A story of such woe

- Шесть восьмых! - Двенадцать! - Ты глухой или тупой? - Кто я – неважно, но это – двенадцать восьмых, а не шесть. Квадраты посчитай. - Это под вступление! Ты же знаешь, что такое вступление, правда? - …А. - Спорит ещё. - Подожди, ты же хотел проигрыш перед припевом? Он тогда где начинается? - …Блять. Так, всё, я запутался, молчи, буду считать. Азартная перепалка притихла. Иван терпеливо ждал, водя карандашом по наброскам строчек. Бросив в него те свои слова, Тилл продолжил вести себя так же, как до инцидента с фонотекой. Будто решил для себя какой-то внутренний конфликт, не позволявший ему общаться с Иваном. Может быть, так оно и было. Может быть, эта фраза и оказалась выводом, второй частью уравнения, которую он искал в предыдущие недели отшельничества. Сначала Иван думал, что они оба отчаянно стараются не замечать, как эти слова зловещим призраком повисают между ними каждый раз, когда они замолкают. Теперь он уже не был так уверен. Возможно, для Тилла в них не было ничего зловещего. Возможно, он уже выбросил их из головы, как не очень важное дело, выполненное и вычеркнутое из длинного списка. Иван усвоил себе новые правила и поддерживал статус-кво. Он был рад тому, что имеет. Но не возвращаться мысленно к той фразе не мог – примерял её на себя, как страшный диагноз, вертел, как ледяные заготовки для слова «вечность», не надеясь, что диагноз объявят ошибкой, не надеясь, что осколки вдруг сложатся в другое слово. Просто не мог оставить её в покое, перестать трогать, как ранку во рту. Никто не учит вас любить и быть любимыми, сказала ему когда-то Асбе. Имела ли она тоже в виду, что Иван ничего этого не умеет? Что сказала бы она, узнав о его терзаниях? Сочла бы их смехотворными, заинтересовалась бы, дала бы странный, но работающий совет? Нужно было срочно остановиться, вылезти из мысленного водоворота, но оказалось, что уже поздно – лампа, которую он зажигал по ночам, была из того же комплекта, что и старые библиотечные, и за пределами полукруга света воображение легко нарисовало знакомую высокую фигуру в шёлковой накидке с золотистыми символами. Вопрос вырвался у него раньше, чем он успел взвесить, насколько плохой была эта идея: - Ты скучаешь по ней каждый день? Тилл не ответил. Пауза длилась секунду, другую. Из-за стены перестали доноситься любые звуки, и Иван понял, что Тилл отошёл от трубы. Он тихо стукнулся затылком в стену, закрыв глаза в немом отчаянии. Не надо было ничего спрашивать. Не задавай вопросов, в ответ на которые нельзя соврать, не показывай ничего, что нельзя перевести в шутку, и ничего, ничего не жди. Вот три простых правила общения с Тиллом, которые Иван, методом проб и ошибок, наконец-то усвоил за это время. Три. Простых. Правила. Теперь пожинай плоды своей неспособности вовремя заткнуться, несчастный дурак. Как и всегда. Интересно, получится ли ночевать в библиотеке до самого выпуска? - Учти, если ты сейчас сделаешь или скажешь что-нибудь странное – я уйду и больше никогда с тобой не заговорю, – раздался негромкий голос Тилла от двери. Иван изумлённо смотрел на него снизу вверх. Тилл подошёл и остановился рядом. Задумчиво добавил: - Хотя знаешь, что? Лучше вообще молчи и не шевелись. И закрой глаза. Так будет проще. Только отползи от стены немножко. Иван подчинился. Он услышал, как Тилл опускается на пол за его спиной. Почувствовал горячие, слегка подрагивающие пальцы на своей щеке, когда Тилл осторожно обвил его шею рукой. Вторая рука проскользнула у него под локтем и легла на грудь, над сердцем. Потом Тилл легонько потёрся лбом о его макушку, мягко ткнулся носом в затылок и замер. Иван тоже сидел неподвижно, украдкой вдыхая его запах – сухой травы, металла и озона. Чёрной пустоши под падающими звёздами. Тилл держал его очень бережно – чересчур бережно, и от этого не получалось воспринимать объятие адресованным себе. Он никогда не прикасался к Ивану так. Никто не прикасался. Возможно, Иван тут вообще был ни при чём, он оказался просто свидетелем – что так было, что однажды Тилла кто-то держал вот так же бережно, обнимал и согревал. Почему он решил повторить эти жесты именно сейчас, именно сейчас продемонстрировать самое роскошное наследство, какое только может быть у человеческого существа и которым он обладал по праву рождения? Потому что хотел утешить Ивана или потому что нуждался в утешении сам? Так или иначе, внутри медленно, но явственно зарастала какая-то незримая рана. Впервые за долгое время боль отступила, затихла, растворяясь в неловкой нежности прикосновений, в нервном тепле рук, в горьковатом аромате тела. Тилл отстранился. Иван испугался, что всё-таки ухитрился чем-то его разозлить, но тот не ушёл, остался сидеть рядом. Сказал: - Так она делала, когда хотела меня успокоить или утешить. Можешь открыть глаза. Первое, на что упал взгляд – багровый ореол над серебристой полоской ошейника. Его сняли только на время нанесения метки, и теперь он натирал раздражённую кожу вокруг букв на шее Тилла. Защитную плёнку Тилл содрал в первый же день, точнее, в первую же ночь. У Суа тоже была метка на шее. Ей разрешили ходить без ошейника. Иван протянул руку, нащупал защёлку, привычно подцепил её. Тилл, почувствовав прикосновение, недовольно съёжился: - Тебя ни о чём попросить нельзя, да? Я же предупредил… – Он осёкся. Долго смотрел на расстёгнутый ошейник, упавший ему на колени. Потом сдвинулся ближе к Ивану, прижавшись плечом к его плечу. - Прости, – чуть слышно сказал Тилл. – Я иногда херню делаю. Не знаю, на кой чёрт я это ляпнул. Я же так даже не думаю. И никогда не думал – что ты… – Он снова оборвал сам себя, вздохнул почти сердито: – Ладно, неважно, это вообще не моё собачье дело. Не слушай меня, я дурак. Прости. - Не твоё собачье дело – умею ли я любить и быть любимым? – Спокойно уточнил Иван. Вот сейчас он уйдёт. Внутри всё сжалось. Тилл неохотно кивнул. Не ушёл. Оба надолго замолчали. - А ещё ты спросил… – наконец начал Тилл. – Да, я скучаю по ней каждый день. Хоть и мало помню про неё. Про мою маму. Он медленно подтянул колени к груди, положил подбородок на сложенные руки. - Я не называл её так, пока ты мне не сказал, что она – мама. Даже Асбе мне этого не говорила. Кто-то из наших так обращается к своим сегейнам, поэтому я не знал, что это означает на самом деле. Не знал, что это слово для нас, а не для них. Иван был благодарен ему за то, что он назвал Асбе по имени, проигнорировав все новые негласные правила, которые появились в Анакт-Гардене с момента их побега. Последняя представительница вида, бывшая смотрительница библиотеки, вышеупомянутая сотрудница – чего только не придумали менторы, лишь бы избежать этих четырёх букв, малой терции вверх, малой секунды вниз, чистой квинты вниз. «Так ко мне обращаются люди» Он впервые в жизни подумал о том, что это сочетание звуков, во-первых, не было её настоящим именем, а во-вторых, сегейны изначально её так не называли, их язык не предполагал таких возможностей. Это было имя, которое произносили только люди. Существа, которые ей нравились. - Может быть, Асбе и хотела бы сказать тебе, – вполголоса произнёс Иван. – Но она старалась не вмешиваться в такие вещи. - Думаю, она ждала, что ты мне скажешь. – Тилл склонил голову набок, чтобы посмотреть на него. – Ты ведь всегда это делаешь. Даёшь мне слова, которых у меня нет. Это смутило и обескуражило сильнее, чем недавнее объятие, тепло от которого Иван всё ещё продолжал чувствовать, чем неожиданное извинение, отмена смертельного диагноза, талая вода на месте ледяных осколков слова «вечность». - В общем, я хочу сказать, что я тупой, – закончил Тилл. – И если ты не знаешь, что такое любить и быть любимым – я не знаю тем более. А если я не знаю – то откуда мне знать, что ты не знаешь… чёрт, у меня в голове это звучало лучше. – Он посмотрел на Ивана с надеждой: – Ты понял? - Да, – кивнул Иван, сдерживая улыбку. – Думаю, да.