Призраки

Ноги кровоточили после долгой ходьбы – лошадь пала во время очередной стычки с монстрами. Эйрин, обессиленная после нескольких напряжённых дней без сна и недавнего затяжного боя, задремала прямо в седле, не успела среагировать. Бедняжке вспороли брюхо – так, что ленты кишок цеплялись за траву. Эйрин избавила её мук, поглаживая по мокрой морде и смотря прямо в глаза. Часть припасов пришлось оставить, даже отличный, искусно выполненный меч, добытый там, где цветные витражи потускнели без света. Оборудованный наспех тайник надёжности не внушал, но на уже изрядно потрёпанной карте всё же появилась новая отметка. Ночь застала там, где даже ветра не ласкали листву, а жизнь припадала к земле, задыхаясь. Эйрин первые минуты, сбросив мешок, просто застыла – без мыслей и движения, без боли и воспоминаний о ней. Клацанье челюстей очередных кошмаров уже нагоняло её. Теперь зловещий гул вибрировал вокруг небольшого костра, чадящего гнилостным запахом мари. Дышалось с трудом – слизистые носа разъедало этой вонью, и ушибленные рёбра вздымались с треском. Вновь над головой бесконечное небо с россыпью далёких звёзд, которые лишь одарят холодным оскалом, даже если сейчас же начнёшь выблёвывать лёгкие или молить о помощи. От этого вида сердце всякий раз гноилось. Забавно, время в темнице лечебницы – самый долгий срок, когда над головой нависала крыша: каменная, прочная, а не треплющийся небесный полог. Эйрин везде была чужой, неправильной, гонимой. Никто не ищет её, не плачет из-за потери, не ждёт с тускло тлеющей надеждой у тёплого очага. Вечно одна. Даже сейчас, когда Артур тихо опускал у костра напротив и мягко касался сознания в важные для него моменты. Он был всего лишь маревом, призраком полузабытого прошлого, слова которого лишь изредка просачивались в настоящее. Эйрин бросила бы Авалон на произвол судьбы – за равнодушие привыкла платить тем же, не моля о внимании, не унижаясь, за каждый новый шрам вспарывала чужую плоть без промедлений. Она уже столько раз умирала, не счесть: от скручивающего голода, от рук жестоких, со злым оскалом людей, от хвори, что сжигала изнутри. И, подставив лицо прибрежному ветру после застоявшегося, смердящего воздуха темниц, сглотнув без полного крови рта, не желала посвящать свою жизнь Авалону, который предал её ещё с рождения. Только вот...  Собственные принципы обернулись против неё же самой – Артур исцелил её разлагающееся, кровоточащее тело, вернул силы для остервенелой борьбы во имя выживания, позволил вновь насладиться ласкающим теплом солнца. Она обязана была вернуть ему долг. Жизнь за жизнь – иначе никак. Эйрин не знала, почему продолжала цепляться за своё смертное тело, за этот мир, полный боли, отвергающий её всякий раз. Почему пребывала в вечном ожидании следующей просьбы Артура и с интересом внимала его воспоминаниям о прошлом, где тоже не нашлось места счастью. Может, ей и правда удастся стать всеобщим героем, хоть шутки у неё дурные, злые, за такие получишь только плевки в лицо? Найдётся ли наконец-то тёплое место, где позволено будет осесть без страха, что глотку перережут во сне и даже плесневелого хлеба на столе не окажется? Может, она и правда хоть сколько-то особенная, избранная, а не просто более тяжёлый камень в сдвиге колеса чужой судьбы, не жалкая оборванка с мечом, что ей не по плечу? Возможно ли, что пережитые пытки, всё существование «до» вознаградятся хотя бы знанием собственной значимости, гарантирующей более лучшее будущее? Глупости, да и только. Эйрин не взобраться даже к изножью трона, где восседал и воссядет великий герой Артур, король былого и грядущего. Её не запомнят, даже если отыщет святой Грааль и изопьёт из него. Вероятно, он тоже. Артур никогда не спрашивал о ней: ни о кровавых сложных узорах на теле, ни об умении убивать хладнокровно, без дрожи, ни о магии, питающейся чужой болью. А Эйрин с каждым шагом, приближающем к заветной цели, узнавала о нём всё больше, с излишком. Совместный финал не предугадать, как не пытайся, ясно только одно: память не сильная его сторона. Её участь - оставаться никем и ничем до конца. Сейчас бы задыхаться из-за выжигающей внутренности ярости, метаться в жажде ощутить металл чужой крови на губах, впустить вихрящуюся марь в поселения, где «случайно» погасли огни, да только чувства остались под крышей темниц. Алыми пятнами, нечеловеческими криками въелись в выемки меж камней стен. Их вырезали ржавыми, тупыми лезвиями, превращая её в идеальный пустой сосуд для другого, более значимого, нужного. Поистине, Эйрин всегда существовала призраком – тёплым, дышащим, из плоти и крови. Но сейчас всё иначе: остатки души насильно вырвали, скормили чудовищу с забавным, ненавистным уже именем «Всеобщее Благо», и перетёрли в пыль осколки человечности. Эйрин окончательно утратила себя. Хоть в чём-то они походили с Артуром. Только вот её личность не собрать воедино, не отыскать её фрагменты на землях умирающего королевства. Ничего уже не вернуть, не исправить, хоть ухвати волшебную нить. Да и имело ли оно смысл? Эйрин не желала знать, размышлять. Сосуд лишь следовал по проложенной задолго до него дороге, с мерзким хлюпаньем вскрывал гнилое нутро Авалона и порой останавливался взглянуть на полуразбитые, но сохраняющие часть величия витражи ушедших эпох. Два призрака сидели у костра, пока вокруг клубилась марь, завывая множеством надтреснутых голосов. И оба не выносили вид неба над собой.