Прекрасное утро

Утро всё ещё изредка возвращает Китти к тому времени, когда, просыпаясь, она уже была готова бежать; и поэтому она нарочно растягивает мгновения полусна, полуяви — медленное пробуждение тела и сознания, заставляет себя сосредоточиться на ощущениях, а не на мыслях. Прикосновение льняных простыней к коже. Спокойная расслабленность всех мышц. Щекотное скольжение волос по щеке. Солнечные блики на ресницах. Тепло, дыхание, движение рядом. Её сгребают в охапку вместе с одеялом и простынями. — Ты такая красивая, — с тем же восторгом, что и впервые, сообщает ей Натаниэль и целует в шею сзади, над выступающей косточкой позвонка. — Мы будем завтракать дома или в городе? Китти моргает и просыпается окончательно. В высокое окно спальни льётся солнечный свет, полупрозрачные белые шторы делают его мягким, не ослепляющим. Одиннадцатый час, должно быть; выходной, Нат не пойдёт в своё министерство. — Я красивая? — ворчит Китти, с трудом развернувшись к Натаниэлю лицом и хмурясь в ответ на его улыбку. — Да я похожа на стеллерову корову. — Из сирен, которых моряки раньше принимали за русалок? Её одновременно ужасно раздражает и ужасно заводит, что Натаниэль будто бы знает всё на свете и подхватывает её мысль с полуслова; стоит ей узнать что-то новое — как оказывается, у Натаниэля уже есть что сказать по поводу. А про морских коров Китти прочитала буквально пару дней назад, просто сейчас вдруг к слову пришлось. — И русалки завлекали их в глубины океана… — он снова целует её в шею, теперь чуть повыше впадинки между ключицами. — Нат, — говорит Китти после ещё нескольких поцелуев, спускающихся всё ниже, отчего у неё появляется щекочущее ощущение где-то глубоко внутри и поджимаются пальцы на ногах. — Если ты собираешься продолжить, а я очень этого хочу, чтобы ты знал, сначала мне надо в туалет. Потому что твой сын, похоже, давит пяткой прямо мне на мочевой пузырь, и мы можем утонуть без всяких русалок. Её забавляет, как Натаниэль смущается — смешно розовеет скулами и кончиками ушей, когда она называет своими именами вещи не для светской беседы. — Это и твой сын вообще-то, Китти!.. — по-утреннему взъерошенный, с сонно-рассеянным тёмным взглядом, он обиженно хлопает длинными ресницами, но объятия разжимает. — В такие моменты это только твой сын, — Китти утешающе чмокает его в кончик носа, сползает с кровати, тяжело вздыхая и придерживая поясницу, и идёт в ванную. Закончив все свои дела и сполоснув руки, она скептически оглядывает в зеркало расплывшуюся талию. До родов ещё два месяца, но Китти кажется себе чудовищно огромной и неповоротливой, совсем как та корова, морская или нет. Натаниэль, похоже, этого не замечает, как не замечает, что морщинок у неё немного больше, чем бывает у двадцатипятилетних молодых женщин, и что спадающие до середины спины волосы у неё совершенно седые, тьфу ты, серебряные, цвета стали или звёздного света — ей предлагали на выбор, когда убеждали не красить. «Ты очень красивая, Китти», — повторяет Натаниэль снова и снова, и это, наверное, одна из причин, почему спустя пять лет в браке она всё же решилась сказать: «Нат, я хочу ребёнка». Натаниэль с первого дня так переживает за неё, что становится порядочно невыносимым, с его докторами, витаминами, советами из умных книжек и «а что если из-за Иного Места твоё здоровье…», но о Китти никто и никогда так не заботился, и ей странно и приятно. Китти в последний раз окидывает взглядом своё отражение, приходит к выводу, что не настолько всё и плохо, возможно, и возвращается в постель, к Натаниэлю, чтобы сказать, что хочет ещё комплиментов, секса, клубники и омлет с грибами — именно в такой последовательности.