A story of such woe

— Майор Том вызывает Землю! Как слышно? Иван живо захлопнул книгу, подскочил к стене и ответил: — Земля — майору Тому, слышу вас чётко и ясно. В трубе хихикнули. — Ну что, есть у тебя второй куплет? — Почти, — отозвался Иван. — Можно, я немного сломаю ритм? — Не вздумай, а то я тебе сам что-нибудь сломаю. Трубу обнаружил Тилл, на второй или третий месяц после того, как их поселили по одному в соседние комнаты. Обшаривать новые комнаты, один квадратный сантиметр за другим, было одним из традиционных развлечений в Анакт-Гардене. Иван догадывался, что курсы не пересекались именно с целью уничтожить преемственность и не дать старшим обмениваться опытом с младшими. И всё-таки наследие старших оставалось — крошечными, незаметными для сегейнов мелочами. Надписи внутри дверных косяков. Признания и рисунки между страницами книг. Карамельки, приклеенные скотчем к обратным сторонам столов в аудиториях. Как-то раз они с Тиллом, коротая время в комнате наказаний, нашли целый запас головоломок, спрятанный в звукоизолирующей панели — кто-то варварски выпотрошил её мягкую начинку и аккуратно расправил белую оболочку поверх тайника. Асбе держала нейтралитет, не подсказывая местонахождения тайников ни людям, ни сегейнам. Когда они нашли трубу, Иван начал подозревать, что предыдущий курс был каким-то иным биологическим видом, значительно превосходящим их собственный. Кто-то проковырял отверстия между комнатами, умудрился запихать внутрь полой смежной стены кусок изогнутой металлической трубы и вывести её концы в отверстия, да так аккуратно, что в комнате Ивана дырку замаскировали практически идеально вровень со стеной. Он обнаружил её только по звуку — Тилл ходил полдня подозрительно довольный, потом выклянчил у Мизи вечер страшных историй, потом дождался ночи и принялся зловеще завывать в свой конец трубы. Увидев Ивана на пороге своей комнаты — сонного, взъерошенного и в полнейшем восторге — он был несколько разочарован. Особенно ему не понравилось, что в следующую неделю Иван величал его Кентервильским привидением и это подхватил весь курс. Но теперь у них была труба. С её помощью можно было общаться, не выходя ночью, если коридоры патрулировались и комнаты проверялись. Это происходило не так уж часто, можно было бы просто сидеть вместе. Но Тилл настаивал на том, чтобы писать песни именно так, через стенку. Получив отдельную комнату, он стал страдать избирательной инсомнией — она магическим образом излечивалась, стоило Ивану появиться в комнате, что делало невозможной совместную работу. Это потому, говорил Тилл, что ты зануда. Силлабо-тоника, отвечал Иван, анапест, ямб, аллитерация. Тилл принимался демонстративно храпеть. Иногда Иван задавался вопросом, кем же были предыдущие жильцы комнат. Судя по тому, как была вмонтирована труба, расстояние от пола до слухового отверстия не могло быть случайностью. Эти люди высчитали бы всё с точностью до миллиметра и сделали бы всё так, чтобы им было удобно. Кто-то умный. Кто-то сильный. Кто-то внимательный и аккуратный, терпеливый и хитрый жил в его комнате несколько лет назад. Кто-то рослый и сильный, уверенный в себе и не боящийся риска жил в комнате Тилла. — Как ты думаешь, для чего они использовали эту трубу? — Спросил Иван, рассеянно обводя слово, сломавшее ритм. — Кто? — Удивился Тилл. — Сорок девятые. Иван легко представил, как тот пожимает плечами. — Да чёрт их знает. Они вообще, кажется, были сверхлюди какие-то. Ты же видел прошлую Сцену? — Конечно. — Говорят, одна сбежала. — Подожди, — Иван нахмурился, — кто? — Которая слила свой раунд и не стала петь. — Не может быть, — уверенно возразил Иван. — Есть же видео. Её застрелили. — Говорю тебе! — Взвился Тилл. — Ладно, ладно… я рад, если она правда сбежала. — Я тоже. — Тилл вздохнул. — Хотя мне жаль, что она не стала петь. Кажется, она была крутая. Может, этот конченый в рюшечках не выиграл бы, если бы попал в раунд с ней. Иван хихикнул над «конченым в рюшечках». Аутфиты у победителя действительно были убийственные. Во всех этих кружавчиках и оборочках он выглядел как тонкое деревце, облепленное колонией грибов-трутовиков. Впрочем, убийственными у него были не только аутфиты. — Что, боишься попасть с ним в раунд? — Иван улыбнулся. — Вот ещё, — задиристо отозвался Тилл. — Просто если бы он проиграл, нас бы сейчас не пичкали этим чёртовым противновым супом. — Протеиновым, не противновым. — Я знаю! Просто он противновый. Победитель Сорок Девятой, Лука, был клоном. Его выигрыш лишил всю галактику остатков разума, и все бросились выяснять секреты его успеха, в том числе рацион. Юный гений рос на протеиновом супе, который представлял из себя скрипящую на зубах серую клейкую жижу с комочками. Стремясь повторить его небывалый взлёт, все заводчики человеческих питомцев стали скупать эту проклятую бурду. В Анакт-Гарден, альма-матер победителя, она пришла в первую очередь. Тилл называл этот суп противновым. Иван, к восторгу Мизи, окрестил его по имени победителя — луковым. Получилось даже что-то вроде соперничества, чья терминология приживётся. Пока лидировал Иван. Впрочем, оба сходились на том, что протеиновый суп был смертоносным адским хрючевом, как его ни назови. — Ну, и в раунд с ним тоже не хочу, — неохотно сознался Тилл. — Он жуткий. — Не волнуйся, — успокоил его Иван, — до следующей Сцены он сам помрёт, у него примерно пятьдесят хронических болезней, и все смертельные. — Серьёзно?! — Ну, может, не пятьдесят. Но астма, мигрени и порок сердца… — Иван прервался на середине фразы. Астма, мигрени, порок сердца. Ощущение было похоже на щелчок в голове. Кое-что о сорок девятых внезапно стало очень понятно. Иван невольно представил себе, как Асбе проковыривает дырки в стене клювом, и фыркнул от смеха. — Я надеюсь, ты там веселишься, потому что второй куплет дописал, — угрожающе подал голос Тилл. — Нет, — слегка виновато ответил Иван, — ещё не дописал. — Так рожай скорее, а не философствуй, — буркнул Тилл. — Я тут не молодею, знаешь ли. — Ты куда-то торопишься? Тилл помолчал. — Я ведь уезжаю послезавтра. Труба искажала интонации, но Ивану показалось, что Тилл испытывает ещё меньше энтузиазма по поводу поездки к хозяину, чем обычно.

***

Тилл в очередной раз вернулся с выходных совершенно измочаленным. В этом не было ничего необычного, но в последнее время он делал вид, что всё в порядке, срывал с себя бинты и пластыри раньше срока и вдохновенно врал в больничном крыле, как замечательно он себя чувствует. По мере взросления питомцев увеличивалось количество тестов, которые на них проводили, и правок, которые хозяева вносили в их внешность. Никто не хотел лишний раз попадать в больничное крыло. Его боялись больше, чем комнаты наказаний. Иван поначалу втайне надеялся, что ему выправят левый клык, но этого так и не случилось, поэтому теперь и он не питал никаких тёплых чувств к этому месту. Тилл больничное крыло ненавидел больше всех. Угроза попасть туда пробуждала в нём настоящий актёрский талант — как бы ему ни было плохо, он будто по волшебству превращался в клинически здоровую человеческую особь, стоило ему поймать на себе хоть один подозрительный взгляд. Он пытался делать всё то же самое и сейчас. И у него не получалось. Иван с растущим беспокойством наблюдал, как Тилл периодически сгибается, прижав руки к животу и морщась. Но совсем Иван перепугался, когда Тилл сам подошёл к нему, сгорбленный и бледный, с каплями холодного пота на лбу. Молча ткнулся головой в плечо. Иван едва успел его подхватить, осел вместе с ним на пол, прижимая к себе. Так громко Иван не кричал ни разу в жизни. Точнее, это был первый и последний раз, когда он вообще принял решение закричать. Он орал на пределе лёгких, зовя на помощь хоть кого-нибудь, орал, как ему казалось, целую вечность — на самом деле прошло максимум секунд тридцать, пока прибежали все, кто в этот момент был в радиусе слышимости. Уже потом, логически достраивая происходящее, понял, что менторам пришлось повозиться, чтобы отцепить его от Тилла, и им, в общем-то, это не удалось, пока вся процессия не достигла больничного крыла. Здесь Ивану вкололи успокоительное. Дальше, вероятно, его унесли в его комнату. Ему запомнилась только ледяная решимость спалить к чертовой матери Анакт-Гарден вместе со всеми их операционными и репетиционными, если Тилл умрёт. С этой решимостью и очнулся, уже глубокой ночью.