Горечавка

Наверное ему нужно было посоветоваться с Гэндальфом. Смерть, воскрешение, потеря памяти — звучит как что-то магическое, правда? Он наверняка должен об этом знать, он же мудрый, старый волшебник, они разбираются в подобных вещах. Бильбо не хотел подглядывать, но, пока Оин старательно перевязывал короля, то и дело бросал взгляды на Торина. Обнажённый крепкий торс, с тугими верёвками мускулов под бледной кожей. Хоббит затянул эластический бинт, перекидывая белую ленту через плечо, и не глядя закрепил край. Фили хихикал, смотря на него. Бильбо бы многое отдал, чтобы он продолжал так смеяться. Его шрам проходил между рёбрами ровной белой полоской. Меч или что-то подобное, с широким, ровным лезвием. Хоббит надавил пальцами по краям шрама, терявшемся на фоне жёлтых синяков. Там, под тугими мышцами, можно было нащупать неровный бугорок некогда перерубленной, а сейчас сросшейся кости. Это был удар чудовищной силы. Шрам Торина был расположен чуть ниже, ближе к солнечному сплетению, но ширина и длина шероховатой линии были точно такими же. Только принца ударили в спину, а короля в грудь. Как хорошо, что то чудовище больше не причинит им вреда. — Ты пялишься. — Я не пялюсь, — шикнул Бильбо, чувствуя как горят уши. Фили ухмыльнулся, по-молодецкому глупо и вредно, и откинулся назад, уперевшись затылком хоббиту в пояс. — И не надейся, я ещё с тобой не закончил. — Оин, Бильбо надо мной издевается! — Поверь мне парень, ты бы не хотел, чтобы над тобой издевался я, — глухо отозвался Оин, не отрываясь от ран короля. Потому как он хмурился и поджимал губы, Бильбо понял, что что-то шло не так, как он хотел бы. Лекарь не высказывал своих подозрений, однако хоббит мог догадаться, что именно его беспокоит. Бильбо заставил себя отвернуться и зачерпнуть из баночки пахучую мазь. Фили поморщился, когда лекарство коснулось кожи и тут же покрылся мурашками. Его спина то синела, то желтела от времени, и большая часть гематом успела сойти, однако Оин продолжал назначать ему мази и перевязки. Дышал он с лёгким присвистом, к утру, после сна, начинал хрипеть, и подозревал что порядком ушиб себе все внутренности. — Ты должен сказать ему. — шепнул гномёнок, придерживая волосы, чтобы они не испачкались. Бильбо подавил желание мстительно надавить на синяк. — Я даже не знаю, что я должен ему сказать. — зашипел он, слегка раздражённо. Фили хмыкнул, но ничего не сказал, предпочтя шипеть и охать, когда дело дошло до ушибленной поясницы. Хоббит в последний раз бросил взгляд на раненного гномёнка, боясь что-нибудь упустить. Фили шёл на поправку, сходили синяки, срастались сломанные кости, даже дыхание начало выравниваться. Конечно, пройдёт немало времени, прежде чем он сможет уверенно встать на ноги, но он встанет. Бильбо невольно прянул ушами и отстранился, повернувшись к Оину. Тот всё ещё был занят королём, прислушиваясь к лёгким через слуховую трубку. Хоббит слышал слабый хрип, которого не было раньше, но списывал всё на простую простуду. Под горой могло быть довольно холодно и сыро, а гном всё ещё оставался очень слаб. — Ромашку? — предложил он, зная, что у Дори должна была отыскаться нужная травка. — Боюсь от идиотизма, ромашка не помогает, — фыркнул Оин, сверля короля грозным взглядом. Торин нахмурился совсем как ребёнок, но промолчал, решив сохранить достоинство. Точнее те его остатки, что смогли сохраниться, несмотря на все экзекуции лекарей. Бильбо улыбнулся, смотря на эту картину. — Снова пялишься. — оскалился Фили, откидываясь назад на подушки. Бильбо решил его игнорировать. Даже если его взгляд задерживался дольше положенного… Разве это имеет значение? Он хоббит, ему не к лицу дерзость искать чужого внимания. Простой полурослик, слишком впечатлительный, слишком трепетный, с маленьким, отчаянным сердцем. Бильбо с тоской вспоминал ощущение колкой травы под ногами, пряный запах уходящего лета, тепло солнечных лучей, скользящих по коже. Пел ветер в стройных ивах, серебрилась листва на тонких ветвях, журчал родник, бегущий вниз по камням. Чуть ниже, в болотной низине, распускались в тенистых лужах белые кувшинки, высокой каймой тянулся по берегу ирис. И пахло там то сладко, то свежо, и сердце пело наравне с птицами, вьющими гнёзда над самой водой. — Уже уходишь? — Не могу же я весь день тебя развлекать, Фили. — И не надо! — запротестовал принц, поспешно взмахнув рукой. — По крайней мере меня. И при мне. — Рот бы тебе с мылом вымыть, паршивец, — зашипел хоббит. — Не посмотрю же, что принц. Фили только рассмеялся. Казалось, сама идея злобного, страшного хоббита вызывала в нём смех. Бильбо не мог на него долго злиться, даже зная, что гномёнок этим нагло пользуется. Златогривый, ещё совсем юный, но такой же синеглазый, с раскатистым, негромким смехом и яркой улыбкой. Не хоббитёнок, конечно, ни разу, однако это можно было стерпеть. — Почитать принеси что-нибудь, пожалуйста. Со скуки уже выть охота, сил никаких нет. — Спать тебе надо, — шикнул Бильбо, но книгу обещал принести. Где-нибудь в Очень Большой Библиотеке должна найтись подходящая история. Очень Большая Библиотека, несмотря на наличие каменных цветов, всё же смогла его поразить. В родной норке у него, конечно, была личная библиотека, довольно большая для того, кто живёт один: два полных книжных шкафа, от пола и до потолка, ломящихся от веса книг. Разноцветные обложки, новые и старые с затёршимися от времени буковками, запах чернил на страницах. Большая их часть была приобретена с образовательными целями: атласы, словари и ботанические учебники, учётные книги, но другие, напротив, направлены на радость души. Такие книги были затёртыми, содержащими в себе те самые героические оды минувших веков, на которые юный хоббитёнок смотрел с восхищением. Когда Бильбо перерос этот нежный и трепетный возраст, тяга к приключениям в нём заметно угасла, однако, очевидно, не исчезла насовсем. Где-то там, в глубине души, всё ещё жил маленький, озорной хоббитёнок, сбегавший в леса искать эльфов, ловить пушистых, юрких хорьков и подолгу бродить между высокими стройными буками. Этот детёныш никогда бы и представить не смог, что вместо волшебных, зачарованных лесов, он будет коротать своё время в подгорном царстве, и окружать его будут не изящные и мудрые эльфы, а… Гномы. Нет, сейчас, Бильбо мог сказать, что гном ничуть не хуже эльфа, а эльф ничуть не лучше гнома, но тот маленький хоббитёнок его бы не понял. Хоббиты обычно не интересовались гномами, гномы не интересовались хоббитами, они жили и их пути, как правило, не пересекались, а если и пересекались то только мельком. Вообще, если говорить честно, то чаще всего хоббиты контактировали с людьми, но только потому, что людей в принципе было больше, чем остальных народов. Ох, дома его ждёт много вопросов и возможно хорошая трёпка от дедушки Тука. Старый хоббит сначала будет браниться долго и с чувством, потом отойдёт слегка, закурив трубку, и вполголоса заметит, что внук вырос. Он же тоже когда-то был молодым и глупым, а уж о хождениях молодого Геронтиуса до сих пор, спустя столько лет, ходили слухи и застольные шутки. Нет, дедушка его поймёт. А вот бабуля Бэггинс придушит. Бильбо окинул взглядом представшие перед ним книжные залы. Каменные цветы спускались по стенам, солнечный свет ронял лучи на мозаику пола. Мрамор, будто живой, изображал каменных львов, держащих в лапах хрустальные шары. Бильбо, не удержавшись, погладил кота по холодному носу. Найти в этом богатстве что-то конкретное представлялось непосильной задачей.

***

— Он постоянно бродит в темноте, — говорит Нори, ковыряясь маленьким кинжалом в ногтях. Гном пожимает плечами и цокает, когда лезвие соскальзывает, едва не отрезав кончик пальца. — Ходит туда-сюда, частенько сидит у набережной. Мне то там ходить страшно, а ему хоть бы что. — Избегает? — Не совсем. Прятаться вроде не прячется, а пытался бы — никогда бы и не нашли. Просто сидит. Мрачно. Волшебник тяжко вздохнул, нахмурив лохматые брови. Он неспешно набил свою длинную трубку табаком, который, казалось, у него никогда не кончался, вдохнул терпкий дым. Гэндальф много чего знал о хоббитах, впору по ним руководство писать, но каждый раз малорослый, неприметный и тихий народец находил чем его удивить. Беды обходили их стороной, горе почти не касалось, а смертельная опасность лишь злобно порыкивала, не стараясь всерьёз навредить. Часы судного дня пробьют двенадцать, а им и хорошо — в двенадцать у них полдник, так что говорить что-нибудь о том, как должны были вести себя хоббиты он не мог. С другой стороны он мог сказать чего они делать не должны. Не то чтобы хоббиты его слушали. — Ступай, Нори, и ни о чём не волнуйся. Время расставит всё по своим местам. — Время редко ставит всё так как нам надо, — буркнул в полголоса гном, но чуть склонив голову, оказав честь, которой удостаивался только Дори и, изредка, в качестве исключения, Торин, оставил волшебника в гордом одиночестве. Гэндальф выпустил в потолок дымное колечко. Ему ещё нужно было зайти в сокровищницу, чтобы посмотреть какое зло успел оставить после себя Смауг и вычистить эту заразу. Как только он управится с проклятым золотом, ему будет нужно заняться и самим змеем, встретившим свой рок в водах озера. Между этими делами следовало найти минутку и посмотреть как там люди, которым, пожалуй, как всегда досталось больше всего. И найти часик побеседовать со старым другом. Птицы, державшие на своих плечах небесный свод, рассказывали занимательные сказки и ветра пели странные, противоречивые песни. Шептала вода, ворчали камни, непролитыми слезами на землю, саваном падали снежные хлопья. Гора стояла, укрытая белым плащом, облака цеплялись хвостами за её вершину, теряли перья, оставляя их позади, плыли дальше. Зима, смутившись, разжала на мгновение хватку, тёплый ветер проскользнул сквозь клыки Мглистых гор. Выйдет солнце, начнётся капель и снежный полог растает, обнажив участки голой земли. Гэндальф ждал оттепель, короткую, мимолётную, но сейчас им хватит и такой.

***

— Как это ушёл? — спросил Бильбо, нахмурившись. — На костылях, но своими ногами. — Торин пожал плечами. — Оин его отпустил. Хоббит фыркнул. На месте лекаря он не отпустил бы принца дальше, чем в туалет, но, быть может, он попросту побоялся, что гномёнок подхватит простуду от своего дяди. Или поддался его нытью и прочим коварным планам. Гном сидел один в больничной палате, положив руки на грудь, и смотрел в потолок. Бильбо видел как забавно напряглось его лицо в попытке сдержать кашель. — Ромашку? — предложил он и сразу же убежал заваривать чай, не дожидаясь ответа. Вернулся хоббит минут через десять, с кувшином горячего, едва ли не колдовского варева. — Это особое зелье моей матери, — пояснил Бильбо, вспоминая моменты, когда сам лежал так, под тяжёлым одеялом. — Зелье? — Ага, — хоббит моргнул, пытаясь согнать ставшую привычной печаль, и поставил кувшинчик на прикроватную тумбу. Торин смотрел на неё с подозрением. — Я в детстве много болел, у хоббитят в принципе довольно слабый иммунитет и любой чих способен загнать их в постель… Как сейчас помню, матушка брала кастрюльку и бросала туда всё, что имело растительное происхождение. Календулу, бурачник, ромашку, зверобой, малину, ежевику, смородину… Дубовая и ольховая кора тоже была, иногда мне казалось, что она просто сено кипятком заливала, на вкус одинаково! Мы называли это зельем бессмертия. — Откуда ты знаешь какое на вкус заваренное сено..? — Ц, не отвлекай меня, Торин, — шикнул Бильбо и придвинул поближе стул, чтобы удобно спрятать ноги под чужим одеялом. — Никто эту бурду, конечно, пить не хотел, с возрастом, придумали ждать пока она остынет, чтобы не так противно было. Тёплой от неё тошно и пить надо маленькими глоточками, а то вывернет и придётся готовить и пить новое зелье. И поверь мне, ты не хочешь сталкиваться с ним больше необходимого! Подозрения гнома превратились в здравую опаску. Он переводил взгляд с хоббита на кувшин, пытаясь сопоставить слова с поднимающимся над варевом облачком горького пара. — Знаешь, если ты хотел меня отравить, ты мог просто подлить что-нибудь в лекарства. — Не думаю, что получилось бы, за лекарствами следит Оин. Я, наверное, подсыпал бы яд в еду. Думаю медовые сыроежки хорошо пойдут в грибной суп, никто и не заметит. — Мне начинать бояться? — Пока что нет, но я могу передумать. — Skelfilegur hobbiti, — проворчал гном, грозно насупившись, и совсем не по-гномьи вздрогнул, когда его лодыжек коснулись холодные пальца. — Уже передумываю. Неровное пламя свечей бросало блики на стены, мягко светились кристаллы, подвешенные у потолка. Бильбо знал, что, пожалуй, гномьим глазам с лихвой хватит этих кристаллов, да и темнота гномам куда ближе, чем хоббитам. Но Торин взял за привычку зажигать для него свечи. И вроде бы пустое, подумаешь свеча коптит — такое уж большое дело, а на душе всё же легче становится. И от этих мерцающих огоньков в глазах рябит пляска света. Повисла тишина, медленно остывало зелье в кувшине. Бильбо сглотнул горечь пара, осевшую на языке, повёл плечами. — Я ему вообще-то книжку принёс, — фыркнул хоббит, указывая на пустую постель. — Всю библиотеку перерыл, пока не нашёл что-то стоящее, не на кхуздуле. И эти цветы. У меня от них мурашки. — А цветы то тебе чем не угодили? — Они как живые, Торин! И это даже не отдельный вид, а какой-то творческий гербарий, я пытаюсь их читать, но не вижу конкретного смысла. Да, символы есть, но вместе они друг другу противоречат и… Торин глухо рассмеялся. Бильбо вздрогнул, навострил уши, стараясь запомнить этот звук. Ну как не скажи, а с таким звуком горы ходят и речка ворочает на дне старые камни! Нельзя же так, чтобы от одного голоса мурашки бежали, а гном этот может. Хоббит хотел было исчезнуть, но не знал как. Глаза у него синие, глубокие, и на дне, под слоем пепла и грязи теплится жизнь. Живое, трепещущие и столько в них силы, что становится страшно. Столько любви и нерастраченной нежности, что сердце сводит от боли. Любит, но говорить не умеет, не учили — и времени нет, и любящих не хватит — а всё же трепещет под ребрами горячий клубок. Жгучий, обжигает, наверное, так больно, пытается растопить корку льда, наросшую за время долгой зимы. А Торин весь такой — бесконечно замёрзший за всю свою жизнь. Неизвестно кто это начал. Гном смотрел, хоббит сам потянулся на встречу, тяжёлая рука легла на затылок, так что не сбежать и не двинуться. Колкая щетина скользнула по щеке, коснулась уголка рта, сухие, ломкие губы прижались к другим, точно таким же. В ушах стучит кровь, пальцы сами зарываются в чёрные лохмы. Торин горький, кусачий и грубый. Весь невозможный, что спирает в груди и пропадает дыхание. Если честно всё пропадает: свет, звук, мир перестаёт существовать — Бильбо всё равно. Гном глухо рычит, когда он прилегает к груди, кусает за нижнюю губу, скользит языком по старой ранке. Хоббит с силой тянет на себя тонкие косы, задирая голову вверх, целует пока лёгкие не начинает гореть и не хотя отстраняется. У него дрожат руки и почему-то печёт в глазах. На губах застывает горький привкус. Молчали, долго, просто смотря друг на друга, синева и янтарь, в отблесках свечи отливающий рыжим. — Чего ты хочешь, Бильбо? — Домой. Тишина оглушает.