вы посмеете появиться здесь, я прикажу страже стрелять без предупреждения. Вы — убийца. И да сгинет ваша душа в забвении за то, что вы сделали. Мирабелла Окделл.» Рокэ медленно опустил листок. За окном кабинета в его собственном поместье шёл мелкий, назойливый дождь. «…Убийца…» Он скомкал письмо в руке, но не выбросил, а лишь сильнее сжал пальцы. «…Я знаю правду…» Она сошла с ума. Горе, подпитанное ядом лжи, окончательно сломило её рассудок. «…Я надеюсь, овации в королевском замке стоили того…» Эти овации стоили ему всего. Стоили чести, семьи. Но первый маршал ни о чем не жалел. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В ушах стоял детский смех, которого он больше не услышит. Он сдержал своё слово. Он спас их жизни, их земли, их будущее. Но заплатил за это своей душой, став для тех, ради кого жил, воплощением самого страшного кошмара. Дождь за окном усиливался, но ему было плевать. Встав, он прошел до камина и швырнул скомканное письмо в огонь. Пламя ярко вспыхнуло, пожирая бумагу с жадностью. Невскрытая бутылка каналийского полетела в стену, затем бумаги, скинутые со стола, оказались на полу, за ними полетел и сам стол. Слуги, прибежавшие на шум, столпились у дверей кабинета, не решаясь зайти. Через пару минут дверь распахнулась — из неё, как ни в чем не бывало, вышел первый маршал Талига. Равнодушным взглядом он обвел перепуганных слуг. — Оседлайте Моро. И побыстрее. Сегодня чудесная погода для ночной прогулки, не находите? Его шаги уже отдавались внизу лестницы, когда слуги осмелились заглянуть в кабинет. Точнее, в то, что от него осталось. Прошли недели, затем месяцы. Слух о том, что Алва строил планы вместе с мятежниками, конечно, всплыл, но всеобщая уверенность в сумасшествии герцогини Окделл оказалась сильнее. Для горстки знати, мнившей себя «людьми чести», это стало лишь грязной сплетней, шипением в его спину. Фердинанд Оллар, ослепленный победой, поверил лишь в половину — что Алва и вправду имел контакт с мятежниками, но лишь для того, чтобы их переиграть, и потому лишь отмахивался от доносчиков. Постепенно и про это забыли в королевском замке, затем и в Талиге. Жизнь потекла своим чередом, как будто ничего не произошло. Но не было больше путешествий в Надор. Письма, уходящие туда, оставались без ответа. Поэтому Алва помогал, чем мог, через доверенные лица, оплачивая долги, которые копились без должного управления в Надорском замке, заговаривая Фердинанда, когда тот грозился отдать надорские земли другим вассалам. Он сдержал одно обещание, данное Эгмонту: их дети были в безопасности. Надор почти не тронули, вынесли все ценное, но, Леворукий его побери, Окделлы избежали казни. Они были живы. Но каждый раз, глядя на линию горизонта, где синели заснеженные пики, он вспоминал. Вспоминал тёплые стены Надорского замка, колкий горный ветер, смех Айрис, кружащейся в новом платье перед отцом, и тёплую, упрямую ладошку Ричарда в своей — доверчивую и такую хрупкую. Сколько нужно времени, чтобы убедить двух маленьких детей, что горячо любимый дядя Рокэ не просто предал их семью, а убил их отца? Он станет для них чудовищем. Мирабелла сделает всё, чтобы это случилось. И он не был уверен, что хрупкая детская привязанность устоит под безжалостным прессом её горя, превратившегося в безумие. И вот он сидел в тишине, что с годами становилась лишь глубже. Перед ним на столе лежали отчёты, карты, дипломатические донесения — вся жизнь первого маршала Талига, безупречная и пустая. Он был тем, кем должен был стать: железной рукой короны, грозой её врагов, живой легендой. Но по ту сторону окон, за которыми медленно гасли сумерки, оставалась другая жизнь. Та, в которой он был не маршалом, а просто Рокэ. Той жизни больше не существовало. Она была похоронена в болотах вместе с Эгмонтом, заперта в сумасшедших глазах Мирабеллы и навсегда отрезана от него стеной чужих гор. И это была цена, которую он будет платить до конца своих дней.