В теле солдата

            Зима 1942го года. Без контекста это время не вызывает никакого сильного эмоционального отклика у людей. Но, всё же, кое-что ужасное тогда произошло...             Обычная квартирка в обычном доме Ленинграда. Окна закрыты какой-то тканью, местами перепачканной то-ли кровью, то-ли краской. Мебели почти нет, вся она давно сломана и разобрана на ткань и на дерево. От былого роскошного паркета, кажется, уже ничего не осталось. Весь он давно выломан и пущен на топливо для буржуйки. Всё дерево в квартире ушло на попытку добыть хоть немного тепла. В углу, на куче какой-то ткани, очевидно заменявшей кровать, сидит маленькая девочка и виноватым взглядом смотрит себе под ноги. По комнате ходит женщина. Взгляд, голос, шаги, – всё её существо пропитано какой-то необычайной яростью. — Я же сказала тебе не есть! — Прошипела женщина, подлетая к девочке и хватая её за волосы. — Где теперь ещё хлеба найду?! — Прости, прости мамочка, — холодные слёзы покатились по некогда румяным, но сейчас таким бледным впалым детским щекам, — я найду ещё, найду! Честно слово, найду! Мать с презрением оттолкнула ребёнка. Девочка упала на холодный пол и быстро поползла обратно на кучу ткани. Там было тёплое место, а мама учила её, что тепло надо беречь пуще зеницы ока.             Женщина подошла к буржуйке и подкинула ещё немного дерева. Повеяло теплом. Девочка, всё так же сидевшая в углу, немного расслабилась. Если мама топит буржуйку – это хороший знак, но видимо не в этот раз... — Дрянь, сказано было не есть! — Огрызнулась женщина, кидая злобный взгляд в сторону дочери и сильнее кутаясь в одежду. Девочка вновь залепетала извинения, едва сдерживая слёзы, но мать и слушать не стала: лишь фыркнула и отвернулась от ребёнка, ложась на кровать.             Нормальное место для сна в квартире было только одно и, кажется, сегодня его занимает мама... Катя не была против этого. Она вообще никогда не сердилась на маму, даже когда та поднимала на неё руку. Пусть Катя и была просто семилетней девочкой, она прекрасно понимала, что происходит. Война. Это слово девочка слышала часто и вскоре отлично уяснила, что это такое. Её папа погиб на войне. Катя не помнила, как он уезжал, но хорошо помнила мамины слёзы и крик, когда они узнали о его смерти. Этот душераздирающий крик настоящего отчаяния невозможно было забыть. Мама закрыла лицо руками, закричала и упала на пол. Катя помнила, что она не вставала примерно три дня. Девочке тогда очень хотелось есть, но она молчала. Лишь грела воду и приносила маме, со слезами уговаривая её выпить хоть глоточек.             Когда женщина взяла себя в руки и наконец встала, проглотив своё горе, она запретила любые разговоры об отце. Катя долго не понимала почему, но если так маме будет лучше, то она готова забыть папу. С тех пор почти все их разговоры прекратились. Женщина могла часами сидеть на одном месте, не топя печку, и смотреть в стенку. Тогда заботу о тепле на себя брала Катя. Она начина пытаться сделать хоть что-нибудь, чтобы буржуйка даровала тепло, тогда мама пообыкновению дёргалась, подскакивала, отбирала у дочери дрова и делала всё сама. Печка была самой ценной в этой квартире. Нельзя было позволить ребёнку как-то испортить её.             Шли дни, недели и месяцы. И мать, и дочь изнывали от голода, но по-разному. Женщина стала более раздражительной, агрессивной; девочка же, наоборот, потеряла всякие силы, подолгу лежала на одном месте: ей было очень тяжело встать, не говоря уже о том, чтобы ходить.             Всё, что Катя помнила о последних днях, – это злой голос мамы. Но каждый раз, когда девочка смотрела в глаза своей матери, она видела лишь животный ужас и отчаянье. Ей было очень жаль маму, ведь так жить – это тяжело...             Катина мама никогда не была женщиной спокойной. Тяжёлое детство, война, а потом и потеря мужа прекрасно сделали своё дело. Всё это расшатало психику настолько, что здраво оценивать ситуацию женщина уже не могла. Единственное, о чём она думала, так это о том, за что на её долю выпало столько страданий. Женщина чувствовала, что не справляется ни морально, ни физически, но надо было как-то вырастить дочь... Родственников у семьи не было, соответственно, и ребёнка матери приходилась растить самой. Первые дни она ещё пыталась что-то делать, пыталась продолжать быть хорошей мамой, но с каждым часом отчаянье, страх и безвыходность положения давили на неё всё больше. Она начинала сдаваться. Образ «хорошей матери» и желание ею быть отошли на второй план, женщине хотелось просто покоя...             Катя так же, как и несколько часов назад, сидела в углу комнаты. Ей хватило смелости поднять голову только тогда, когда со стороны кровати послышалось тихое сопение. — Мама уснула, — подумала девочка и медленно, чтобы не разбудить женщину, поднялась, подошла к буржуйке. Повеяло спасительным теплом. Катя чуть ли не обняла маленькими ручонками печку, пытаясь согреться. На тонких синих от холода покусанных губах появилась блаженная улыбка. Когда каждый день для тебя – ледяной кошмар, минута тепла становится счастьем. Катю клонило в сон. Она не любила спать. Ещё в начале ужасной зимы девочке довелось услышать разговор мамы с одной знакомой, которая сейчас уже была мертва...

***

— Тяжело, Лена, тяжело, — вздохнула мама Кати, вытирая слёзы. — Еды почти не осталось. — Холод страшнее, — тётя Лена сделала два почти невесомых шага в прихожую, — зиму нужно пережить. — Да как тут пережить-то? — Стонала женщина, сдерживая рыдания, — мне ещё ребёнка кормить. Услышав, что говорят о ней, Катя выпрямилась, стала прислушаться, но из комнаты не вышла. Мама много раз наказывала ей при чужих не покидать своего места, иначе злые дяди заберут её. Катя не знала, что за злые дяди, и зачем она им нужна, но если мама говорит, значит так нужно. — Совет мой тебе, дорогая, — тётя Лена видимо ходила по прихожей, потому что Катя ясно слышала скрип паркета. — Мебель вся деревянная, дерево ценное. Как зима ударит, запри дверь, не открывай никому. Мебель на доски разбери, будет хоть чем буржуйку топить. Вам повезло, у вас она есть. — Лена, приходи к нам! — Взмолилась мама Кати. — Как ты будешь зимой-то?! — Я старая женщина, не буду стеснять вас, да еду и тепло зря тратить, — Катя услышала, что тётя Лена смеялась; тогда девочка не поняла этого смеха и посчитала, что тётя из ума выжила, сейчас же воспоминания о старой маминой подруге вызывали в ней боль и скорбь. — У тебя ребёнок, тебе надо Катеньку сберечь. А я уж сама справлюсь как-нибудь. После этого тётя Лена ушла. А через пару дней на санках вывозили её тело. Старушка замёрзла насмерть в своей каморке. Только записку оставила: «Знаю, мне недолго осталось. Холодно и голодно в Ленинграде сейчас, но это моя Родина. Не сдамся я, умру, но не сдамся. И город не сдаться. Не так Ленинград воспитан. Не за тем построен, чтобы нацисты заполучили его. Я, *** Елена Ивановна. Если найдёте записку эту, отнесите в дом напротив, да оставьте у двери 21ой квартиры.» Мама Кати почти сразу нашла это письмо. Всё-таки, наставление «запереть дверь» она не соблюла. В записке оказывается приложение было, только до него ещё добраться пришлось. Бумага оказалась неплохо так заклеена, но всё же открыть вторую записку получилось: «Если нашла ты записку эту, дорогая, то молодец. Прошу тебя, сходи в квартиру мою, там за комодом дыра в стене, в ней хлеб да крупы спрятаны. Возьми, вам с Катенькой еда нужна очень. Если выдастся денёк потеплее, да силы будут у тебя, мебель мою разбери на доски, хоть печку затопить можно будет. Да духом не падайте с Катькой! Выживете, прорвётесь!

С любовью, твоя тётя Лена»

            Через несколько часов после этого, мама принесла хлеб. Его было действительно много по тем меркам: целых четыре кусочка...

***

            Как-то, примерно через неделю после смерти тёти, мама проболталась, что ещё немного такой жизни, и они могут просто не проснуться. Это сильно напугало Катю, она стала бояться спать. Смерть с началом войны стала пугать девочку. Кате приходилось видеть умирающих, трупы; страшно подумать, какой это ужас для семилетней девочки. Она долго не могла понять, что происходит с теми, кто умирает. Для детского взгляда смерть была сродни вечному сну, поэтому Катя старалась бодрствовать всё возможное время. Когда же усталость брала вверх настолько, что не спать уже было невозможно, девочка всё-таки закрывала глаза, но перед тем, как заснуть, обещала себе во что бы то не стало проснуться. Это успокаивало её, даровало надежду на то, что даже во сне она всё ещё владеет собой.             Катя не заметила как повисла на буржуйке, погрузившись в воспоминания. Голова почему-то болела, глаза слипались и сил стоять не было совсем. Девочка до последнего пыталась совладать с собой, но сознание медленно покидало её. — Нельзя спать, нельзя... — Прошептали детские тонкие губы, но глаза неминуемо закрылись. Маленькое тельце беззвучно упало на пол. Кажется, квартира заснула так же, как и её обитатели...             Всё сегодня спало в Ленинграде, всё застыло во сне. От беззвучного города, от домов и улиц его веяло холодом и скорбью. Только снег, такой безразличный у этому горю и безучастный падал, покрывая крыши домов и улицы...

***

— Нельзя нам видеться, ох, нельзя... — девушка быстро-быстро дышала и дрожала, прижимаясь к широкой мужской груди. Мужчина крепло обнимал её за талию. Губы его были сжаты в тонкую линию то-ли от злости, то-ли от отчаяния. Она, словно голубка, трепетала у него на груди, плача горячими слезами. Он знал, нет, он чувствовал, как разрывается её сердце, как оно обливается кровью каждый раз, когда они видятся, но не мог перестать просить её о встречах.             Кажется, вся природа была против их воссоединения. Пусть ночь и скрывала всё облаками и прятала влюблённых в тишине, но преступление, совершённое в темноте, не перестаёт быть преступлением, и лишь вопрос времени, когда на него падёт свет. — Нельзя, нельзя, нельзя, — лепетала девушка, теряя всякую силу стоять на ногах. — Я люблю тебя, Йенс, люблю без памяти, но запретна эта любовь у нас, понимаешь? Забыть нам надо друг друга и поскорее расстаться. Она упёрлась ладонями ему в грудь, заглянула в глаза, промолчала с минуту и разрыдалась. Вдруг дёрнулась, бросилась было бежать, но упала на холодную землю и зажала рот рукой, чтобы заглушить крик. — Предательница, предательница я! — Кричала она. — Нет мне места на Родине теперь! Но... Но разве сердцу прикажешь? Мужчина опустился рядом с ней на колени, снял с себя шинель и заботливо положил ей на плечи. Она вздрогнула, дрожащими руками вернула её обратно. — Не нужно, не могу я! — Умоляла она, передавая ему одежду. — Клеймо на ней, нельзя мне, нельзя! Мужчина не стал настаивать, лишь молча обнял её, пытаясь хоть немного согреть этой ужасной зимой...             Прошло несколько минут. Она перестала биться в его руках, слёзы кончились, девушка затихла. — Сдайся, — неуверенно, с акцентом начал мужчина, — я помогу избежать допроса. Мы уедем. Сейчас же. — Нельзя так, нельзя! — Вновь заплакала девушка. — Я в Ленинграде родилась, меня не так воспитывали! Я имя своё предам, если поступлю так! — Вера, это не предательство... — Последнее слово далось мужчине с большим трудом; оно как будто обжигало ему язык, но произнести его было важно. — Мы уедем. Они ничего от тебя не узнают. Ни-че-го! — Меня матушка, — начала девушка, — Верой не просто так назвала. Сказала она, что я – символ спасения! «Великое будущее ждёт тебя, дочь моя» – так она говорила. — Вера, у нас есть шанс на счастье! — Не унимался мужчина; ему было очень тяжело видеть свою возлюбленную такой, но ещё тяжелее было осознавать то, что он ничего не может для неё сделать... — Нет! Мама говорила: «Ты поймёшь всё, когда время придёт, почувствуешь, зачем на земле этой нужна...». — Воспоминания о матери даровали красным от слёз глазам какую-то невиданную решимость, силу; во взгляде девушки читалась та стальная уверенность, которая есть лишь у единиц. — Я потому и на фронт пошла: сердцем почувствовала, что тут место моё! Тут я пользу принесу стране своей! — Не женское это дело – фронт... — Мужчина вздохнул, осторожно касаясь грубыми пальцами щеки любимой, — Не создана ты для него, Вера. — Я не женщина, — она вдруг встала; вся её хрупкость и нежность в секунду покинули тело, уступив место силе и решимости. — Я солдат. И на фронт пошла, чтоб Родину защитить! Вера резко развернулась, отошла от мужчины. — И убить тебя должна была! — Сталь в голове девушки ни сколько не испугала Йенса, он знал Веру и чуткой, и непоколебимой, за это и любил её; таких, как она, в Германии нет. — Должна была убить. А я полюбила...             Небольшая полянка, где встречались возлюбленные погрузилась в молчание. Недосказанные слова и желания витали в воздухе, и каждый ощущал их всем своим существом. Пошёл снег. Он медленно падал на его и её одежду, но никто не двигался с места. Обоим хотелось насладиться обществом друг друга, пусть даже в тишине. Ещё немного и им придётся вновь расстаться. Они, как обычно, продолжат борьбу поодиночке, мечтая о том, чтобы снова встретится здесь. И оба знали, как пройдёт новая встреча: она разрыдается, кинется ему на грудь; он прижмёт её к себе, заговорит о побеге; она поругает его, а в глубине души затоскует... Не суждено им быть вместе, не суждено.

***

            Катя пребывала в каком-то неясном ей пограничном состоянии между сном и реальностью. Такого раньше не случалось с ней, девочка не знала, как ей реагировать... Весь эпизод встречи возлюбленных она видела от лица Веры. Девочка не могла контролировать чужое тело, но она ясно слышала и видела всё, что делала Вера. Кто она такая Катя не знала, девочка никогда не видела ни эту голубоглазую девушку со светлыми густыми волосами, ни тёмноволосого мужчину в форме злого дяди. Катя не могла определиться, что чувствует по отношению к этой неоднозначной паре, не могла и решить достойны их отношения счастливого финала, или они считаются предательством. — Что было дальше? — Неожиданно даже для самой себя спросила девочка у бескрайней тёмной пустоты, что её окружала.

***

            Война. Катя сразу поняла, что видит войну. Груды тел, быстро сменяющиеся картины перед глазами, крики боли и ужаса, немецкая и русская речь – вся эта какофония звуков и видов рябила у Кати перед глазами и очень пугала девочку. Из всех звуков Катя вдруг смогла выделить голос Веры, вернее, её собственный голос, ведь сейчас Вера – это она сама. Девушка кричала что-то солдатам. Семилетнему ребёнку сложно было разобрать значение всех слов, но знакомый голос немного успокоил. Вера бегала, суетилась, старалась помочь другим солдатам, при этом успевала защищаться сама. Всё это было очень страшно и, наверняка, больно. Но Катя не успела подумать об этом: её мысли затихли под натиском чужих – мыслей Веры. — Пусть Йенса здесь не будет! Пусть Йенса здесь не будет! — Словно молитву, повторяла про себя девушка. Но желание её не сбылось. Среди солдат мелькнула знакомая фигура... Девушка только хотела подумать об этом, но реакция её оказалась быстрее. Один из советских солдат преследовал её возлюбленного, его намерения и планы хорошо выдавали глаза, чуть ли не красные от ярости. Вера не задумалась о последствиях, страх застрял в горле противным комком и вырвался наружу душераздирающим криком, который, кажется, слышали все... — Йенс, сзади! — Голос девушки оборвался так же резко, как и вырвался из груди. Мужчина смог услышать её, успел развернуться и убить того, кто покушался на его жизнь. Советский солдат, перед тем как потерять связь с реальностью, кинул взгляд на Веру. В глазах его плескалась жгучая животная ярость. Губы его противно задвигались, выговаривая одно короткое, но такое страшное для Веры слово: «Предательница». Солдат упал замертво, но девушка всё равно чувствовала на себе его взгляд. Она замерла посреди поля, это грозило ей смертью, но рядом был Йенс. Он прорвался к ней, подхватил на руки и побежал, пытаясь найти безопасное место. За ним гнались и русские, и нацисты; каждый хотел убить предателей. Пока Йенс на бегу соображал, куда же им спрятаться, Вера никак не могла прийти в себя. Лицо её выражало страх, она ощущала тот взгляд, в мыслях звучало только то слово... — Это не солдат на меня так смотрит, — прошептала Вера, прижимая к груди трясущиеся руки, — это Родина моя так на меня смотрит. Родина так назвала меня. И наказанием мне должна стать смерть. Девушка пришла в себя, дёрнула за шинель своего возлюбленного: — Йенс, пожалуйста, оставь меня, беги один! Моя последняя просьба к тебе! Но мужчина только мотнул головой. Он не собирался бросать Веру здесь одну. «Либо вместе, либо никак» – звучало в его голове. — Пожалуйста, Йенс, умоляю! — Горячие слёзы потекли по её щекам... Мужчина остановился, медленно поставил свою возлюбленную на ноги. Их настигли. Он бросился вперёд, закрывая девушку своим телом, но Вера закричала... Отчаянно, что есть мочи, закричала своим солдатам: — Остановитесь, прошу вас! Выслушайте меня! — Крик девушки подействовал: солдаты остановились, но руки их всё ещё сжимали автоматы. Вера вышла вперёд, жестом приказывая Йенсу убрать оружие. — Знаю, мне нет прощения, — вздохнула девушка, — я предательница, но разве сердцу прикажешь?! Да, я люблю его; но не раскрыла нацистам ничего, ни слова им не сказала, ни слова! Солдаты помолчал секунду. Один из них, самый высокий, вышел немного вперёд, окинул Веру строгим взглядом и вдруг сказал: — Раз промолчала, значит наша. Сюда иди, нечего тебе, дуре, с нацистами стоять. Глаза Веры загорелись небывалым счастьем. Родина приняла её обратно! Простила! Девушка кинулась к советским солдатам, в то время тот, что впереди стоял, поднял автомат и выстрелил несколько раз ей в живот. Пули пронзали хрупкое женское тело одна за другой. Было больно, но Вера не кричала. Гораздо ужаснее было снова ощущать на себе тот взгляд и слышать в голове то слово... — Снюхалась с нацистом и на прощение надеялась?! Не прощаем мы предателей и дезертиров! — Крикнул высокий солдат, как только тело девушки упало на снег. Другие поддержал этот крик. А Вера, точно подстреленная голубка лежала на снегу, запачкав его своею кровью... Сознание медленно, но верно покидало её, мысли путались. Она даже не могла вспомнить лицо матери или виды родного города. Нет у неё больше родителей и нет Родины. Ничего нет.             Йенс сделал два резких шага вперёд, но солдаты успели среагировать: они синхронно подняли оружие, а старший закричал: — Стой фриц! Тоже пулю захотел?! — Нет. — Твёрдо сказал Йенс, сжимая руки в кулаки. — Если умирать, то от своей руки. Я иду, Вера! Сейчас же в его руке возник пистолет, так же быстро пуля полетела в висок, и вот уже на некогда белом снегу лежат два тела... Всё как в счастливых сказках, правда? «И умерли в один день...».

***

            Катя не ощущала слёз на своих щеках, но была убеждена в том, что они были. Ей очень жаль Веру, жаль её несостоявшегося счастье, но больше всего девочка злилась на то, что солдаты не дали ей шанса. Катю можно понять: куда уж ребёнку знать о том, что на войне либо ты, либо тебя; что если не наказать виновных, другие почувствуют вседозволенность; что любви не место в сражениях...             Катя уже была готова вновь вернуться в ту пустоту, которую видела некоторое время назад, но вдруг почувствовала невероятную слабость во всём теле. Девочка не видела своих рук и ног, не видела туловища, но чувствовала что силы её покидают. Каждую клеточку невидимого для неё тела будто пронзали иглы, каждый сантиметр кожи кровоточил, руки и ноги ломило. Перед глазами вдруг зарябило, но уже спустя секунду Катя смогла разглядеть квартиру. Квартиру, в которой она жила! Девочка по-прежнему не чувствовала своего тела; не ощущала, как по обыкновению бывало раньше, холод, медленно пробивающийся к детским ножкам сквозь изношенные, потёртые ботинки, когда она вставала на голый пол. Внутри неосязаемого, невидимого тела, Катя почувствовала странную боль. Где-то в области сердца на девочку словно уронили тяжёлые камень, который беззвучно ломал кости и давил на грудную клетку, заставляя задыхаться. Мысли тут же разбежались куда-то, Катя не успела ухватиться ни за одну из них. По щекам полились слёзы, только не холодные как раньше, а горячие, огненные! Они маленькими каплями пламени текли по лицу и обжигали... Кожу? Нет. Пространство! Катя осознала: её нет. Есть только пустота, и она с этой пустотой едина...             Только девочка сосредоточилась на этом осознании, все страдания отпустили её. Ни моральную, ни физическую боль ребёнок больше не испытывал! Катя решилась осмотреться вокруг... Она находилась в квартире, в которой родилась и жила до сих пор. Вот мама спит на кровати, медленно дышит. Всё на том же месте и двери, и окна... Девочка медленно, осторожно развернулась к буржуйке. Она больше не могла испытывать страха, но именно этот уголок квартиры, который она так любила ранее, почему-то сейчас казался ей тёмным и небезопасным... У печки лежала она сама. Там лежала та Катя, которая чуть раньше обнимала буржуйку дрожащими маленькими ручками; та Катя, которая плакала в уголке, когда мама кричала неё; та Катя, которая в семилетнем возрасте поняла, что такое война, лишилась отца и, наконец, собственной жизни.             Девочка не была уверена в том, как именно и от чего она умерла. Она так и стояла, смотря на своё безжизненное холодное тело, которое уже никогда не согреется. Катя, вернее уже не Катя, а нечто пространственое: душа, призрак не могла испытывать эмоций, ей не было больно, не было жалко расставаться с так и не начавшейся жизнью, она просто стояла и смотрела. Сколько прошло времени, сказать было нельзя. В пустоте ведь нет времени, на то она и пустота, верно? В конце концов, девочка отвернулась от трупа и побрела из квартиры. Она проходила сквозь двери и стены, гуляла по умирающему Ленинграду и не могла сделать ничего. Тело её с замёрзшими слезами на щеках так и осталось лежать около буржуйки...