Джин

– Нравятся лошади, да? – тихий вопрос и лёгкая полуулыбка Куратора заставляли Джеймса краснеть. Он всегда смущался, когда к нему обращались низким шёпотом. Сощуривали глаза и смотрели так, будто действительно интересно. Не дежурный вопрос старшего к младшему, а настоящее, сокровенное. – Да, – Джеймс погладил по холке ту, которую домывал. Тренировка была хорошей – он вспотел вместе с лошадью. – Мечтаешь побеждать в скачках? – у Куратора был очень красивый смех. Не жестокий, как у дедушки, не понимающего любви к животным, и не обречённый, как у отца, насмотревшегося на то, как дети ломают ноги, а уверенный, мелодичный. Будто Куратор верил в его увлечение. – Мне нравятся сами животные, и, – Джеймс подумал, прежде чем ответить, – конюшня, свобода, то чувство единения с живым существом, – он ещё немного подумал и провёл щёткой по холке лошади, – доверие. – Кх-м, – Куратор слегка нахмурился, – а друзья у тебя есть, Джеймс? – Среди богатых идиотов? – Джеймс повторил дедушку и гордо поднял голову. – Полегче с одноклассниками, – Куратор рассмеялся и поднял руку, но, в последний момент отвернулся. – Среди них есть и стипендиаты. – Папа говорит, что лучше быть вне, – Джеймс пожал плечами, – да и мы же постоянно классы меняем, какие друзья за полтора месяца учёбы? – Со мною вы на три года, – Куратор повернулся и улыбнулся ему, прищурившись. – До победного конца, Джеймс. – Хотите, чтобы я подружился с кем-нибудь? – Джеймс склонил голову на бок. – Пожалуй, что да, – Куратор всё-таки протянул к нему руку и опустил её на плечо. – Хочу. Джеймс задержал дыхание, когда ладонь Куратора коснулась его. Резко стало жарко, и захотелось опустить глаза вниз, но Джеймс же взрослый мальчик. А значит не должен робеть. Он закусил губу и громко выдохнул, маскируя смущение кивком. Просто указание старшего. Нечего так реагировать. Куратор тихо рассмеялся и, попрощавшись, покинул конюшню, а Джеймс остался ухаживать за лошадьми. Ему льстило то, что взрослые доверяют ему и ключи, и лошадок. Знают, что он со всем справится, и можно спокойно сделать всё в одиночестве, никого не задерживать и не выслушивать стенания о том, что кто-то снова кому-то проиграл в скачках. Это было взрослое, скучное. Гораздо интереснее – скакать галопом, учиться взаимодействовать с лошадью и чувствовать с-в-о-б-о-д-у, когда она взмывает в небеса. Да и эту дрожь в теле, возникшую после небольшого диалога с Куратором, надо было сбросить. И Джеймс прекрасно знал, как это делается – побольше физических действий, поменьше мысли, и тело само придёт в норму. Как раз подметёт пол – танцевать с метлой ему нравилось. – Хэй-хэй-хэй, – кто-то постучался в конюшню. Трое ребят со старших курсов. Джеймс их не знал: они не посещали секцию. Он нахмурился и, слегка повысив тон, попытался прогнать их: – Конюшня уже закрыта! – О, – третий закрыл за собой дверь, – мы знаем, детка. – Я вам не детка! – Джеймс слегка сжал древко метлы, выставив её перед собой. – О, – первый, выглядевший как качок, рассмеялся и направился к нему, – юный рыцарь? – Скорее принцесса, – второй фыркнул, и Джеймс попятился. – Что вам надо? – он присел и выставил древко метлы вперёд – основам самообороны его учили. – Подружиться хотим, – третий пожал плечам и, вразвалочку, пошёл к нему. – А то аристократы нашего года с нами дружить не хотят, – он обиженно надул губы, и Джеймс резко понял тех аристократов: парни выглядели как бандиты. Хищные, мощные, непоколебимые. – А я тут при чём? – Джеймс шагнул назад и почувствовал правой ногой барьер. Чёрт. – Твой папаша задолжал моему, – первый держался в центре. Он хищно улыбнулся и коснулся пальцем древка метлы Джеймс, отодвинув его, – и знаешь, – он рассмеялся, когда Джеймс попытался резко ткнуть метлу вперёд, – долг отдают кровью, всё такое. – Рыцарский кодекс, – тот, кто был справа, подставил Джеймсу подножку, когда тот попытался уйти вбок, и резко толкнул, вынуждая упасть. – Всё такое, – а левый присел на корточки, улыбнулся ему и взъерошил Джеймсу волосы, лёгким движением руки перехватывая метлу. – Что вам надо? – прозвучало неубедительно. Руки почему-то затряслись, и единственное оружие у него отобрали, со смешком отбросив в сторону. Лошадь, в чей загон врезалась метла, заржала, и старшекурсники подхватили её смех, окружив Джеймса в кольцо. – Мы же сказали, – тот, кто был слева достал из кармана какой-то шприц. – Будешь послушным мальчикам? Исполнишь наши желания? – Моя кровь? – Джеймс не понял. Голос осип и не слушался, стало жарко, а позорное дрожание с кистей перешло на предплечья – слишком заметно. Надо успокоиться. – Что ты, – первый рассмеялся и подмигнул левому, и Джеймс почувствовал лёгкий укол в плечо. Страх был сильнее боли: кровь взметнулась к голове, и Джеймсу показалось, что он сейчас сгорит. Мир резко сузился и замедлился, а пальцы сами собой разжались. И когда он успел их сжать? – Мы же не в восемнадцатом веке, – лёгкий смех и шёпот в самое ушко, – символы уже не прокатят. – Не многовато мы ему вкололи? – голос раздался будто бы за спиной. Джеймс попытался сосредоточиться на том, что видит, потому что слышать и чувствовать было сложно. Тело будто бы чувствовало всё и ничего: иголочки в плече, пустоту на животе, шершавое дерево лопатками, или это ткань его рубашки? Тёплая кровь в щеках и дрожь, взметнувшая к плечам. Слабость в ногах, невозможность сжать пальцы и странное чувство внизу живота. И невозможность думать: чувства вытесняли слова. Даже чужие. – Сколько ты весишь? – удар по щеке был сильный. Голова отлетела, и Джеймс, кажется, засмеялся. Иголочки резко колыхнули огнём, а позже превратились в пёрышко, скользнувшее по щеке, шее и замершее где-то в районе ключиц, сменившись потоком лавы – кто-то ударил его в живот. – Ну, нам же проще, – равнодушие в голосе заставило Джеймс дрожать. Он ненавидел такой тон. Мать всегда реагировала на его успехи именно так: слегка наклонив голову, не отвлекаясь от своей книги и даже не думая повернуться в его сторону. Это чувство – жгучая ненависть, запечённое потоком лавы, осело внизу живота и заставила встрепенуться. Первый. Первый сжимает его горло и вжимает в пол – Джеймс слышит шорох дерева голыми лопатками и пытается осознать. Он ухмыляется по-тигриному. Скалится и поднимает пальцы, заставляя поднять голову и коснуться затылком пола. Звук ремня, касающегося пола, секундная темнота, за которую камень внизу живота успевают разбить кувалдой и чей-то член перед глазами. – Глотай, – приказ, и его ноги резко разводят в сторону – мышцы сразу заныли натянутыми ангелами, и в губы толкнулась головка члена. Джеймс послушно сглотнул, и они рассмеялись, а следом между ягодиц пролилось что-то холодное, и чьи-то пальцы потянули его подбородок вниз. Он слишком легко открылся – Джеймс пробовал сопротивляться, сжиматься, возражать. Но тело не слушалось – всё покрылось ледяной корочкой, под которой взбивалась лава. От низа живота к почкам, оттуда – ниже, обходя копчик и проникая в бёдра. А затем резко вверх, минуя рёбра, спину, позвоночник – к самому горлу. В рот, где по вкусу – смрадное облако, и снова вниз – между ног, где, по ощущениям – кипящее озеро. Джеймс не мог вырваться. – Даже скучно как-то, – разочарование в голосе разбило ледяную корку, достигло сердца и заставило Джеймса закашляться, попытавшись выплюнуть член и свести ноги. Хватило его на половину движения – жёсткие руки не позволили, зафиксировав его. – Не рыпайся, – движения, как и слова, стали жёстче, – если будешь хорошо себя вести, отдадим твою растраханную дырочку коню, – обещание, прошепченное сладким голосом, выгнуло Джеймса в дугу. – Если он, конечно, захочет, – тот, член которого был у него во рту, толкнулся глубже, проникая в горло. – После трёх-то, – он рассмеялся и тихо прошептал, – выполненных желаний. Холодные пальцы легли на горло Джеймса и разошлись по нему каплями на огненном озере – больше не было защитного щита. Джеймс слышал, но не мог сопротивляться – тело его не слушалось и, кажется, путало боль с наслаждением. Оно не защищалось. Вообще. Это нормально? Так и должно быть? Паника поднималась волнами, но вместо боли, физической боли, несла за собой красную лаву стыда и желание закрыть глаза. – А мальчишка-то потёк, – они снова засмеялись и давление куда-то исчезло. Кажется, член поменялся. – Ещё бы, – ворчание, – столько ему вкололи, – Джеймс вновь попытался сжаться, но мышцы всё ещё не слушались его. – Не волнуйся, – громила потрепал его щеку, – у тебя будет шанс почувствовать меня настоящего, – он рассмеялся, и Джеймс увидел яркую алую вспышку под веками, рефлекторно открыл глаза и почувствовал, что его тошнит – они снимали это. На камеру. Он попытался укусить, сжаться, показать, что ему не нравится, но первый наклонил к ним камеру и показал его вставший, сочащийся член. – Спорим, он кончит без рук? – игривый тон и лёгкий щелчок по головке его члена, заставивший Джеймса выгнуться – лава взметнулась вверх. – Конечно кончит, – раскатистый смех, – мой член и не такое может. Джеймс не чувствовал движений. Он и боли как таковой не чувствовал – только стыд, волнующееся «ничего» и вкус сорванной чести – было горько. Может, если расслабиться, им надоест и они отстанут? – Может, – отвлекаться на их голоса было проще, чем плавать в лаве, – использовать стэк? – Давай, – так обыденно. Будто они каждый день таким занимаются. – Ох, Джин, – резкий удар по бедру, заставивший его вскрикнуть, – ты был плохим мальчиком, – ещё один удар и довольный стон того, кто был в нём – ему понравилось то, как он сжался. А Джеймс пытался успокоить разбушевавшиеся круги – чувствовать ничего, накатывающее волнами на его внутренности, всё-таки лучше, чем резкую, алую боль от ударов. Он снова попытался закрыться, и, в наказание, получил удар по головке члена – Джеймс никогда не чувствовал ничего похожего. Он закричал так громко, как только мог – чужой член во рту мешал, но старшие только рассмеялись. И затем ударили ещё раз. – Ух ты! – смешок и чувство собственной правоты отпечаталось где-то внизу живота ударом стэка. – Да он кончил! – Джеймсу-то, оказывается, понравилось, – в него толкнулись несколько раз и отпустили, оставив валяться на полу. – Промойся, если не хочешь, чтобы живот болел, – ботинок на его животе был унизительным. Джеймс попытался сжаться, но тело всё ещё не слушалось. – А может, всё-таки, покатаем его на жребце? – М-м, – первый легко, как горошинку, поднял его на руки. – Сам покатается, если захочет, – и легко, рассмеявшись, бросил его в загон. – Развлекайся, маленькая любительница лошадей, – ему помахали рукой и прикрыли калитку. Джеймс остался один. Конь не подходил к нему, но смотрел своими чёрными как ночь глазами и периодически жевал сено, будто Джеймс – никто. Это должно было успокаивать, но вместо чувства облегчения от того, что кошмар закончился, лаву накрывала тёмная беззвёздная ночь. Джеймс потерялся. Время превратилась в страх. Точнее, в это покрывало, постепенно накрывающего его: кончики пальцев, голень, колено. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Страх поднимался, заставляя Джеймс дрожать и чувствовать то, что с ним сделали. Каждая клетка тела умоляла сказать ей, что это всё неправда. Что сейчас он очнётся в кровати общежития совершенно чистым. Как горный ручей, а не как лавовое тёмное озеро. Никакого угля. Только белый, прозрачный свет. Но чёрная ночь наступала, заставляя лаву подниматься. Она шипела и извивалась где-то внутри живота, не позволяя шевелиться. Ни кричать, ни стонать. Посвятить каждый миллиметр, каждую мысль, всего себя именно ей. И, в противовес этому, покрывало, сотканное из ночи, тушило, выжигало боль, оставляя после себя только страх. Он поместился в глазах животного, мирно стоящего напротив. Джеймс не мог отвести глаз и думал, что его затопчут. Или ещё что похуже. Пожуют, сочтут за траву, пнут, не найдут. Мысли были громче времени, а когда одеяло достигло горла, Джеймс, сглотнув, понял, что не дышит. А ещё через мгновение уснул. – И чего это ты тут забыл, Джинни? – голос куратора разбудил его мягким шёпотом.