Ками-сама

      Камико Сенджу сжимает губы в тонкую полоску, исключительно ради того, чтобы не зевнуть в лица собравшимся.       Она плавно вскидывает руку в такт музыке, сямисэн дребезжит, натягивая нервы не хуже лески. Шаг, медленное скольжение белых таби по отполированному до блеска дереву, выверенный до миллиметра поворот. Взмах и шелковый веер раскрывается с легким, сухим щелчком, скрывая нижнюю половину лица.       Больше всего на свете ей хочется, чтобы весь этот зал просто взлетел на воздух прямо сейчас, в крайнем случае, на следующем такте и чтобы высокородный господин, грузно восседающий рядом с отцом, перестал сверлить ее маслянистым взглядом.       Имя этого, безусловно, важного человека Камико принципиально стерла из памяти в ту же секунду, как услышала. Личная служанка перед приемом битый час жужжала над ухом, расписывая родословную гостя, его политический вес и то, как жизненно необходимо произвести правильное впечатление, ведь от этого зависит…       Кого это вообще волнует?       Очередное высокомерное лицо в бесконечной череде таких же, не имеющее ровным счетом никакого значения.       Плавный наклон головы, изящный взмах рукава кимоно. Глаза послушно и робко опущены.       Да, стереть бы все это к чертям собачьим. Как жаль, что в этой эпохе еще не изобрели пластид и тротил, посему и приходится мириться с суровой нетехнологичной реальностью и мысленно закладывать под деревянные несущие балки воображаемые заряды С4.       Камико снова бросает на гостя кроткий взгляд из-под полуопущенных ресниц и медленно проводит кончиком языка по нёбу.       Перспектива близкого физиологического контакта с этим… экземпляром вызывает у нее отторжение на глубоком, клеточном уровне. Если говорить предельно откровенно, меньше всего в этой жизни ей хочется, чтобы какая-либо часть его анатомии оказалась у нее во рту, да и любые другие отверстия своего организма она бы предпочла держать от него на почтительном расстоянии: одно дело мимикрировать под послушную дочь клана и строить из себя невинность, и совершенно другое – ложиться под нечто подобное во имя высоких политических целей.       Ещё одно плавное движение и складки тяжелого шелка послушно ложатся вокруг ног.       Оказавшись в эпицентре этого затяжного политического фарса, Камико поначалу склонна оценивать свое положение как абсолютно беспросветное дерьмо, но очередной поворот позволяет ей мельком мазнуть взглядом по женщинам из семей куда менее влиятельных и Сенджу притормаживает и вздыхает.       На их лицах застыла обреченность куда более глубокая, а жесткая ткань дешевых кимоно выдает многолетнюю нужду. У них нет ни кланового веса, ни права голоса, ни даже шанса обставить смерть нежеланного мужа как досадный несчастный случай.       Вообще-то, нет. Если мыслить более логично, в этом мире всегда найдутся расклады и подерьмовее.       И в последнее время Камико всё чаще ловит себя на мысли, что самопожертвованием заниматься такое себе дело.       Никто ведь не выпишет ей благодарность, если она всё-таки скомкает свою гордость и покорно засунет член этого достопочтенного господина себе в рот (Камико представляет себе именно этот сценарий, так как...ну чувствует, что именно это он захочет с ней сделать). А может, кстати, и в задницу. Судя по тягучим взглядам, которыми гость периодически ощупывает мелькающих в зале смазливых слуг, анатомические и гендерные рамки его не слишком сдерживают.       Мир от ее жертвы не содрогнется, местные летописцы не зафиксируют этот акт героизма, никто не всплакнет над ее попранной честью, не назовет Камико великомученицей и уж тем более не воздвигнет ей памятник за выдающиеся заслуги перед кланом Сенджу на шелковых простынях.       Конечно же, нет. Историю пишут шиноби и политики, не те, кто качественно решает их проблемы в спальнях. Да и она, если уж быть до конца честной, совершенно не создана для роли мученицы.       Камико, конечно, носит звучный статус химэ, но брать на себя прилагающуюся к нему ответственность (которая ей, к слову, и даром не сдалась) совершенно не планирует.       Ради чего, собственно, стараться? Ладно другие, но даже родной отец достопочтенный Буцума Сенджу точно не снизойдет до скупого «спасибо». Да и с чего бы ему это делать?       Для главы клана, как и для большинства мужчин в этом зале, послушно раздвинуть ноги перед тем, на кого укажут не героическая жертва во благо семьи, а само собой разумеющееся действо.       Так что, она надеется, что, быть может, Тобирама однажды её и простит. Когда-нибудь, если сильно постарается и не станет скрипеть зубами от её вопиющей безответственности. Быть может, Хаширама всё-таки доживет до статуса главы клана и со свойственной ему наивной щедростью позволит своей «несчастной» сестренке прожить эту жизнь ровно так, как ей того хочется.       Всё это звучит как отличный, просто великолепный план на будущее. Но есть один нюанс: прямо сейчас во главе клана стоит отнюдь не Хаширама и до этого светлого будущего, в котором можно не притворяться мебелью, ещё нужно как-то умудриться дожить.

×××

      Камико Сенджу, если уж на то пошло, всегда хотела попробовать свои силы в хип-хопе. Ну или в брейк-дансе.       Хотя, на самом деле, манить эти направления её начали конкретно в эту самую секунду.       Какая жалость, что местное общество к такому радикальному культурному обмену абсолютно не готово и если Камико сейчас крутанет фриз прямо посреди зала, божьему одуванчику Буцуме, скорее всего, понадобится не политический союзник, а хороший ирьенин с дефибриллятором (жаль, что и дефибрилляторов тоже сюда не завезли)       Но все же, второй вариант, господа. Безоговорочно второй.       Если клану Сенджу так жизненно необходимы союзы, пусть достопочтенный Буцума сам спит с этим… ну, с этим… Да к черту! Камико даже мысленно мараться об эту формулировку не собирается. У них тут, в конце концов, суровый патриархат – вот пусть патриархи и отдуваются и, по возможности, своими собственными тылами.       Девушка окончательно сбрасывает настройки благопристойности и выдает резкое движение. В сочетании с волочащимся по полу тяжелым парадным шелком, сложной прической и зажатым в руке веером это смотрится настолько нелепо, что у любого уважающего себя эстета этой эпохи немедленно началось бы обширное кровоизлияние в мозг.       – Я слышу зов Перуна! – торжественно, с легким налетом безумия в голосе выдает Камико и делает резкий, глубокий выпад вперед.       Шелковый веер, не рассчитанный на столь агрессивные движения, со свистом рассекает воздух.       Стоит отметить, что в мире, где поклоняются стихиям, духам предков, обращаться к "Перуну", который вообще из религии народа, которого здесь не существует как-то странно.       Зрители, до этого балансировавшие на грани вежливого недоумения сейчас уже даже не пытаются скрыть свои эмоции.       Несчастный музыкант дергает не ту струну, и сямисэн издает предсмертный, отчаянный бряк, после чего в зале повисает тишина.       Гость напоминает сейчас выброшенного на берег карпа и челюсть слегка отвисает, а маслянистые глазки стекленеют, но Камико не смотрит на них, ибо куда интереснее наблюдать за отцом.       Достопочтенный Буцума Сенджу в этот момент представляет собой интересное зрелище: его лицо из просто сурового гранита превращается в посмертную маску. На правом виске вздувается и начинает бешено пульсировать толстая сизая вена. Ки шарашит так плотно, что температура в помещении, кажется, падает на пару градусов. Буцума прямо сейчас, в режиме реального времени, осознает, что его ценный политический актив только что самоликвидировался самым унизительным и непредсказуемым образом.       Камико хмыкает, удерживая нелепый выпад.        Если уж лететь в пропасть клановой опалы и ломать все стратегические планы отца, то делать это нужно с огоньком.       Возможно, самое время переходить к нижнему брейку.

×××

      Хаширама, сидящий чуть поодаль, хлопает глазами с интенсивностью, от которой по залу должен был бы пойти сквозняк.       Так это и был гениальный план сестры? Серьезно?       Камико скашивает на него взгляд и едва заметно дергает уголком губ. До брата, кажется, начинает доходить вся суть происходящего абсурда. Будущий великий лидер Сенджу (если Буцума не прибьет их обоих прямо сейчас) прижимает ладонь ко рту и прилагает поистине титанические усилия, чтобы тупо не хрюкнуть от смеха прямо под удушающим Ки их батюшки. Его плечи уже предательски трясутся.       Что ж. Если уж устраивать конец света локального масштаба, то хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как Хаширама давится истерикой. Камико решает, что ради этого определенно стоило пожертвовать репутацией.       Да, как же хорошо, что Тобирамы здесь нет.       Младший братец с его врожденной чувствительностью к любой безответственности и железобетонным прагматизмом такого перфоманса бы не пережил, а если бы и пережил, то потом выедал бы ей мозг чайной ложечкой до скончания её жизни. Тобирама бы мгновенно просчитал урон для клана и, чего доброго, сам бы открутил ей голову прямо здесь.       А вот Хаширама… Хаширама вдруг решает, что происходящее отличный повод для командной работы и полным неподдельного трагизма звуком он всплескивает руками так размашисто, что едва не сносит сидящих рядом старейшин.       – О, Ками! – возвещает он на весь зал с надрывом, которому позавидовали бы лучшие актеры.       К кому именно он в этот момент обращается, к вездесущим богам или непосредственно к бьющейся в конвульсиях сестре, так и остается загадкой.       – Кажется, её состояние стало ещё хуже! – скорбно добивает Хаширама, сокрушенно качая головой и глядя на Камико.       Девушка замирает в выпаде с занесенным веером, чувствуя, как где-то под ребрами расцветает теплая, искренняя сестринская гордость. Надо же, а будущий глава клана, оказывается, схватывает на лету.       Какая блестящая, своевременная импровизация. Какая огромная накладка для багровеющего Буцумы: тяжелый, прогрессирующий и, увы, неподконтрольный медицине недуг. Болезная девочка, что с нее взять.       Остается только пустить изо рта легкую пену для пущей достоверности, но Камико решает, что пачкать дорогой шелк это уже перебор и достаточно будет просто закатить глаза ну и пустить по телу дрожь. Суетливые служанки, бросившиеся спасать остатки репутации клана и уводить «несчастную, больную химэ» с глаз высокородного гостя, разлетаются от её конвульсивных взмахов, как кегли. Камико, разумеется, старается не бить сильно, но локти выставляет щедро и с явным удовольствием. Имитация тяжелого припадка требует полной самоотдачи.       А вот Буцума всё ещё безмолвствует и это начинает вызывать у Камико интерес. С начала её сольного перформанса прошло чуть больше минуты, что для шиноби уровня главы клана Сенджу что-то немыслимое, а глава Сенджу Ичизоку всё ещё сидит каменным изваянием, пока любимая дочурка, картинно дергая плечом в очередном псевдо-спазме и отпихивая самую настырную служанку, оценивает родителя из-под полуопущенных век.       Неужели безжалостный Буцума-сан стареет? Теряет хватку и сдаёт позиции?       Сквозь завесу растрепавшихся волос и весьма убедительных конвульсий Камико успевает зафиксировать прелестнейшую мизансцену: ее несостоявшийся жених, брезгливо отодвинувшись подальше от места выступления девушки, торопливо и крайне ядовито шипит что-то в ухо её отцу. Судя по его кислой мине, дерганой жестикуляции и красным пятнам, пошедшим по шее, высокородный спонсор прямо сейчас оформляет возврат бракованного товара.       А Буцума слушает.       Лицо у главы клана Сенджу остается всё таким же непроницаемо-каменным. Кулаки родителя, чинно покоящиеся на бедрах, сжимаются с такой убийственной силой, что плотная ткань хакама грозит затрещать по швам. Костяшки его пальцев белеют до состояния полированной кости, а ки уплотняется настолько, что им можно нарезать фруктовый десерт, на который у Камико слюнки текут с самого утра.       Папенька сейчас явно решает сложную морально-этическую дилемму: кого именно стоит убить первым – сорвавшегося с крючка политического союзника, чтобы не плодил слухи, или всё-таки собственную дефектную дочь.       Камико хмыкает, оценивая масштаб произведенных разрушений, и выдает ещё один, контрольный взмах ногой в сторону отшатнувшихся служанок.       Сгорел сарай – гори и хата.       Хаширама, окончательно вжившись в роль, тоже подается к отцу. Он торопливо и горячо шепчет Буцуме на ухо, сокрушенно качая головой. Сквозь свои конвульсии и возню со служанками Камико выхватывает из его сбивчивой речи пугающие обрывки слов. Кажется, заботливый братец прямо сейчас диагностирует ей прогрессирующее безумие, осложненное одержимостью злыми духами.       Жених, обладающий, судя по всему, отличным слухом, замирает. В его глазах явственно читается, как инстинкт самосохранения с размаху бьет по политическим амбициям.       Повисает короткая пауза, за время которой аристократ, видимо, живо представляет, как эта буйнопомешанная химэ отрывает ему в брачной постели что-нибудь жизненно важное, а затем он снова открывает рот. Теперь его торопливый шепот звучит не просто недовольно и Камико готова поставить все свое состояние (по сути, состоящее только из чести и достоинства): прямо сейчас этот высокородный господин требует немедленного аннулирования всех договоренностей.       Буцума-сан, наконец, выходит из состояния глубокой комы.       Камико, не прекращая художественно сучить ногами и отмахиваться от назойливых служанок с удовлетворением фиксирует, что любимый папочка начинает подавать первые признаки жизни. Для полной картины не хватает только хриплого вдоха, с которым пациенты обычно возвращаются с того света после удачной реанимации, но суровые шиноби, разумеется, до таких банальных физиологических реакций не опускаются. Буцума лишь моргает. Возвращается, так сказать, в суровую реальность, где у него больше нет ни выгодного альянса, ни, судя по всему, вменяемой дочери.       – Уведите химэ, – бесцветно роняет глава клана. Он даже не удостаивает взглядом эпицентр шелкового хаоса, который Камико так старательно генерирует на татами. – В восточное крыло. Немедленно. Изолировать до прибытия лекарей.       Этого приказа служанки ждут как манны небесной. Они наваливаются на Камико с рвением и девушка понимает: это её реплика для ухода со сцены. Затягивать перформанс после прямого приказа главы клана значит переиграть и нарваться уже на вполне реальные физические санкции, если можно так сказать.       Поэтому она решает, что время для финала: резкий спазм, картинно закинутая назад голова, короткое, сдавленное подвывание и Камико послушно обмякает на руках у перепуганных женщин. Переход от буйной стадии к обмороку всегда смотрится выигрышно и достоверно.       Пока её, безвольно обвисшую и для пущего эффекта приоткрывшую рот, спешно волокут к выходу подальше от высоких гостей, Сенджу позволяет себе расслабить мышцы.       Где-то за спиной звучит глухой голос отца, Буцума с грацией асфальтоукладчика пытается спасти лицо клана перед брезгливо отстранившимся лордом. Хаширама на фоне что-то сокрушенно поддакивает про плохую карму и слабый женский инь-ян. Камико гордится и усмехается, пока её голова покачивается в такт семенящим шагам служанок.       Конечно, последствия будут грандиозными. Тобирама по возвращении наверняка попытается сделать с ней что-то, что ей не понравится, а Буцума посадит под такой домашний арест, что даже тараканы в её комнату будут ходить по пропускам.       Но это всё проблемы завтрашней Камико.