Кровь на чёрном снегу

Москва. Март 1943 года. Глубоко под землёй, в бомбоубежище станции метро «Кировская», время текло иначе. Здесь не было ни дня, ни ночи, лишь тусклый свет ламп, да вечный гул вентиляции, смешанный с приглушёнными голосами, плачем детей и скрипкой какого-то старого профессора, пытавшегося играть Бетховена поверх страха. Фридриха разместили в отдельной крошечной каморке — бывшей кладовой для уборочного инвентаря. Это была не тюрьма, но и не свобода. Клетка, пусть и с относительными удобствами. Его существование было государственной тайной, известной лишь узкому кругу лиц. Мир считал его пропавшим без вести, а возможно, и мёртвым. Дверь открылась без стука. В проёме стоял Владимир. На нём было простое гражданское пальто, насквозь пропахшее морозом и махоркой. Он держал в руках свёрток. — Проголодался? — бросил он, протягивая свёрток. Внутри был чёрный хлеб, кусок сала и две варёные картофелины. Фридрих, сидевший на койке с книгой (ему разрешили книги), медленно поднял голову. Он не встал. — Принесёшь мне яд в таком же пакете, когда надоест это шоу? — спросил он с прежней язвительностью, но без прежней силы. — Когда надоест — скажешь, — парировал Владимир, оставляя еду на табуретке. Он оглядел каморку. — Устроился? — Роскошно. Особенно впечатляет вид, — Фридрих мотнул головой в сторону глухой стены. Владимир тяжело вздохнул и сел на единственный стул, скрипнув всеми пружинами. Он выглядел смертельно усталым. Тени под глазами стали глубже, резче проступили морщины. — Я был в Сталинграде на прошлой неделе, — вдруг сказал он, не глядя на Фридриха. — Разбирали завалы. Искали... ну, кого угодно. Нашли женщину с ребёнком. Живых. Зажатых между плитами. Ребёнок плакал, а она ему пела колыбельную. Её ноги были раздроблены. Он замолчал, уставившись в цементный пол. — Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросил Фридрих. — Чтобы я почувствовал вину? Я её и так чувствую. Каждый день. Каждую ночь. — Не для вины, — Владимир поднял на него взгляд. В его глазах горел странный огонь. — А чтобы ты понял. Это — не абстракция. Не «военные потери». Это — раздробленные ноги. И колыбельная. Из-за нас. Из-за тебя и меня. — Я знаю, что такое война! — резко встал Фридрих, его голос дрогнул. — Я видел, как замерзают мои солдаты! Я видел, как они сходят с ума в окопах! Я... — Ты отдавал приказы, — холодно перебил Владимир. — А она пела колыбельную. Они смотрели друг на друга — два полководца, два идеолога, два неудачника, связанные теперь страшной, незримой нитью. — Что ты хочешь от меня, Ульянов? — почти выдохнул Фридрих, снова опускаясь на койку. — Покаяния? Я не раскаюсь. Я верил в то, что делал. Я и сейчас верю, что твой строй — это тупик. Просто... — он провёл рукой по лицу, — ...просто цена оказалась слишком высокой. — Я не жду покаяния, — сказал Владимир. — Я жду, что ты будешь есть этот хлеб. И жить. И помнить ту женщину. Как я помню. Он встал и направился к двери. Рука уже лежала на ручке, когда Фридрих окликнул его. — Ульянов. Тот обернулся. — Тот папирос... в подвале. Ты ведь сам не куришь. У тебя лёгкие... — Фридрих запнулся, не в силах договорить. Владимир улыбнулся. Это была кривая, усталая улыбка. — Нет. Не курю. И он вышел, оставив Фридриха наедине с хлебом, с салом и с гнетущим пониманием, что этот странный, жестокий, непонятный человек спас его не из милосердия. А для чего-то другого. Может быть, для того, чтобы разделить с кем-то эту невыносимую тяжесть — тяжесть памяти о раздробленных ногах и колыбельной в руинах.