The Opposite

*** Габриэль, заметно дрожа, снял шлем. Двойной DNF на домашней гонке был, мягко говоря, не тем результатом, на который он рассчитывал. Он знал, что подиум — ещё недостижимая мечта, но попасть в топ-10 было вполне реальной целью. Небо было уныло-серым, отражая его внутренний мир — тусклый, полный разочарования, нежеланный. Он лишь, вместе с тысячами людей на трибунах, отстраненно наблюдал, как маршалы поднимают его разбитую машину. Слезы защипали глаза, обжигая, как кислота. Грудь поднималась и опускалась в неровном ритме, имитируя приливы океана — никогда не прекращающиеся, безжалостные, ровные. Ветер оставил невидимый след на его щеке, пробудив от глубоких, наполненных болью мыслей, в которых он блуждал, казалось, несколько часов. Габриэль покачал головой, следуя за персоналом в медицинский центр. Он почти слышал, как инженеры и персонал говорят о нем, жалея: — Просто новичок, который потерял контроль над машиной, ничего серьезного… — Он хотя бы пытался избежать столкновения? Казалось, что он намеренно летит на барьер… — О, бедный ребенок, такой результат... Последняя фраза была тем, что совсем вывело его из себя. Люди могли осуждать его, называть бездарным новичком, не обладающим базовыми навыками, кричать на него, но жалость была тем, чего он не выносил. Это было унизительно, как будто он недостоин быть здесь, подчеркивая все его ошибки и промахи. Врачи разглагольствовали об аварии, накладывая повязки на его слегка ушибленные руки, потому что он слишком сильно сжимал руль, пытаясь удержаться на трассе, но Габриэль чувствовал себя так, словно находился под водой: он тонул молча, конечности становились холодными и безжизненными, последние пузырьки воздуха вырывались из посиневших губ, но никто ничего не предпринимал. Никто не пытался помочь ему, пока он падал все глубже и глубже. Он пришел в себя, не понимая, где находится, только когда руководитель команды нервно позвал его. — Габриэль, ты слышишь меня? — В его тоне было непривычно чувствовать беспокойство — Габи готовился к выговору, резкой критике, пронзающей насквозь. Он слегка кивнул, его голова казалась такой тяжелой, что казалось, она так и останется лежать. Жалкий. — Возможно, сейчас он в состоянии шока, мы рекомендуем вам отложить все важные обсуждения на завтра. — Голос медсестры был тихим, его заглушал непрекращающийся шум в ушах. Габриэль попытался вдохнуть — медленно, без спешки, как давно советовал ему доктор, — но из горла вырвался только тихий, слабый вздох. Приглушенные голоса: руководитель команды, врачи, которых он больше не узнавал. Он понял, что даже не знает, который час, словно застряв во сне. Кто-то резко дернул его за плечи, и маленький луч света ударил ему прямо в глаз. Неприятно. Его тело больше не принадлежало ему — хотя он изо всех сил старался побороть этот проклятый защитный механизм своего разума, открывая глаза, делая глубокие вдохи, — оно не реагировало, неподвижное и холодное, как мрамор надгробия. Диссоциация разъедала его жизнь, как опухоль, еще со школьных времен — мама рассказывала ему, что однажды, когда он не сдал экзамен, он пришел домой совершенно невосприимчивым и замкнулся в себе. Они хотели вызвать "скорую", так как прошло уже несколько часов, а его дыхание все еще не выровнялось, но Габи заснул, по-настоящему заснул. На следующее утро он ничего не помнил о том, как вернулся домой, — только видения, сменявшие друг друга так быстро, что он не успевал различать цвета, и причудливые формы, похожие на кусочки стекла в детском калейдоскопе. Они быстро забыли об этом: он усердно готовился и успешно сдал следующий экзамен, сладкий вкус победы вытеснил страшные последствия поражения. Еще один защитный механизм, черт возьми. Эти моменты, будто лихорадочный сон, стали появляться все чаще и чаще по мере того, как он попал в Формулу 2. Ничего не помогало: его глупый мозг отключался в режиме “бей или беги”, погружая в странное состояние, из которого он не мог выбраться. Усталость от вчерашней бессонной ночи, проведенной в попытках проанализировать предстоящую гонку, которая до этого следовала за ним невидимо, словно тень, наконец-то настигла его. Его разум погрузился в бездонную пустоту, и Габриэль заснул. Наконец-то. *** Несмотря на то, что Нико финишировал девятым, что было хорошим результатом, он все равно чувствовал, как в его сердце закрадывается тревога. Просмотр видеозаписей вчерашней аварии Габи сам по себе было испытанием — он застыл на месте, увидев обломки, едва не залетевшие в шлем, брошенный руль, выражение лица Габи, когда он вошел в автодом после квалификации. Габриэль был совсем разбит. Не в физическом смысле, слава богу, но выражении его лица… Это было совсем не то, чего ожидал Нико — ни полного разочарования, ни намека на самоуничижение или страдание, ничего. И почему-то это было еще хуже. Габриэль никогда не был из тех, кто подавляет свои эмоции — он ураган, смесь счастья и некоторого сожаления после хорошего результата Нико, даже если он сам не набрал очков. Его лицо было таким кукольным, что казалось страшнее любого фильма ужасов — ничего не выражающее, с неподвижными глазами, застывшими, как холодное стекло. Ничего. Противоположностью любви является не ненависть, а апатия. Противоположностью жизни не смерть, а пустота, лишенная всякого смысла и цели. Габриэль лишь слегка пошевелился, когда Нико обнял его — никаких приветствий и крепких объятий в ответ, только кивок узнавания. “Я все еще здесь”, — говорилось в нем. — “Я не бездыханный труп, я здесь. Живой.” И это было все, что имело значение. Сказать, что Нико сильно беспокоился о психическом состоянии Габи, было бы преуменьшением — в тот вечер они разошлись как обычно. Габи отказался от какой-либо поддержки или сочувствия, заявив, что с ним все в порядке и ему нужно поспать. Нико без особого энтузиазма попался на эту удочку, надеясь, что хороший ночной сон поможет рассеять туман в его голове. Когда к нему обратился руководитель команды, Хюлькенберг точно знал, что произошло. История повторяется, но в более жестокой и душераздирающей форме. — Что значит “Он ни на что не реагировал”? — Спросил он доктора так вежливо, как только мог. Медицинский отсек был белым, стерильным и слишком совершенным, в нём всё было как всегда. Нико по-прежнему стоял, скрестив руки на груди. — Мы не зафиксировали никакой реакции на внешнюю стимуляцию, и его ритм дыхания по-прежнему неровный. Внешне он цел и невредим, только несколько царапин. — Вы рассматривали возможность диссоциации? — Спросил он, вспомнив статью, которую прочитал вчера вечером после неловкой встречи с Габриэлем. Габриэль, который сейчас неподвижно лежит на больничной койке, с кудрями, все еще влажными от пота. — Хм… Должен признать, мы не считали это причиной. Мы решили, что это был тяжелый шок, вызванный стрессом. — В голосе доктора почти незаметно проскользнула нервозность. — Вот оно как. Я думаю, что его следует перевести в более спокойную обстановку. Он бы испугался, если бы очнулся в больнице. — Вы имеете в виду автодом? Мы могли бы это разрешить, но вам понадобится кто-то, кто будет присматривать за ним, чтобы его состояние не ухудшилось. Нико развел руками, указывая на Габриэля. — Для этого я и здесь. У меня есть базовые навыки оказания медицинской помощи, так что вам не о чем беспокоиться. Доктор оценивающе посмотрел на него и коротко кивнул. — Если он перестанет дышать, вы знаете, что делать. Если он перестанет дышать. Кровь застыла в жилах. Нико бросил быстрый взгляд на Габриэля, который все еще едва дышал. Он не мог себе представить, что с ним будет, если он вот так потеряет Габи, — он не осмеливался представить. Собрав все остатки самообладания, он кивнул и ушел. К счастью, на этот раз его не преследовали назойливые журналисты — вот и “преимущество” того, что он не попал в топ-5 — никто не обратил на него внимания, когда он вышел из паддока и направился к автодому, изо всех сил сдерживая слезы. Перестанет дышать. Дышать. Противоположность жизни не смерть, а пустота. Он вспомнил тихие и сонные вздохи Габи по утрам, когда он просыпался первым и просто лежал, мечтательно глядя на небо за их окном. Он ускорил шаг, почти перейдя на бег, ругаясь на то, что паддок такой большой, когда это так мешало. Наконец, открыв дверь, он поспешил переодеться во что-то более удобное. Пока его мысли метались вокруг Габриэля, тело работало на автопилоте — он разложил диван, чтобы Габриэль мог лежать рядом с ним, а не в соседней комнате, приготовил бутылки с холодной водой, аптечку первой помощи и бросил разбросанную одежду в сумку. Он услышал стук в дверь — это был врач. Она протянула ему большую сумку с лекарствами, что вызвало тревогу, и жестом пригласила остальных внести Габриэля внутрь. Он в замешательстве уставился на разноцветные упаковки. Должно быть, она заметила выражение его лица, поспешив объяснить: — Ничего серьезного, несколько видов обезболивающих, чтобы, когда он проснется, головная боль быстро прошла, витамины и аспирин. Результаты анализа крови ничего не выявили, только острую нехватку витаминов А и С и нестабильную сатурацию, поэтому я положила больше, чем нужно. Нико кивнул, изучая содержимое. Доктор слегка улыбнулась и похлопала его по плечу. — С ним все будет в порядке, хорошо? Он не в коме, просто истощен и перенапряжен. — Да, конечно… Спасибо, я позабочусь об этом. *** Габриэль приходил в себя медленно, неторопливо, тело все еще было безвольным. Когда его глаза, наконец, привыкли к тусклому свету, он увидел не больничную койку, которой так боялся, а… Потолок автодома. Должно быть, кто-то принёс его сюда после того, как он потерял сознание. Его мозг, наконец-то поддавшись чувству безопасности, разрушил стены, которые сдерживали океан эмоций, переполнявших его сердце последние несколько дней. Габриэль почувствовал, как свет стал ярче, слегка затуманенный слезами. Он всхлипнул, всем сердцем надеясь, что здесь нет никого, кто мог бы стать свидетелем его срыва. Габриэль ошибался. Как только он пошевелился, свернувшись калачиком, чтобы спрятать лицо в теплой ткани одеяла, Нико проснулся. Он дремал в кресле, принесенном кем-то из персонала, настороженно прислушиваясь к любому звуку и движению, доносящемуся с дивана. Габриэль услышал шум, почти бесшумные шаги и свое имя, произнесенное с таким беспокойством, что не смог заставить себя не обращать на это внимания. Он закрыл глаза, чтобы сдержать слезы, но сел прямо, прислонившись к кожаной спинке дивана. — О, Габи! Ты проснулся. Как ты себя чувствуешь? Болит голова? — Спросил голос. Теплый. Жизнерадостный, но с нескрываемым беспокойством. Знакомый. Нико. О чёрт. Габриэль коротко кивнул, вытирая лицо так незаметно, как только мог, с закрытыми глазами, надеясь, что его товарищ по команде не увидит слез. Его глаза щипало, они определенно покраснели и опухли. Их автодом остался почти таким же, каким был накануне, из нового было только кресло и аптечка первой помощи с горстью таблеток на маленьком столике рядом с ним. Он моргнул еще несколько раз, пытаясь найти Нико, и обнаружил, что тот сидит на краю дивана, протягивая стакан с водой и таблетки. Он молча принял их, боясь, что, если откроет рот хотя бы для того, чтобы сказать “спасибо”, он больше не сможет сдерживаться. Габриэль ожидал, надеялся, что Нико уйдет после того, как позаботится о его благополучии, чтобы он мог остаться в тишине, лицом к лицу со страданиями. Тем не менее, не все в этой жизни складывается так, как хочется, скорее наоборот. Все еще не до конца оправившись от сна и мучимый головной болью, он не заметил, как Нико придвинулся ближе и обнял его так крепко, как только мог. — Я не знаю, что творится в твоей голове, милый, но я уверен, что это нужно отпустить. — Его голос был едва слышен, почти шепот, отдавшийся эхом прямо в груди. — Милый? Нико усмехнулся и запечатлел нежный... поцелуй? на его макушке. — Это все, что ты услышал? Почему Нико был таким нежным, таким понимающим, таким (любящим) дружелюбным? — Почему ты… Заботишься обо мне? Я не ребенок, я могу справиться сам. — Ты потерял сознание в медицинском отсеке и несколько часов ни на что не реагировал. Сейчас 10 часов вечера. Как я мог не волноваться, если ты лежал здесь без сознания и едва дышал? Габриэль почувствовал что-то мокрое на своей мятой рубашке. Нико... Плакал? Но почему? Неужели, он уже слишком? — Почему ты плачешь? Я очнулся, старина, я не умер. Прибереги свои слезы для другого повода, например, для дня, когда станешь чемпионом мира. Габриэль держался лучше, чем ожидал, даже сумел пошутить, ого. Он почувствовал, как Нико слегка вздрогнул и тут же отодвинулся. Теперь они сидели лицом к лицу: Габриэль смотрел прямо в прекрасные глаза напротив, которые теперь были полны слез. Нико нежно провел большим пальцем по его щеке, держа его лицо так, словно оно сделано из тончайшего фарфора, бережно и благоговейно. — Посмотри на меня и послушай внимательно. Ты для меня самое дорогое, что есть на свете, и я действительно боюсь потерять тебя из-за какой-то ерунды вроде гонок. Когда я вчера увидел, как ты разбился, мне показалось, что мое собственное сердце перестало биться на несколько пугающих мгновений, но хуже всего была тишина. То, как ты явно скрывал свои эмоции, как будто я недостоин твоей уязвимости, было душераздирающим. Я поклялся защищать тебя в тот день, когда ты вошел в паддок, веселый и полный света. Никогда не думай, что ты ничего не значишь или твои чувства ничего не значат, потому что это не так! Я люблю тебя, Габриэль, и я никогда не перестану напоминать тебе об этом. Дыхание Нико стало прерывистым, неустойчивым, что было в некотором смысле забавно. Старший всегда были олицетворением слова "спокойствие": жизнерадостный и надежный, он всегда был оплотом, за которым Габи мог спрятаться, всегда был тем, кто вступался за него, когда команда становилась слишком жестокой. Последняя фраза не стала для него таким уж большим потрясением: он надеялся, что его чувства могут быть взаимными, особенно после Сильверстоуна, но все же это заставило бабочек в животе снова запорхать. — Дело не в том, что ты был недостоен, я просто... Ты так много берешь на себя — не только свою карьеру, анализ гонок, но и меня, со всеми моими выходками, стрессом и бурлящими эмоциями. Я не хотел быть обузой. — Прошептал он, позволив нескольким слезинкам скатиться по щекам. Нико крепче сжал ее, словно пытаясь объединить их в одно целое, защитить Габи от всего. — Ты никогда не был обузой, Габи. Никогда. Простая фраза, произнесенная с такой искренностью и уверенностью, была сильнее любого эпического монолога, достойного места в шекспировском "Гамлете". Габриэль уткнулся лицом в грудь Нико, безудержно рыдая. Никогда не был обузой. Никогда не был. Обузой. — Все хорошо, все хорошо, я с тобой. Выпусти это, солнышко, тебе станет лучше. Его голос звучал успокаивающе, как колыбельная в раннем детстве. Слезы смешивались с сияющей улыбкой на его лице. Чувствовать себя любимым так приятно. — Я тоже люблю тебя, Нико. Мне даже нравятся твои дурацкие рваные джинсы, которые тебе совсем не идут, и твои миллениальские шутки, и просто... Ты. Такой, какой ты есть. — Тогда позволь и мне любить тебя таким, какой ты есть, Габриэль.