Саботаж

— Вилка, — голос Кристины был низким, почти интимным шепотом, но от этого становился только ядовитее. Он звучал, как хруст кости, которую медленно ломают. — Ты, наверное, решила, что это цирк, а я тут твой личный клоун? Я тебе третий раз повторяю, третий, Виолетта: не НА угол, а В угол! Неужели твои мозги, такие красивые и пустые, не в состоянии усвоить пространственную логику? Это, блять, мизансцена, а не танцы для тех, кто продает себя в инстаграм! Тебе платят, чтобы ты играла, а не стояла, как декор для фотосессии! Кристина сделала паузу, ее глаза скользнули по лицу Виолетты. Она чувствовала, как Вилка сжимается, и это приносило ей мимолетное, но острое наслаждение. — Если ты не чувствуешь пространство, если ты не понимаешь, где твое место на этой сценической схеме, нахрена ты вообще на сцене стоишь?! Ты что, метишь территорию, как бездомный кот, который не уверен в завтрашнем дне и просто хочет пометить кресло режиссера?! Твоя поза — это памятник твоей нерешительности. Ты бесхребетное дерьмо, которое ждет, что я ее спасу, но я тебе не мать Тереза, я — режиссер! Или начни играть, или иди на завод! Нам тут нужны люди, а не муляжи! Виолетта вздрогнула. В её глазах уже мерцало не просто раздражение, а почти физическая тошнотаот этого ежедневного словесного истязания. Она сделала глубокий театральный вдох, чтобы набраться сил для ответа. — Я учила, Крис! Я клянусь, я учила! — Виолетта отчаянно вскинула голову, её голос дрогнул, но не сломался. — Просто я запуталась в твоих ремарках, ты слишком быстро... ты наваливаешь слишком много всего! Ты хочешь, чтобы я была сразу и твоим видением, и своим телом, и чужим голосом! Я не машина, Кристина! Я не могу быть идеальной, если ты сама не знаешь, чего хочешь! Ты просто изводишь меня, потому что тебе скучно и тебе не с кем больше сражаться! Тебе нужен противник, а не актриса! — Быстро?! — Кристина сделала второй шаг. Медленно, хищно, ступая по деревянному полу. Стук её лаковых каблуков пронзил тишину, как выстрел в тире, где она — единственный стрелок. Кристина остановилась в полуметре от Виолетты. — Я тебе текст дала неделю назад, Виолетта! Неделю! Твоя задача — это стать этой женщиной, стать ее болью! Ты не читаешь, не слушаешь, не понимаешь, не чувствуешь — ты просто стоишь. Ты бревно, Вилка! И ты даже не дорогое бревно! Ты — гнилое! Даже утопленница Офелия в предсмертной агонии не выглядела таким бревном, как ты на пике нашей драмы! Тебе не хватает дерзости даже для того, чтобы красиво умереть на сцене! Иди убейся о кулисы, это будет единственная достойная мизансцена, которую ты тут создала! Виолетта сжала кулаки. Она медленно, почти с наслаждением, парировала, глядя Кристине в глаза. — Ты права. Я бревно. Но ты у нас режиссер-дровосек. Наверное, тебе нравится меня пилить, Крис. Может, тебе стоит поискать другого козла отпущения? Или просто признать, что ты ревнуешь к моей жизни за пределами этой пыли? Я хотя бы не живу только этой сценой! Кристина издала звук, похожий на скрежет металла. Но в один миг ее жесткое лицо начало расплываться в широкой, совершенно неискренней улыбке, обращенной в сторону двери. Она решила закончить этот баттл пафосным переключением внимания. — Я уже чувствую эту тягучую, прокуренную ауру, которая ползет от двери. Видимо, к нам идет наша самая громкая звезда. Кирюха, наконец-то! Я тебе расскажу, как... Дверь в зал ударилась о стену с такой силой, которая могла бы снести декорации. — Блять, вот вы суки, вас слышно с третьего этажа! Мы можете свои хлеборезки немного призакрыть?! Это, блять, театр, а не базар! — Громогласный, немного прокуренный, но всегда жизнерадостный голос Киры буквально врезался в полупустой театральный зал, перебивая пафосный монолог Кристины на полуслове, лишая ее последнего слова. Кристина дернулась, словно ее ударили током, и вновь резко обернулась. Ее лицо снова исказилось в гримасе бешенства. — А мы тут как раз с Виолеттой... ну, ты знаешь. Творческий процесс. Мы тут немножко, так сказать, шлифовали алмаз ее актерского мастерства, — Кристина сделала многозначительную паузу, косясь на Виолетту с обещанием дальнейшей мести. Виолетта вновь мгновенно парировала, не сходя с образа обиженной примадонны: — Ой, да, Кир, зайди, пожалуйста, помоги нам. А то я уже начинаю верить, что она меня на эту роль взяла только потому, что я ниже ростом и не так сильно отвлекаю внимание от её королевской режиссерской ауры. Кира, эффектно поправляя волосы, двинулась к сцене, при этом лениво кивнув на хрупкую девушку, которая стояла чуть позади, сжавшись, словно маленький, серый комочек. — Так, ладно. Не начинайте. Вы две женитесь в итоге, я знаю. Каждая ваша репетиция — это как прелюдия, — Кира остановилась, осматривая обеих. — Смотри, кого я тебе привела. Это Лиза. Она новенькая, талантливая, ну, и главное — пить умеет, что для нашего кружка куда важнее умения играть... — Я не пью… — послышался тихий, почти смущенный голос. Лиза потерла плечо и выглядела на фоне этой троицы, как заблудившийся в хищном прайде котенок. Кира повернулась к ней и хлопнула ее по плечу так, что Лиза чуть не подпрыгнула. — Ниче! Научим! Это у нас просто дополнительный, самый важный курс повышения квалификации. Кристина, тем временем, уже забыла о Виолетте. Она медленно, с холодным расчетом сверлила Лизу взглядом. Это был тот самый взгляд, которым она оценивала некачественный, слишком тусклый реквизит. Она сделала еще один очень медленный шаг в сторону Лизы, обходя Виолетту. — Так, стоп, Кирюха. — Кристина скрестила руки на груди, движение было отточено, как у генерала на параде. — Что значит «новенькая»? Ты что, опять притащила сюда кого-то «с улицы»? У нас вообще-то... Творческий отбор. А не сбор макулатуры, Кир. Кристина остановилась прямо перед Лизой. Лиза была ей по плечо. Кристина заставила себя наклониться, чтобы заглянуть ей в глаза, словно ища дефекты на товаре. — И если она... Не пьёт, то какие у неё вообще шансы в этом жестоком мире драматического искусства? Она выглядит... слишком... бледно. Актриса должна быть с характером. Должна быть породистой. Или хотя бы... громкой... Кира, услышав слово "громкой", вдруг расхохоталась, прикрывая рот ладонью. — Громкой?! Крис, ты о чем? Тут, блять, все орут, как резаные, каждый день, до потери голоса! Иногда хочется, чтобы хоть кто-то тут был тихим, чтобы хоть немного тишины было! Кристина, покраснев от ярости, хотела было ответить, но прокашлялась и снова повернулась к Лизе. Глаза ее загорелись еще сильнее. — Ты вообще играть-то умеешь, милая? Или ты просто тут для массовки, чтобы мы тебя с Кирой на заднем фоне задрапировали бархатом? Ты хоть знаешь, что такое "мизансцена"? Ты вообще что-то в жизни, кроме как молчать и сжиматься, умеешь? Лиза, которая казалась вот-вот расплачется от этого словесного напора, вдруг выпрямилась. Она сделала это так медленно и естественно, что ее маленький рост перестал иметь значение, а ее робкий взгляд стал стальным. — Я… Я знаю, что такое сцена. Я не бледна, — Ее тихий голос прозвучал удивительно чисто и неожиданно твёрдо, без намека на страх. — И я знаю, что «породистый» актёр — это не тот, кто громко пьёт, а тот, кто понимает, что он делает. И где он стоит. И я стою там, где должна. В отличие от многих, кто просто имитирует полет. Виолетта мгновенно издала горловое, сдавленное «Ох!», прикрывая рот ладонью. Это был не вздох удивления, а глубокий вдох свободы. Кира же просто откинула голову назад и рассмеялась так громко, что эхо заполнило весь зал. — О, Кирюха! Я тебя сейчас, блять, придушу! Ты слышишь, что она несёт?! — Кристина сделала шаг в сторону Киры, в голосе её снова появился тот глухой хрип, но теперь это было бешенство от внезапного, публичного унижения. Кристина развернулась к Лизе, ее глаза сузились. В них уже не было пренебрежения, только опасный, просчитывающий, как шахматный ход, холод. — Хорошо. "Знающая". Значит, ты знаешь. Ты понимаешь. Ты такая, блять, взрослая и честная. А теперь скажи мне, Лиза, — Кристина остановилась у нее за спиной, говоря прямо в затылок. — Вот ты стоишь тут, маленькая, хрупкая. А я — режиссер. Я могу тебя сейчас уничтожить одним словом. Могу стереть тебя из памяти этого места, как пыль со старого кресла. Ты чувствуешь эту власть?Ты знаешь, что ты сейчас не в библиотеке, где твоя тишина — это достоинство. Ты на моей сцене. На сцене, где правда — это то, что я говорю. Ты понимаешь, что ты просто муха, залетевшая в паутину? Лиза стояла прямо. Она не повернулась. Она медленно, очень медленно, подняла подбородок. — Я чувствую твою злость, Кристина. — Голос Лизы был тихий, но он долетал до каждого угла. — И твою усталость. А власть... власть у того, кого слушают. А тебя, Кристина, давно уже никто не слушает. Тебя боятся. Кристина рассмеялась. — Ты считаешь себя готовой к этой сцене? К этой роли? Или, может, ты сразу замахнёшься на главную? Сможешь сделать лучше, чем я? Кристина сделала шаг в сторону, наконец указывая пальцем на середину сцены. — Давай. Я даю тебе... пять минут. Пять минут. Удиви меня. Или убирайся. Если ты не сможешь показать что-то ахуенное, я тебя не просто выгоню. Я заставлю Киру публично отказаться от тебя. И ты будешь плакать в углу, как тот бездомный кот. Лиза медленно вышла вперед. Она была маленькая, но сейчас в ней было больше веса, чем во всей пафосной фигуре Кристины. Она открыла рот, чтобы начать, и зал замер... Дверь в зрительный зал распахнулась с грохотом, который показался неслучайным — словно кто-то решил максимально саботировать напряжённый момент. В проеме возникла целая толпа, ввалившаяся в зал, как лавина, несущая с собой запах дешевого пива и табака. Впереди, буквально влетев в проем, спотыкаясь и ржа, влетели два неразлучных парня — Глеб и Егор. Глеб тут же врезался в кресло, стоявшее с краю, заставив его с грохотом упасть и отскочить. — Блять, Крис! Мы думали, ты уже тут кого-то убила, судя по орам! — выпалил Глеб, задыхаясь и потирая лоб. Егор доставал пачку чипсов, демонстративно игнорируя театральный пафос. Он издал громкий, хрустящий звук, открывая упаковку. Сразу за ними, бурно обсуждая что-то, влетели Юля и Настя. — Насть, ну я тебе говорю, он написал! А я ему... Ой, всем привет! — Юля прервала свой рассказ, увидев толпу и сцену. Настя, не отрываясь от телефона, просто плюхнулась на место в первом ряду, показывая всем видом, как ей плевать на сцену и на режиссера. Рони, самая эффектная, тут же засекла Виолетту, которая сидела в первом ряду, и, проигнорировав Кристину, направилась к ней с хищной грацией. — Вилка! Наконец-то! Я слышала, ты опять страдаешь? Иди сюда, моя мученица, я тебе место держу! Секция "страдающие от Кристины, которые скоро сбегут со мной в бар". — Рони положила руку на спинку кресла Виолетты, наклонившись так близко, что Виолетта невольно улыбнулась. Замыкала всю эту процессию Мишель. Она была в идеальном кэжуале, с широкой, обезоруживающей улыбкой. Мишель была единственной, кто сразу заметил Лизу, стоящую на сцене, как под прицелом. — Ого! А это кто такая миленькая? Новая жертва? Кира, ты как всегда, приносишь лучшее мясо на бойню, — Мишель небрежно махнула рукой в сторону Лизы, проходя мимо Киры. — Привет, красавица. Я Мишель. Я сразу спрошу: хочешь убежать со мной в бар? Кастинг может подождать... Кристина, которая минуту назад была сосредоточенным диктатором, теперь просто шипела от ярости, потому что потеряла контроль над ситуацией и пространством. Ее аура власти рухнула. — Вы! Все! Вам разве опять не сказали, что репетиция начала ь?! — Кристина орала уже не хрипом, а чистым, высоким регистром бешенства. — Вы опоздали на сорок минут, свиньи! А ну все сели, заткнулись и уставились! У нас тут, вообще-то, просмотр! Или вы думаете, что ваш талант настолько велик, что вы можете прерывать меня, как какая-то дешевая реклама?! Кристина сделала глубокий, угрожающий вдох, прежде чем выдать финальный приговор. — Я вас всех выгоню нахуй, вы поняли?! Глеб, который только что с грохотом упал в кресло, внезапно почувствовал прилив необдуманной храбрости, возможно, от адреналина или от усталости. Он громко, через всю длину зала, выкрикнул: — Ха! Хуй там плавал, Крис! Ты не можешь нас всех выгнать, мы же, блять, в одном классе, у нас совместные проекты, ты на нас завязана! Ты от нас не избавишься, мы твоя карма! Последнее слово, "карма", прозвучало немного сдавленно. И не зря. Кристина медленно повернула голову в сторону Глеба. Это было движение не человека, а статуи, которая ожила, чтобы убить. В зале повисла тишина. Глаза Кристины, подведенные четкой линией, сузились в две ледяные щели. Она не повысила голоса. Она просто смотрела. Глеб, который минуту назад был смелым бунтарем, мгновенно сжался. Его шутливая, дерзкая улыбка сползла с лица, словно маска. Он почувствовал эту физическую, плотную волну презрения и ярости, направленную прямо в него. Его глаза расширились. Он хотел что-то сказать, может быть, извиниться или отшутиться, но слово застряло у него в горле, превратившись в сухой, жалкий кашель. Он медленно, мучительно медленно, опустил голову, вжимаясь в спинку кресла. Егор, сидевший рядом, тихонько толкнул Глеба локтем и прошипел: « «Дебил, блять, молчи!» Кристина выждала еще пять секунд, наслаждаясь его полным, унизительным поражением, прежде чем снова заговорить, ее голос был низким, как погребальный колокол. — Посмотрим. — Она произнесла это так, словно уже подписала приговор. — Посмотрим, Глеб, от кого и как быстро я смогу избавиться. Потребовалось еще пятнадцать долгих секунд, чтобы толпа, наконец, осела. Егор с шумом поудобнее уселся в кресло, но Кристина восстановила минимальный контроль. — Егор. — Ее голос снова стал низким, опасным. — Ты что, тут жрешь? Это театр, а не столовая для бездомных. Если тебе так хочется жрать, иди и нажрись где-нибудь в углу, чтобы я тебя не видела. Или выброси, пока я не заставила тебя съесть эту пачку вместе с упаковкой! Егор, ошарашенный такой откровенной угрозой, медленно, мучительно медленно, опустил руку и спрятал чипсы. Кристина снова посмотрела на Лизу, ее взгляд был гвоздем, забиваемым в стену. — Лиза! Пять минут твои. Начинай. Я тут единственный режиссер, и я единственная буду решать, кто тут красивый, а кто — бесполезное дерьмо! Лиза глубоко вдохнула. Она не смотрела на Кристину, не смотрела на коллектив. Она смотрела сквозь них. — Мне не нужна главная роль, — прошептала Лиза, но этот шёпот наполнил зал. — Мне не нужна твоя «породистость». Мне просто нужно, чтобы вы увидели, что вы тут делаете. И тут она начала. — ...Мы стоим в этом пустом зале. У нас свет. У нас сцена. И мы ждём. Мы ждём, что мир будет реагировать на наш крик, на наш жест, на нашу драму. Но крик — это фальшивка. Жест — отработанное клише. А драма... драма тут только одна: как долго мы будем врать себе, что это искусство? Глеб медленно опустил пачку чипсов, его глаза округлились. Настя оторвалась от телефона, ее палец завис над экраном. — Мы притворяемся живыми, когда в наших жилах уже давно течет разбавленный алкоголь и горький цинизм. Мы ждём, что кто-то заметит нашу душу, но мы давно променяли её на возможность поорать громче соседа. Мы стоим здесь, и нам кажется, что вся эта комната — наш гроб... Виолетта вздрогнула, она почувствовала свою боль, которую Кристина никогда не позволяла ей играть. — ...И мы не можем найти даже самой тонкой щели, чтобы вдохнуть воздух, который не был бы пропитан нашим собственным самодовольством... Мы все — обломки надежд, которые притворяются шедеврами. А ты, Кристина, — Лиза впервые перевела взгляд на Кристину, и он был ровным, без гнева, отчего казался страшнее, — ты — самый лучший куратор этой гробницы. Когда Лиза закончила, в зале стояла абсолютная, звенящая тишина. Кристина не могла вскочить. Она сидела, вжавшись в кресло, и медленно, мучительно медленно, подняла глаза на Лизу. На ее лице не было крика, было только чистое, неприкрытое, смертельное оскорбление. Кристина молча сверлила Лизу взглядом. Эта плотная, физическая ненависть была настолько ощутима, что Лиза почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод, но она не отвела взгляд. Виолетта сидела рядом. Она тихо, почти незаметно, закрыла лицо руками. Кристина молчала еще двенадцать секунд. Это была целая вечность, полная невысказанных угроз. Наконец, она медленно, как будто каждое слово весит тонну, повернула голову. — Кира. — Голос Кристины был низким, сухим, как песок, лишенный всяких эмоций, кроме этого глубокого, жуткого презрения. — Я. — Кира, которая обычно плевала на всё, впервые почувствовала себя неловко. — Убери ее отсюда. — Крис, ты что? Она же... — Кира попыталась вернуть свою обычную дерзость. — Она же талант! Ты такого никогда не видела! Ты что мать, с ума сошла? — Я сказала, УБЕРИ ее. — Кристина даже не повысила голоса. — Я не хочу видеть ее. Никогда. Ни на сцене. Ни в зале. Ни в радиусе километра от этого кружка. Убирайся, Лиза. И забери с собой всю свою правду, которой ты нас подавилась. Виолетта вдруг опустила руки. — Крис, послушай! Ты не можешь! Да, она назвала нас всех фальшивкой, но она права! Ты ревнуешь ее к честности! Ты боишься, что она лучше, чем все мы, вместе взятые! Кристина перевела на Виолетту взгляд, полный ледяного, мгновенного презрения, но тут же вернулась к Лизе, игнорируя подругу. — Ты хуже, чем Виолетта. Ты опасна. Твой талант — это оружие, которое ты использовала против меня. И я тебя не возьму. Я — организатор этого кружка. Я решаю, кто достоин быть в моей гробнице искусства. И ты — лишняя. Иди. Проваливай. Мишель, до сих пор молчавшая, медленно выпрямилась. — Кристина, ты истеричка. Ты сжигаешь всё, что не можешь контролировать. — Я сжигаю мусор, Мишель. И я не обсуждаю свои решения, — отрезала Кристина. — Кира! Твоя подруга. Убери ее. Или ты уйдешь вместе с ней. Кира поняла, что у Кристины сорвало резьбу. Она медленно подошла к Лизе. — Пошли, Лизок. — Прошептала Кира, сжимая ее плечо. Лиза медленно, с чувством собственного достоинства, развернулась. Ее уход не был побегом, это был выход — финальный, достойный поклон. Она прошла мимо ошарашенного коллектива, который не смел даже шептать. Кристина, видя, как Лиза уходит, вдруг сорвалась. Она не могла просто дать ей уйти с этим чувством собственной правоты. Она схватила первый попавшийся предмет — пустую пластиковую бутылку воды — и швырнула ее в спину Лизы. — Ненавижу! — прошипела она, хватая ртом воздух, и это был самый настоящий и искренний звук, который слышали в этом зале за весь вечер. Бутылка не долетела до Лизы. Она упала где-то посреди сцены, став символом бессильной ярости. Лиза, не оборачиваясь, просто остановилась у распахнутой двери. Она прислушалась к этому крику ненависти, и ее губы тронула легкая, понимающая улыбка. Она обернулась к Кире. — Кира, — тихо сказала Лиза. — Я не пью. Но, кажется, сейчас я начну. Как только Лиза вышла, Кира посмотрела на Кристину, покачала головой, и с ноткой абсолютного цинизма, которая наконец-то вернулась к ней, сказала: — Ну, что, Крис? Свои пять минут славы она получила. И, кажется, твой гроб стал немного просторнее. Пошли с нами, Вилка. Надо обмыть эту трагедию. Рони, быстро схватив Виолетту под локоть, увела ее. За ними, наконец-то начав шумно обсуждать произошедшее, потянулись Глеб, Егор, Мишель, Юля и Настя. Кристина осталась одна. Она сидела в центре пустого зала, где минуту назад бурлила жизнь, и смотрела на брошенную ею пластиковую бутылку, которая не долетела. Её трон рухнул, и она осталась сидеть на его обломках, не в силах признать, что Лиза не просто ушла, а забрала с собой всё внимание. Ее победа была самой отвратительной формой поражения.