A story of such woe

Спустя несколько месяцев у воспитанников Анакт-Гардена коллективно и одномоментно просели ментальные показатели – настолько, что это уже невозможно было игнорировать. Весь курс необъяснимо одичал. Стычки и драки случались так часто, что за них почти перестали наказывать (всех, кроме Тилла). Образовывались и распадались союзы – с тем, чтобы пересобраться, принести клятву верности и наткнуться на неразрешимый конфликт уже к следующему вечеру. Но настоящий ад начался, когда Иван попросил Мизи привезти самую большую и красивую раковину, которую она только сможет найти дома, в океане.* В качестве контрмер на целый триместр был введён факультатив «самопознания и саморегуляции». Иван начал кое-что подозревать. На первом занятии им выдали тест на семьдесят вопросов с двумя вариантами ответа в каждом. Его подозрения укрепились. Похоже, Асбе была не только смотрителем кладбища человеческой культуры, но ещё и последним рубежом, отделявшим их всех от безумия. Будучи полностью поглощённым наблюдением за Тиллом и своими переживаниями, Иван не замечал, как она выстраивает общение с каждым учеником их курса. Возможно, этого не замечал никто. Судя по всему, любые специфически человеческие проблемы, возникающие с воспитанниками, менторы спихивали на неё, не особенно вникая в её методы – главное, что они работали. Теперь они так же, не понимая сути, пытались их копировать. Хуже всего было то, что на вооружение они взяли ту часть её коллекции, которую она сама называла кунсткамерой. Кунсткамера состояла из тестов на типы мышления, общения, восприятия мира, проявления себя в обществе. И советов, по её словам, бывшие бесполезными ещё в то время, когда существовали какие-то люди, у которых действительно была техническая возможность этим советам следовать. Когда на огромном экране появился слайд презентации с советом «не можешь изменить ситуацию – измени своё отношение к ней», Иван чуть не заорал во второй раз в жизни. Далее была игра с красивыми картинками, в ходе которой следовало определить ценности пятидесятого курса, которые объединяли их как группу индивидов. Мизи выбрала картинку с океаном. Суа – со звёздами. Тилл – с россыпью разноцветных медиаторов. Иван стащил выбранную картинку у него из-под носа. После этого группу индивидов пятидесятого курса объединила старательная, но безуспешная попытка остановить драку. Обыкновенно Иван не устраивал сцен на уроках, но терпеть очередной муляж именно сейчас было выше его сил. - По крайней мере, это не тренажёр для улыбок, – шепнула ему Мизи, когда им выдали очередной опросник. - По крайней мере, тренажёр для улыбок не спрашивал у меня… – Иван пробежал взглядом бланк вопросов, – …люблю ли я принимать участие в хорошо организованных встречах. Я этого в нём не ценил, а зря. Мир становился похож на реальный только тогда, когда рядом был Тилл. По этой причине Иван старался как можно реже выпускать его из поля зрения. По какой причине Тилл, в свою очередь, старался в его поле зрения не попадать – он не знал. Вернее, он даже не был уверен, действительно ли Тилл его избегает. Всё равно бы это ничего не изменило. И пока Тилл приходил писать песни, садясь у своего конца трубы в их смежной стене – Иван не собирался ничего менять. В последнее время мало чего менялось к лучшему. А это был последний осколок от того коротенького периода, когда Иван чувствовал себя счастливым. Он знал, что этому осколку тоже осталось недолго, и не хотел терять его раньше времени. - Нет. Здесь собьётся ритм. Ещё раз. - Слушай с начала припева. - Хм. - Что? - Слова слиплись... Фырканье за стеной свидетельствовало о том, что Тилл тоже обнаружил смешное ругательство посреди изящной строчки. - Так не пойдёт, это невозможно будет спеть. - Тилл, ну ради всего святого, в пятый раз переписываем... - И в шестой перепишем, не ссы. Так они и сидели по ночам часами напролёт, разделённые тонкой перегородкой. Если Тилл долго молчал, сосредоточенно шурша гитарными струнами, Иван прижимался лбом или щекой к тому месту, где с другой стороны к стене прислонялась его спина. Ощущалось почти как то время, когда всё было хорошо, а они понятия не имели, что всё было хорошо. Все эти тексты были о Тилле. Обрастая его музыкой, они превращались в песни, посвящённые Мизи. Иван скрывался всё меньше и меньше, его стихи, сначала зашифрованные и шепчущие, превращались в отчаянный крик, пока он наконец не понял вещь, ужасающую в своей простоте. Тиллу было всё равно. Он не вчитывался. Он не распознавал смыслы, которые Иван вкладывал в тексты. Он следил исключительно за фонетикой и соответствием контрапунктов в тексте и музыке. Осознание ненадолго вернуло его на чёрную пустошь под багровым небом – вино-тёмным космосом, – когда рука Тилла была в его руке, а в следующий момент выскользнула. В ту ночь он не вернулся в свою комнату после отбоя. Пошёл в библиотеку. Отсчитал двадцать шагов от центра влево, сверился с рисунком звёзд на потолке, убедился, что находится в нужном месте. Сел на пол у нового огромного стеллажа. Остался там до утра. Не спал, не читал, не плакал. Просто сидел на полу, уставившись в одну точку. У вас всегда есть свобода выбора, гласил яркий жёлто-розовый плакатик на входе в кабинет, где вели саморегуляцию. Иван, например, мог выбрать, от чего ему сегодня будет больно. Самой честной и безобидной была боль физическая. Но скоро оказалось, что в этом плане можно уповать только на сегейнов с их бесконечными экспериментами. Иван не прекращал тренировки всё это время и в какой-то момент обнаружил, что Тилл уменьшился в размерах и стал явственно слабее. Он по-прежнему охотно лез в драку по любому поводу, но с грехом пополам сводил вничью одну из трёх. В остальных случаях Иван сгребал его в комочек и держал, пока тот не выдыхался. Дни, когда Тилл пытался делать то же самое, были хорошими днями. Теперь это было ближайшее к объятию прикосновение, на которое мог рассчитывать Иван. Иногда Тилл, поглощённый рисунком или мелодией, не замечал, что Иван садится рядом, иногда, забывшись, мог сам склониться к нему. Но если Иван каким-то образом обращал на себя его внимание – Тилл молча отталкивал его и не возвращался к своему занятию, пока Иван не отодвигался. Пару раз случалось, что Тилл задрёмывал, оперевшись на него. Но когда просыпался – тут же уходил, не говоря ни слова, как будто Иван был чем-то неодушевлённым. Вот и ещё один потрясающий пример свободы выбора – можно либо оставаться пустым местом и получать случайную, безадресную ласку, либо становиться заметным и смело рассчитывать на вполне целенаправленные удары. Ивана устраивали оба варианта. Его бы устроило всё, что угодно, если это означало, что Тилл будет прикасаться к нему хоть изредка. Время от времени это всё-таки утомляло, и он уходил в библиотеку. Сидел там до утра. Тогда на следующий день его радовали и удары, и случайные прикосновения, и оскорбления, и песни для Мизи. *** Сегодня Тилл снова задремал в саду – играл на флейте и отключился чуть ли не в процессе. Это происходило с ним всё чаще. То ли он совсем перестал спать по ночам, то ли все силы уходили на регенерацию – влетало ему теперь и от менторов тоже. Раньше они относились к нему более сочувственно, но теперь он, кажется, достал и их. По непродолжительном размышлении, Иван стащил у него флейту и тихо отошёл подальше. Почему-то, держа в руках флейту, он испытывал смутное волнение, скорее приятное, чем нет. Обвёл мундштук кончиком пальца. Осторожно коснулся губами. Не почувствовал ничего особенного. Флейта оживала только в руках Тилла, и для Ивана ценность представляла тоже только поэтому. Не так уж мы отличаемся, подумал Иван, я ведь тоже оживаю только рядом с ним. Следовало родиться музыкальным инструментом. Может, тогда я был бы ему нужен. Зажал несколько клапанов. Флейта торчала у лица, как причудливый белый клюв, не издавая звуков. Иван задумался, так ли видела мир Асбе. И случалось ли ей хватать за клюв кого-то взаимно любимого. Ваш вид недалеко ушёл, сказала она. Вы соприкасались губами, это называлось «поцелуй». Обрати внимание в следующий раз, когда будешь читать книги, про которые я тебе говорю, что тебе их читать не надо. Вспомнилась почему-то не книга, а шахматы, финальный ход, которым королева объявляла мат. Может быть, потому что гладкий пластик флейты напоминал шахматную фигуру – необыкновенно длинную белую королеву. - Открывайте и закрывайте эти отверстия пальцами, вдувайте в них свое дыханье – и она будет разговаривать самой красноречивой музыкой,** – раздался откуда-то сверху голосок Мизи. Маленькая чертовка умудрилась влезть на дерево и теперь с любопытством наблюдала за Иваном. - Зачем тебе флейта? – Поинтересовалась она. – Хочешь научиться играть? Могу тебе тоже подарить, если надо. - Вы, кажется, думаете, что знаете мои лады, – выразительно произнёс Иван, весело щурясь на неё из-под руки, – вы хотите вырвать самое сердце моей тайны. Мизи просияла, довольная тем, что он опознал цитату и подхватил игру. Наверняка берегла эту цитату для особого случая, специально для Ивана. Сама она не была ни большой любительницей Шекспира, ни чтения вообще. Просто она ко всем была внимательна. К нему тоже. Иван подозревал, что никакой близорукостью она не страдает – от этого золотистого взгляда ничего нельзя было скрыть. Большинство видело в этом заботу. Ивана её маленькие проявления симпатии иногда пугали. Они как будто были мягкими напоминаниями: я прекрасно вижу и помню каждое твоё слабое место, просто вот именно сейчас сознательно выбираю погладить его пёрышком, а не ткнуть ножом. А может быть, всё было проще. Она, прекрасная актриса, лестное зеркало любого собеседника, не могла позволить себе роскошь быть кем-нибудь понятой, хотела этого больше всего на свете и пыталась дать другим то, чего не могла иметь сама. Не Ивану было её за это осуждать. Мизи завозилась на скользких ветках, демонстрируя намерение спрыгнуть. Иван подставил ей руки и помог спуститься на землю. - Итак, – важно сказала она, усаживаясь рядом на траву, – чем ты тут занят? - Размышлениями. – Иван снова обвёл мундштук пальцем. - О чём? - О прежнем человечестве. Ты знаешь, что такое поцелуй? Мизи покачала головой, пряча скуку на дне золотистых глаз. - У них был такой особенный жест, который, кажется, ужасно много для них значил. - А! – Мизи слегка оживилась. – Суа рассказывала. Но мы так и не смогли понять, что имелось в виду, они что угодно так называли. Воздушный поцелуй, поцелуй бабочки, поцелуй русалки, поцелуй солнца… - Поцелуй смерти, – кивнул Иван, внимательно наблюдая, изменится ли выражение лица Мизи. Не изменилось. Ей уже было по силам пропустить мимо ушей даже это. Сцена неумолимо приближалась. Все справлялись с этим, как могли. Способ, выбранный Мизи и Суа, вызывал у Ивана чувство, которое не поддавалось описанию, но совершенно точно не было светлым и приятным. Суа делала вид, что всё это каким-то непостижимым образом может кончиться для них хорошо. Мизи делала вид, что верит ей. Как будто не было разговоров о том, что такое смерть, о том, что такое любовь, о том, где искать бога. Как будто они всё забыли и стали бездумно повторять менторские россказни о возвращении в прекрасный сад. И сколь бы ни было эгоистично нежелание оставаться единственным разумным существом среди сумасшедших – обеих иногда хотелось хорошенько встряхнуть. - В общем, – подытожил Иван, – я пришёл к выводу, что изначально поцелуем называлось прикосновение. Человек что-то трогал губами – и это был поцелуй. - Вот так? – С неподражаемо невинной интонацией спросила Мизи, невесомо клюнув его в скулу. Конкретно этот поцелуй с полным правом мог бы называться поцелуем Иуды. Потому что перед ними появился Тилл – хмурый, заспанный, взъерошенный. Неизвестно, что он увидел первым – похищенную флейту или акт предательства, замаскированный под дружеское участие. Точно сказать, от чего он пришёл в большую ярость, было уже невозможно. - А мы флейту твою нашли! – Радостно сообщила ему Мизи, вскакивая с травы. – И придумали новую фишку, называется «поцелуй». Отобрала у Ивана флейту, всучила её Тиллу. Приподнявшись на цыпочки, легонько ткнулась губами в его щёку и весело ускакала прочь. Тилл застыл, медленно заливаясь краской. У него было выражение лица человека, которому вручили нечто хрупкое и бесценное в тот момент, когда он меньше всего был к этому готов. Иван подошёл поближе. - Не сработало, – констатировал он, критически осмотрев Тилла со всех сторон. - Что не сработало? – Отсутствующе переспросил Тилл, всё ещё глядя вслед Мизи. - В сказках красавицы постоянно целуют всяких лохматых чудовищ, и те тут же превращаются в прекрасных принцев, – терпеливо пояснил Иван. – Но ты всё ещё лохматое чудовище. Наверное, она тебя как-то не так поцеловала, давай я попробую. Непонятно, в какое место тебя надо целовать, чтобы расколдовать, но не волнуйся, я готов выяснить это методом проб и ошибок. Тилл покраснел ещё сильнее, но на этот раз от злости. Замахнулся на Ивана сначала флейтой, потом, передумав, заехал ему кулаком по скуле – явственно метя туда, куда его только что чмокнула Мизи. - Тронешь ещё раз мои вещи – убью, – срывающимся от гнева голосом предупредил Тилл, разворачиваясь. Через несколько секунд где-то в саду раздался звук хлёсткой пощёчины и короткий удивлённый вскрик Тилла. Суа продолжила спираль насилия. Она тоже не любила, когда кто-то трогал её вещи. Иван медленно поднял руку, ощупывая место удара. Рассеянно улыбнулся. Девять слов от Тилла, не из-за стены, глаза в глаза. И одно прикосновение, ощущение от которого будет длиться ещё какое-то время. Хороший день. Почти жизнь. Традиция поцелуев в щёку прижилась надолго, но не приобрела романтической окраски. Это было бы сложно объяснить Суа, а Мизи не хотела её расстраивать.