A story of such woe

Проснулся с неожиданно холодной и ясной головой, хотя и провёл ночь, сидя на полу. Впервые за три дня отправился на тренировку, впервые за три дня вымылся и сменил одежду. Унёс все свои блокноты со стихами, включая последний, едва начатый, и сжёг. Навёл порядок. Когда он закончил уборку, комната выглядела такой же безликой, как все помещения в Анакт-Гардене, где не жили люди. Никто не мог бы сказать, чья это комната. Никто не мог бы сказать, что произошло здесь двое с половиной суток назад. Сегодня он был почти рад занятиям. Было приятно хоть с чем-то справляться хорошо. Вечером он сел и составил жалобу на условия содержания. Жалобу рассмотрели неделю спустя. — Что происходит? — С тревогой поинтересовался Тилл, выглянувший на шум. — О, Тилл, — приветливо сказал ему Иван, ожидавший окончания ремонтных работ в коридоре. — Давно не виделись. Представляешь, я наконец понял, почему тебя так хорошо слышно в моей комнате. Ты не поверишь! Какие-то умельцы запихнули трубку в смежную стену и вывели её концы в отверстия. Но скоро всё починят, так что если я тебе мешал — то теперь ты сможешь спокойно заниматься музыкой. Тилл слушал его, постепенно каменея лицом. Он долго молчал, когда Иван договорил, потом отвёл взгляд, медленно кивнул и вернулся к себе в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Не то чтобы Иван так уж серьёзно отнёсся к просьбе Тилла оставить его в покое. Он слышал это регулярно, в разных вариациях, и прекрасно знал цену этим словам. Тилл позволял себе так говорить исключительно потому, что, в свою очередь, прекрасно знал — Иван не оставит его в покое. Если он и пытался — Тилл приходил сам. Как будто ему было необходимо кого-то отталкивать, чтобы сохранять представление о собственном положении в пространстве. В ту ночь, когда Иван сидел у своей постели, положив на неё голову, диалог с воображаемым собеседником завёл его в скверное место. Он вспомнил, как Асбе рассказывала ему о своих наблюдениях. О том, что Тилл, вернувшись с выходных искалеченным, проводит следующие спокойно. Он спорил: Урак получает удовольствие, причиняя кому-то боль, Тилл даже не знает, что делает мне больно. Воображаемый собеседник скептически усмехался. Последний диалог не оставлял возможности для сохранения подобного рода наивности. Они оба знали, как сделать друг другу больно. Пришлось признать — они оба были маятниками, которые сталкивались и разлетались, с каждым разом всё дальше и дальше. Пришлось признать — даже если рядом с Тиллом в первые годы был кто-то любящий, большую часть жизни он тоже зависел от маятника, от капризов мерзавца и садиста. От Урака. Иван не мог остановить этот маятник. Но мог остановить свой. Он смертельно устал от этих сближений и отдалений. По сравнению с этим любые занятия, тесты, экзамены и эксперименты, которые мог предложить Анакт-Гарден, были простой и понятной, почти успокаивающей повседневностью. Контролируемые действия и предсказуемые результаты. Непрерывно улучшающиеся результаты. Его популярность тоже росла. Аудитория распробовала образ, казавшийся им поначалу банальным. Теперь же он уверенно готовился занять место-противовес для предыдущего победителя, золотого ангела музыки, принца Сцены. Месяцы того, что менторы называли социализацией со сверстниками, не прошли даром. Так к холодному сиянию неприступного совершенства добавилась мягкая, потаённая чувственность, и его наконец полюбили. Он не чувствовал себя любимым.

***

— Эй! Они так давно не разговаривали, что Иван сначала не принял окрик на свой счёт. Окрик повторился. Иван остановился и молча посмотрел в сторону Тилла. Тот стоял под деревом, раздражённо сжав кулаки. — Я просил тебя оставить меня в покое, — холодно напомнил Тилл. — Это что, так сложно? Сердце предательски подпрыгнуло в груди, жадно ловя звук его голоса. — Но ты сам со мной заговорил, — обескураженно развёл руками Иван. Тилл слегка склонил голову набок. Зелёные глаза, казалось, светились, как у хищника. Всё его существо предвещало потасовку. — Дай угадаю — сейчас ты скажешь, что понятия не имеешь, где мой карандаш, и вообще не понимаешь, о чём я. — Ты удивишься, — Иван устало взлохматил волосы, — но именно это я и собирался сказать. Первый удар он пропустил. Второй и третий тоже. От четвёртого отмахнулся, сбив кулак в сторону. — Тилл, хватит. Я не брал твой карандаш и не хочу с тобой драться. Мы оба знаем, чем это закончится. Не все проблемы можно решить дракой. Хотел пройти мимо, но Тилл сгрёб его за воротник. Бледное от злости лицо на долю секунды мелькнуло очень близко, а в следующий момент Иван, поскользнувшись на вытертой до блеска траве, упал навзничь. Раздался хруст, левое плечо пронзила острая боль. В первый момент он подумал, что сломал ключицу, и удивился — боль была не такой, как от перелома. Привстал, осторожно ощупал плечо. Оно оказалось горячим и мокрым. А ещё, кажется, из него что-то торчало. Опустил взгляд в траву. — А вот и карандаш нашёлся. Лови. — Иван бросил Тиллу обломок с торчащим грифелем. — Смотри-ка, кажется, ты был прав. Эту проблему удалось решить дракой. Доволен? Не дожидаясь реакции, поднялся на ноги и прошёл мимо, прочь из сада. Не хватало ещё, чтобы менторы обнаружили его в таком виде.

***

Мокрая от крови рубашка противно липла к телу. Очень хотелось просто разрезать её на себе, но тогда уж можно было сразу пойти и сдаться в больничное крыло. Иван неуклюже, в два приёма высвободился, нашёл пальцами торчащий обломок. Попытался выдернуть, но под таким углом было невозможно достаточно крепко схватить скользкое от крови дерево. Посидел немного, подождал, пока вспышка боли схлынет, превратится в ровный фон. Попробовал ещё раз, закинув здоровую руку за голову. Снова неудача. В замешательстве оглядел комнату. У него всё ещё хранились катетерные иглы, пинцет и запас антисептика, но всё это принесло бы мало пользы, пока он был вынужден орудовать вслепую. Попытка достать обломок пинцетом предсказуемо провалилась. Иван устало замер, сжав пинцет в кулаке и чувствуя, как по спине ползут капельки крови. Рана горячо пульсировала. — Мог бы просто сказать, что соскучился, балда… — пробормотал он вслух, вытирая окровавленную руку окровавленной рубашкой. Упомянутый балда не замедлил нарисоваться на пороге с выражением мрачной решимости на лице. — Я помыл руки, — уведомил Тилл, закрывая дверь ногой. — Рад за тебя, — без всякого выражения отозвался Иван. — Можешь идти за стол. Тилл его проигнорировал, подошёл и сел рядом на кровать. Тихо выругался, осмотрев его плечо. — Будет больно, — предупредил он. Как будто мне не больно сейчас, подумал Иван. Еле слышно втянул воздух, когда Тилл подцепил обломок и дёрнул. Почти сразу понял, что ничего не получилось. Тилл нетерпеливо убрал чёлку со лба, смахнул рукавом пот. — Слушай, я ценю жест, — начал Иван, — но у тебя наверняка есть дела поважнее, чем… — Заткнись, — беззлобно оборвал его Тилл. — Я эксперт по этой части. — Не может быть, — сдержанно изумился Иван. — Кто-то пытался проткнуть тебя карандашом? Никогда бы не подумал. Как у них рука поднялась на такое безобидное существо, у этих извергов? У тебя что, есть враги? — А то. Я сам себе враг, — угрюмо откликнулся Тилл, отобрав у него рубашку и стирая с его плеча выступившую кровь. — Я однажды изобрёл гениальный способ держать под рукой хорошо заточенные карандаши, стал втыкать их другим концом в землю. Ну, и напоролся на один. Но потом забыл, почему больше так не делаю, и недавно изобрёл этот способ ещё раз. — Правильно, — сказал Иван, — дураки учатся на своих ошибках, умные — на чужих. — Так, я сейчас сделаю одну… странную вещь, ладно? — Тилл, пропустив шпильку мимо ушей, задумчиво осмотрел рану. Обратился к нему с лёгким оттенком отчаяния в голосе: — Только молчи. Одно слово — и я… — И ты — что? — Иван поднял голову и спокойно посмотрел на него в упор. — Больше никогда не заговоришь со мной? Тилл молча выдержал его взгляд. Потом так же, молча упёрся рукой ему в затылок. Иван почувствовал, как в спектре ощущений вокруг раны появилось влажное тепло и что-то подозрительно похожее на дыхание. Боль, пришедшая следом, отличалась от всех предыдущих попыток вытащить обломок. Она была сильнее, но на этот раз, даже не имея возможности увидеть это своими глазами, Иван был уверен, что кусок карандаша больше не торчит у него из плеча. — Получилось, — выдохнул Тилл, сплёвывая на ладонь окровавленную щепку. — Есть чем прижечь? У тебя вроде был антисептик. — Да, я… — Сиди, я принесу. — Тогда пинцет ещё обратно положи. — У тебя всё это время был пинцет?! Иван разжал кулак. Тилл горестно воздел руки к потолку. — Ненавижу тебя. — Эй, откуда мне было знать, что ты настолько хочешь свой карандаш обратно, чтобы вытаскивать его из меня зубами? — Усмехнулся Иван. — Заметь, ты его всё-таки утащил, — парировал Тилл. — А на дырки от карандаша распространяется правило «чем больше — тем круче»? — Иван потянулся ощупать рану. Тилл шлёпнул его по руке, снова садясь рядом. — Не распространяется. — Эх, значит, я не смогу быть панком, как ты. Поэтому ты не пытался проколоть уши карандашом? — Нет, не поэтому. Просто грифель… блять. — Что? Утомлённый вздох — тепло на коже. Пальцы бесцеремонно раздвигают края раны. — Крошится. Грифель крошится. У тебя в спине остался минимум сантиметр графита в хрен знает каком виде. Тебе всё-таки придётся идти к врачам. — Да, так и сделаю, — легко пообещал Иван. Тилл взглянул на него с подозрением. — Точно? — Точно, — заверил его Иван. — Иван. — Что? — Не пизди. Я спокойно переживу пару часов в комнате наказаний. — Договорились, — покладисто кивнул Иван. Тилл долго смотрел на него, потом издал ещё один утомлённый вздох. Повторил: — Ненавижу тебя. Господи, как же я тебя ненавижу. Тилл возился с ним ещё минут пятнадцать, копошился в ране иголкой и пинцетом, вычищая остатки грифеля и занозы, потом снова останавливал кровь. Иван сидел смирно, понемногу преисполняясь отвращения к себе — за то, что не выпроводил его сразу, за то, что не в силах был перестать шутить, будто ничего не случилось, за то, что ловил каждое прикосновение, как библейский богач в аду — капли воды. — Кажется, всё. — Тилл на секунду устало прижался лбом к его спине, потом встал и, ни слова больше не говоря, отправился восвояси.

***

— Эй! На этот раз окрик совершенно точно был в его адрес. Иван хладнокровно пропустил его мимо ушей. Дождался второго. Обернулся только на третий, глядя на Тилла со сдержанной скорбью. — У меня, — размеренно сообщил он, — есть имя. — Задрав рукав, продемонстрировал метку на запястье. — Но ты можешь обращаться ко мне как к «несправедливо оклеветанному» или «невинной жертве злостного нападения». — Ты не жертва нападения, ты жертва упадения, — поразмыслив, отозвался Тилл. — В детстве, на голову. — Именно, — ещё более скорбно кивнул Иван. — Только надо уточнить, что это было твоё упадение в детстве на голову. Тебя уронили, а я теперь страдаю. Тилл предложил Ивану также стать жертвой избиения, удушения и укушения. Иван согласился. Обменявшись любезностями, они спокойно уселись под деревом (Иван демонстративно тщательно осмотрел пятачок травы, на котором собирался устроиться, потом попросил Тилла проверить ещё раз, потом попросил Тилла сесть на этот пятачок, потом забраковал выбранное место и повторил всю процедуру уже на другом пятачке). — Ты дописал припев? — Поинтересовался Тилл, переставляя каподастр на лад ниже. Иван мысленно воспроизвёл фразу, когда он закончил говорить, пытаясь поймать малейшую дрожь интонации, намёк на неестественность, хоть крошечную трещину в этой непринуждённости. Но нет, Тилл произнёс это так, будто речь вовсе не шла о последних часах перед тем, как они окончательно всё испортили. «Я это выкинул, чтобы этого не было!» Короткий сухой треск. Партитура рвётся на две части, одна, скомканная, тут же летит в речку, другую Иван запихивает в рот. Тилл выбрасывал неудачные идеи из головы в тот момент, когда решал, что они неудачные. Но в тот раз Иван всё-таки заставил его вернуться к черновику, дав наброску слова и мелодию. Это стало достаточным основанием, чтобы Тилл разрешил идее существовать. Правда, тут же открестился от авторства. Теперь это твои ноты, сказал он. Решал ли он парадокс Тесея таким образом? Увидел ли красоту в том, что считал ошибкой, когда Иван добавил свою мелодию? Вряд ли стоило об этом спрашивать, Тилл наверняка давно забыл об этой песне. Иван и сам о ней вспомнил лишь потому, что она на него недавно вывалилась — наткнулся, наводя порядок в старых бумагах, на два измятых листка. Один был завёрнут в другой. На верхнем была набросана аранжировка, простая, один фрагмент на три функции, другой на четыре. Стремительный почерк Тилла, бас и ударные, лёгкий намёк на джаз. Развернув второй, Иван сначала отдёрнул руки, будто наткнувшись на огромное ядовитое насекомое. Горько усмехнулся, узнавая текст. Хотел выбросить. Не смог. Обнаружил себя через пару часов остервенело переписывающим в четвёртый раз речитативную часть, которой не было в оригинале. Докрутил джаз до трип-хопа, записал результат на тренировочной студии, в рамках домашнего задания. Соврал менторам, что случайно всё удалил, спрятал диск в своих вещах. Он действительно больше не собирался ничего писать, но почему-то казалось важным закончить именно эту песню. Сделать её тайным надгробием своим стихам и никому не нужным чувствам. — Ты спишь, что ли? — Тилл ткнул его пальцем в ногу. — Задумался, — безмятежно отозвался Иван. — Нет, я не дописал припев. — А собираешься? Пауза. Тишина замедленного времени в восприятии стрелка, когда тетива спущена, курок нажат, слишком поздно что-то менять, стрела летит, пуля летит, ядерная ракета летит. В этой тишине сверхъестественно точный слух Тилла выцепил расхождение в какую-то смехотворную одну восьмую тона на первой струне. Теперь он, убрав каподастр, сосредоточенно щипал струну, одновременно подкручивая колок и недовольно морщась. — Я больше не пишу стихов. Каподастр снова прижал струны к третьему ладу. Тилл проверил строй, взял пару аккордов, с сомнением кивнул гитаре. Обернулся к Ивану, пытливо всмотрелся ему в лицо. — Ты так шутишь? — Нет, я правда перестал. — Иван неловко усмехнулся. — Будешь теперь сам сочинять себе слова. — Издеваешься? Это будут самые дурацкие песни в мире. — Зато твои. На секунду Ивану показалось, что у Тилла поникли плечи, а зелёный огонёк в глазах померк. Наверное, я это вообразил, сказал он себе. Я просто хотел бы, чтобы его это расстроило, вот и всё. Я хотел бы, чтобы ему это было важно. Хотел бы, чтобы он заметил — если не меня, то моё отсутствие. Но он не заметит. Ему всё равно. — Тилл, смотри! — Иван дёрнул его за рукав, восторженно вглядываясь в речку. — Там золотая рыбка! — Гонишь! Где? — Тилл вытянул шею и завертел головой. — Да вот же, плещется! — Я не вижу! — Эх, всё, уплыла, — с сожалением сообщил Иван, который как раз успел переставить каподастр с третьего лада на второй. — Пойду посмотрю, может, ещё выпрыгнет. А тебе творческих успехов. Помни — сначала музыка, потом слова. Спокойно удалился в другую часть сада, которая не просматривалась с места Тилла. Выждал с полминуты. Насладился громогласными проклятиями. Чрезвычайно довольный собой, бросился наутёк.