Кровь на чёрном снегу

Май 1943 года. Загородная дача. Тёплый весенний воздух врывался в открытое окно, неся запахи мокрой земли и распускающихся почек. Для Фридриха, чьё существование последние годы было сведено к железу, снегу и пороху, эта простая чувственность казалась почти болезненной. Он сидел в кресле, глядя на лесную опушку, и впервые за долгое время не думал о войне. Дверь открылась. Владимир вошёл, неся два стакана и самовар. Он двигался тише обычного, словно боялся спугнуть хрупкое перемирие, установившееся между ними после шахматной партии. — Чай, — коротко объявил он, ставив поднос на стол. — Настоящий. Не тот суррогат, что в столовых варят. Фридрих молча наблюдал, как он разливает напиток. Ритуал был простым, почти домашним, и от этого — ещё более невероятным в их ситуации. — Спасибо, — тихо сказал Фридрих, принимая стакан. Его пальцы коснулись пальцев Владимира на долю секунды. Оба отдернули руки. Они пили молча. Сумерки сгущались, наполняя комнату синеватым светом. — Я ненавидел тебя, — вдруг сказал Владимир, глядя в свой стакан. — Не как политического противника. А лично. Когда пришло известие о нападении... это было похоже на удар ножом в спину от того, кого считал... — он запнулся, подбирая слово. — Равным? — тихо подсказал Фридрих. Владимир кивнул. — Да. Глупо, да? В нашей ситуации говорить о личном. — Нет, — Фридрих отставил стакан. — Как раз наоборот. Всё, что между нами было — пакт, встреча в Москве, та дуэль взглядов под Москвой — всё это было личным. Мы никогда не были просто символами. Не могли ими быть. Он замолчал, собираясь с мыслями. Признание давалось ему тяжело. — Я тоже ненавидел тебя. За твою... уверенность. За твою веру в этих самых «рабов», которых ты якобы освободил. Я видел в тебе угрозу всему, во что верил. Но в тот вечер, в Кремле... — он покачал головой, — ...ты был единственным, кто не боялся со мной спорить. Кто смотрел прямо в глаза. В моём окружении таких не было. Владимир усмехнулся. — Так что же вышло? Два сильных человека, которые не могли поделить мир, и поэтому решили его сжечь? — Мир уже горел, — возразил Фридрих. — Мы лишь подлили масла в огонь. Каждый со своей стороны. Сумерки сгустились до темноты. Владимир не стал зажигать свет. В полумраке их голоса звучали иначе — откровеннее, беззащитнее. — Меня в детстве дразнили, — неожиданно сказал Владимир. Голос его был тихим, без привычной хрипоты. — Из-за моего упрямства. И из-за того, что я всегда шёл до конца. Даже в драке. Мог получить, но не сдавался. Пока не победит или не потеряет сознание. Фридрих слушал, затаив дыхание. Это была первая щель в броне, первое воспоминание, не связанное с идеологией. — А меня... — Фридрих замолчал, подбирая слова. — Мой отец... он был чиновником. Человеком системы. Он считал мои увлечения искусством — блажью. Говорил, что я должен быть жёстче. Холоднее. Я пытался. Очень пытался стать тем, кем он хотел меня видеть. Он горько усмехнулся. — И посмотри, кем я стал. Художник, который решил перерисовать весь мир кровью. Кажется, я превзошёл все его ожидания. В темноте Владимир протянул руку, нащупал пачку папирос на столе, но не закурил, просто покрутил её в пальцах. — Мы оба пытались доказать что-то своим отцам, — произнёс он. — И доказали. Только вот кому это теперь нужно? Они сидели в темноте, два мальчика из далёкого прошлого, заигравшиеся в страшную игру, которую уже не могли остановить. И впервые за много лет они не чувствовали себя одинокими в своём провале. Потому что провал был общим.