Кровь на чёрном снегу

Москва. Август 1939 года. Воздух в кабинете был густым и сладким — от табачного дыма дорогих сигар и тяжёлого аромата воска, которым натирали паркет. Владимир стоял у окна, спиной к двери, будто изучая сумеречное небо над Кремлём. На самом деле он видел лишь смутное отражение — собственное, угрюмое лицо и часть комнаты с массивным столом, заваленным бумагами. Ещё один хищник, думал он, сжимая в кармане кулак. Приполз на поклон, прикрываясь дипломатией. И улыбаться будет, гад, прямо в глаза. Дверь открылась без стука — знак особого статуса гостя. Владимир медленно, с театральной неспешностью, обернулся. Он стоял на пороге — вылощенный, как штык. Безупречный мундир, золото портупеи, волосы уложены с безумной, почти вызывающей аккуратностью. Голубые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по Владимиру, по кабинету, по картинам в позолоченных рамах, и в них мелькнуло что-то, что Владимир прочитал без труда: Варвар. — Товарищ Ульянов, — голос был ровным, бархатным, но с стальным подтоном. — Благодарю за приём. — Господин Риббентроп, — кивнул Владимир, не двигаясь с места. Его собственный голос прозвучал грубо и глухо, как удар кайла о мерзлую землю. — Проходите. Угощайтесь. Он мотнул головой в сторону стола, где стояли икра, водка и фрукты — показное, неестественное изобилие. Фридрих подошёл, движения его были отточенными и экономными. Он не сел, лишь взял со стола яблоко, повертел его в длинных пальцах в белой перчатке. — У вас… своеобразный вкус, — произнёс он наконец, и его взгляд снова упёрся в одну из картин — пейзаж Шишкина, могучие сосны и золотые поля. — Столь монументально. Не хватает лишь медведей. Владимир хмыкнул. Он подошёл ближе, и теперь они стояли друг напротив друга, как два борца на ринге: один — грузный, земной, с тенью усталости в глазах; другой — прямой, как сосна, с лицом, высеченным из мрамора. — Медведи на улице, — парировал Владимир. — А вам, я слышал, милее вырожденное искусство. Кривые линии и бледные лица. Или малевание стен, как у маляров. Глаза Фридриха сузились. Надменная маска на мгновение дрогнула, обнажив стальную щетину злобы. Эта насмешка попала точно в цель. — Искусство должно служить идее, а не копировать убогую действительность, — отрезал он. — Оно должно быть сильным, чистым. — Как ваша сталь? — Владимир усмехнулся, беззвучно. — Которая скоро, возможно, пойдёт к нам по новым железным дорогам? Переговоры начались. Они говорили о границах, о сферах влияния, о тоннах руды и станках. Слова были правильными, почти дружескими, но подтекст витал в воздухе, как яд. Каждое «соглашение» было ударом кинжала в спину кого-то третьего, и оба это прекрасно понимали. В какой-то момент, когда они склонились над картой Европы, их плечи едва коснулись. Иосич почувствовал, как напряглось тело Фридриха, — мгновенная, животная реакция. Он и сам отодвинулся, будто обжёгшись. — Вы не похожи на то, что я ожидал, — внезапно, отведя взгляд к карте, сказал Фридрих. В его голосе прозвучало нечто, кроме ненависти. Любопытство. — А вы — именно такой, — грубо ответил Владимир. — Только ещё более самоуверенный. Фридрих вдруг улыбнулся. Это была не дружелюбная улыбка, а оскал хищника, признающего в другом достойного противника. — Мир делится на сильных и слабых, товарищ Ульянов. На господ и рабов. Всё остальное — иллюзия. — Мир делится на тех, кто выживает, и тех, кто сгнивает, — возразил Владимир. Его взгляд упал на сигару в пепельнице Фридриха, оставшуюся почти нетронутой. Дорогая, но чужая вещь. — Вы ещё не поняли, что такое по-настоящему голодные зимы. А я помню. В его голосе прозвучала неподдельная, старая, как вечная мерзлота, горечь. Фридрих замер, изучая его. Надменность в его глазах на мгновение сменилась странным, почти клиническим интересом. Он видел не лидера страны, а шрамы, грубые черты лица, руки, знавшие физический труд. — Возможно, — тихо сказал он. — Но тот, кто однажды голодал, способен на многое лишь ради того, чтобы больше никогда не чувствовать голод. Это… ценно. Они закончили. Документы были подписаны. Фридрих, поправив перчатку, направился к выходу. На пороге он обернулся. — До встречи на полях сражений, товарищ Ульянов? — произнёс он с лёгкой, язвительной почтительностью. — Или на свалке истории, господин Риббентроп, — парировал Владимир. Дверь закрылась. Владимир остался один в наполненном дымом кабинете. Он подошёл к столу, взял недопитый бокал Фридриха, разглядел на хрустале отпечаток его губ. С силой швырнул бокал в камин. Стекло со звоном разлетелось вдребезги. Он снова подошёл к окну. Где-то там, в ночи, увозили того, с кем он только что заключил сделку с дьяволом. И почему-то в памяти всплыло не политическое содержание разговора, а взгляд тех холодных голубых глаз в тот миг, когда они узнали в нём равную силу. Силу, которую нужно будет сломать. В горле стоял ком — смесь ярости, предчувствия и какого-то странного, запретного возбуждения. Это была не просто ненависть. Это было начало.