Лоскутное сердце, стеклянное одеяло

Лорелея Что есть жизнь волшебницы, как не череда недоразумений, где собственная ванна может в мгновение ока оказаться порталом, а самая беззаботная минута — предвестником катастрофы? Лорелея, устроившись на прохладном бортике в своём ирландском доме, что стоял на отшибе, откуда открывался вид на заснеженные холмы, с наслаждением расчёсывала длинные каштановые волосы, ещё немного сырые от недавнего купания. Воздух в маленькой, уютной комнатке приносил расслабление от запаха миндального масла, которым она усердно умащивала свою шевелюру, дабы предстать перед возлюбленным во всём блеске. В преддверии Рождества даже жилище магглов преобразилось не хуже волшебного домика в Хогсмиде: в оконных стеклах отсвечивали алые ягоды омелы, а снизу доносился пряный аромат глинтвейна, который миссис Маккарти готовила на кухне. Лорелея как всегда пела. Песню эту, пустую и прилипчивую, что целыми днями крутили по маггловскому радио — диковинной коробке, чью работу Оминис, рождённый в девятнадцатом веке, встретил с энтузиазмом. Напевала без особого усердия, скорее от избытка чувств, под звуки монотонной заоконной вьюги, покачивая ногой в пушистом жёлтом тапочке. — …Oh, my baby, you… my baby… — выводила девушка, и мысленно её уже уносило на улицы, покрытые искристым инеем, где она должна была взять Оминиса под руку и повести за собой, описывая ему мир конца двадцатого века: хруст снега под ногами, огни в окнах, выражение лиц прохожих. Ибо он, её Оминис, был слеп, и голос и описания Лорелеи были для него теми самыми красками, коих он был лишён. Песня лилась всё громче, запах миндаля уплотнился до осязаемости, заполнив собою всё пространство. И вдруг в глазах у девушки помутилось, комната поплыла, закружилась в вихре света и теней. Она, пытаясь удержать равновесие, инстинктивно выбросила руки вперёд — и рухнула на колени, но не на мягкий, впитывающий влагу коврик, а на что-то твёрдое, холодное и шершавое. Звук маггловской песни оборвался на полуслове. Воздух ударил в лёгкие ледяной сыростью, пахнущей древним камнем. Под ладонями был не кафель, а грубый плитняк пола, знакомый до зубовного скрежета. Лорелея, всё ещё стоя на четвереньках, медленно подняла голову и обомлела. Громадный, уходящий в сумрак сводчатый потолок. Пляшущие отсветы факелов на стенах. Готические арки. Бесконечный коридор Хогвартса. — Нет-нет-нет, только не снова! Ноэль В поместье Сакристан царила иная, но от того не менее предпраздничная атмосфера. Гостиная, утопавшая в позолоте и бархате, была исполнена тепла, идущего от мраморного камина, в котором весело потрескивали поленья. Воздух был приятен от аромата свежезаваренного чая с бергамотом и только что испечённого миндального печенья — того самого, что с такой любовью приготовила для госпожи и юной барышни домовушка Фифи. — Maman, я вновь повторяю, — говорила Ноэль, изящным жестом отставляя чашку тонкого дорогого фарфора, — было бы совершенным блаженством, если бы месье Гонт провёл с нами рождественские праздники. — Mon canari! — всплеснула руками матушка, чьё лицо исказилось гримасой неподдельного ужаса. — Я не для того отправляла тебя в Хогвартс, чтобы ты возвращалась с подобными… мечтаниями! Ты должна усвоить манеры, связи, а не заниматься благотворительностью по отношению к этим… странным людям с их мрачными тайнами! — Но скоро не только Рождество, но и мой день рождения! — воскликнула Ноэль, не понимая, где берёт силы для подобного спора, в голосе зазвучали нотки отчаяния. — И его присутствие стало бы для меня лучшим из всех возможных подарков! — Ты прежде никогда не позволяла себе таких вольностей! — возразила мать, хватаясь за жемчужное ожерелье, словно оно было единственной опорой в пошатнувшемся мире. — Мы с твоим отцом полагали, что Хогвартс пойдёт тебе на пользу, укрепит твой характер, а не превратит разум в сентиментальный роман! Более не в силах сносить этот упрёк, Ноэль вскочила с места. Слёзы, горькие и обиженные, застилали взор, превращая роскошную столовую в размытое пятно. Не помня себя, она выбежала в коридор и прислонилась к прохладной стене, чувствуя, как сердце, всегда столь чувствительное, принялось колотиться с бешеной силой. Перед ней стояло огромное зеркало в золочёной раме, и в нём отражалась хрупкая девушка с короткими золотыми локонами, уложенными с безупречной тщательностью, в муслиновом платье небесного цвета из лучшего парижского салона. «Зачем всё это? — с тоской подумала она, смахнув с воротника крошки миндального печенья. — Все эти платья, эти причёски… если его нет рядом?» И тут же мир поплыл. В глазах потемнело, знакомое головокружение сдавило виски. «О, нет, только не приступ, не сейчас…» — мелькнула испуганная мысль. Ноэль зажмурилась, стараясь переждать дурноту, а когда вновь открыла глаза, то застыла в немом изумлении, уставившись на школьный коридор. И на холодном полу этого коридора, в самом его центре, стояла на коленях, облачённая в какой-то до неприличия простой халат и пушистые тапочки, другая девушка, что-то безутешно бормочущая себе под нос.

***

— Мисс, извините… — прозвучал голос Ноэль, мелодичный, но с явной дрожью, окрашенный мягким, певучим акцентом. Лорелея, наконец, нашла в себе силы поднять глаза и уставилась на неё в ответ. Платье. Это было не просто платье. Это было произведение искусства, на фоне которого она, в своём поношенном халате, чувствовала себя распоследней замухрышкой. А его обладательница… Высокая, худощавая, с осанкой балерины и лицом, словно сошедшим со старинной миниатюры — большие зелёные глаза, тонкие бледные черты, обрамлённые пепельно-золотыми локонами, уложенными с той небрежной изящностью, которая даётся лишь часами у зеркала. — Привет, — выдавила наконец Лорелея, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. — Скажу сразу про мой вид: я была дома и вдруг оказалась в Хогвартсе. Не знаю, как так вышло, и… мне, кажется, нужна помощь. Ноэль, всё ещё не веря своим глазам, рассматривала эту странную, взъерошенную девочку. Одна половина каштановых волос той была заплетена в тугую, аккуратную косичку, вторая — разметалась влажными прядями по плечам. Халат, хоть и прятал очертания, не мог скрыть хрупкого, почти детского телосложения. — Вообще-то… я, кажется, в точно такой же ситуации, — ошарашенно ответила Ноэль. — Ты… из Франции? — оживилась Лорелея, ухватившись за эту ниточку здравого смысла. — Ты волшебница? И учишься тут? — Да, — кивнула та, всё ещё не в силах отвести взгляд. — Меня зовут Ноэль Сакристан. Я из Слизерина. — Лорелея О`Лири, — отозвалась девушка. — Хаффлпафф. Но… что-то я не припоминаю тебя на занятиях. Я бы запомнила, — добавила она с лёгким смущением. — И я тебя не помню, — призналась Ноэль, нахмурив тонко очерченные брови. — Хотя я знаю многих хаффлпаффцев и даже дружу с Поппи. Лорелея широко раскрыла глаза. — Я тоже с ней дружу! Мы столько приключений вместе пережили! Это заявление повисло в воздухе, лишь усиливая общее недоумение. Ноэль уставилась на собеседницу с ещё большим непониманием, и тут взгляд упал на мелкую дрожь, пробегающую по плечам Лорелеи. Камни коридора были ледяными. — Ты дрожишь, — мягко заметила она. — При мне даже палочки нет, — с горькой усмешкой призналась Лорелея, судорожно кутая себя в халат. — Осталась на туалетном столике. Ноэль сокрушённо вздохнула, в зелёных глазах мелькнуло понимание. — Моя тоже... — Быть может, нам следует обратиться к кому-то из профессоров? — робко предложила Лорелея, поёживаясь от сквозняка, гулявшего по коридору. — Хотя… ещё лучше к друзьям. Ноэль, всё ещё пытаясь привести в порядок свои взбудораженные чувства и растрепавшиеся локоны, кивнула с облегчением. — О, да! Было бы просто чудесно найти Оминиса и Себастьяна. Они наверняка… Она не договорила, ибо увидела, как лицо Лорелеи озарилось сперва надеждой, а затем — полнейшим недоумением. Та даже головой покачала, что-то пробормотав себе под нос. — Как же неловко будет в таком виде идти по школе, — пробубнила хаффлпаффка, отчаянно пытаясь расправить мокрый халат. — Но что поделать… Себастьян уж точно надо мной посмеётся. — Вы… с ним знакомы? — в голосе Ноэль прозвучала внезапная острая нотка подозрения. Она выпрямилась во весь рост, взгляд стал изучающим. — Ещё как! — Лорелея махнула рукой, будто это было само собой разумеющимся. — С тех пор как я попала в Хогвартс, мы сразу подружились. Он помогал мне во всём — представляешь, как сложно оказаться в центре внимания и уж тем более попасть сразу на пятый курс… — ЧТО? — вскрикнула Ноэль — Ты тоже начала обучение с пятого курса? Лорелея замерла, уставившись на неё. — Что значит «тоже»?.. Слушай, ты же должна меня знать! «Гроза троллей», и всё такое… — Может, ты ещё и древней магией владеешь? — прошептала Ноэль, в зелёных глазах отразился неподдельный ужас. Последовала немая сцена, достойная пера самого Оскара Уайльда. Две девушки, столь разные и столь одинаково потерянные, застыли, вглядываясь друг в друга, будто пытались разглядеть что-то в отражении зеркала. И затем — всё разом рухнуло. Они заговорили наперебой, сбивчиво, перебивая друг друга обрывками фраз: «Ранрок», «проклятие», «Исидора», «подземелья», «реликвия», «Фелдкрофт», «шахты»… Лорелея, бледная как полотно, схватилась за голову, сминая и без того никакую причёску. — С таким бредом нам точно к Себастьяну. Он умный. Он всё, что угодно… — И, не договорив, она рванула свою новообретённую подругу по несчастью за рукав её роскошного платья. — Бежим в гостиную Слизерина! И две «грозы троллей», одна — в ночном халате и тапочках, другая — в изысканном платье, помчались по холодным камням, оставляя за собой шлейф из горьковатого запаха миндаля, смешанного с французскими духами. Пробежка по холодным подземельям Слизерина отняла у девушек последние силы. Запыхавшись, Ноэль оперлась рукой о стену и выдохнула заветный пароль. Прямо из пола взметнулась огромная каменная змея, образовав арку, в которой появилась дверь. Та бесшумно распахнулась, открывая вход в богатую, освещённую изумрудным светом гостиную. Но Лорелея, сделавшая было шаг вперёд, замерла на пороге, будто наткнувшись на невидимую преграду. Взгляд, полный внезапного ужаса, скользнул по собственному халату, и девушка отшатнулась назад, в тень коридора. — Я не могу… — прошептала она, голос её дрожал от стыда. — В таком виде… это позор чистой воды. Может, ты зайдёшь одна, а я у порога постою? Как нищая служанка. Ноэль, чьё муслиновое платье тоже изрядно пострадало от беготни, посмотрела на неё с внезапной волной сочувствия. — Я посмотрю, если в спальне девочек остались мои вещи, я дам тебе что-нибудь. Платье, мантию… — Это идея! — в Лорелее вдруг вспыхнула надежда. — Как я сразу не подумала добежать до спальни Хаффлпаффа и посмотреть там свои вещи! Но прежде чем Ноэль сделала шаг за порог, Лорелея снова схватила её за руку с уже более глубоким страхом. — Постой… А что, если… тут уже есть и я, и ты? И нам с тобой нельзя показываться самим себе на глаза? Ноэль застыла с разинутым ртом. — Я уже вообще ничего не понимаю, — отчаянно прошептала она. — Просто… давай я найду Себастьяна. Или, может, лучше Оминиса… Он всегда такой спокойный… Лорелея, бледная кивнула, сжавшись в комок в тени арки. Ноэль, собрав остатки достоинства, шагнула в гостиную и начала спускаться по лестнице в общую зону. Лорелея, не в силах сдержать любопытство, робко сделала несколько шагов за ней и, прижавшись к стене, выглянула из-за поворота и застыла, увидев зрелище, от которого у неё перехватило дыхание. Там, в центре уютного полумрака, освещённого пламенем камина, стоял не кто иной, как Оминис Гонт, ошарашенный и злой. Над ним возвышалась фигура исполинского роста и сложения, походившая более на косплеера Хагрида, нежели на студента; его плечи напоминали каменные глыбы, а руки, свисавшие по бокам, казалось, были способны без помощи палочки согнуть железный прут. И этот гигант, облачённый в мантию Слизерина, что сидела на нём столь же уместно, как чепчик на гиппогрифе, простёр свои длани к хрупкой фигурке, застывшей перед ним в позе затравленного лунтелёнка. Оминис пятился, пока пятки не наткнулись на массивное кожаное кресло. Отступать было некуда. — Клаудио, — шипел юноша, слепые глаза широко раскрылись, словно он мог ощутить кожей исходящую от великана угрозу, — сию же секунду прекрати это немедленно! Заклинаю тебя всеми дементорами Азкабана! — О, мой хрупкий нарцисс! Мой бледный лунный цветок! — возопил вышеупомянутый Клаудио, прижимая руку к своей могучей груди, где, несомненно, билось сердце, размером с добрый глиняный горшок. — Твоё презрение — это яд, что мне слаще любой похвалы! Твой гнев — это буря, в коей душа моя жаждет потонуть! — Я не нарцисс, я Гонт! И я обращу тебя в слизняка! — взвизгнул Оминис, судорожно нащупывая карман в поисках палочки, которую, по несчастью, почему-то не мог найти. — Обрати! — кокетливо воскликнул Клаудио, воздев руки к сводам. — Обрати в слизняка, в жабу, в ничтожного мотылька! Но знай — и слизняк будет ползти к тебе, и жаба будет петь у твоего окна серенады, и мотылёк будет биться о стекло твоего одиночества! Не в силах более сносить вербальный натиск, Оминис, изогнувшись, попытался юркнуть в сторону, но Клаудио, движением, исполненным грации тролля, преградил ему путь, и, закатив глаза, завёл нечто ужасное. Это была итальянская баллада, трагическая, протяжная и невероятно громкая. — O sole mio-o-o-o… — выводил он, заставляя дребезжать огромные стёкла окон, выходящих в озеро. К ближайшему из них тут же подплыли русалки и в ужасе уставились на происходящее, затыкая уши руками. Оминис, казалось, готов был распасться на молекулы от стыда и отчаяния. Он закрыл лицо руками, беззвучно шепча какие-то древние и очень мрачные проклятия. В этот момент Лорелея, с разинутым от изумления ртом, окончательно потеряла всякую осторожность и спустилась вниз, присоединившись к Ноэль, которая стояла в идентичной позе. Они обе, заворожённые, наблюдали за этим апокалиптическим концертом. Клаудио, набрав в лёгкие воздуха, видимо, на всю предстоящую трёхактную оперу, сделал шаг вперёд. Оминис почуял движение, отпрянул и, споткнувшись о медный торшер, едва не рухнул на ковёр. — Я… применю Запретное проклятие! — выдохнул он, вцепившись в спинку кресла. — Круциатус! — Примени, о мой Князь тьмы! — взревел Клаудио, падая на одно колено с такой силой, что пол содрогнулся. — Я приму эту боль, как объятие! Я вознесу её, как священную реликвию! И сложу о ней балладу! Оминис издал звук, средний между стоном и шипением разъярённого жмыра. Казалось, ещё мгновение — и от него самого пойдёт пар. Две пары глаз — одни зелёные, широкие от изумления, другие, карие, полные шока — встретились в немом диалоге, Лорелея и Ноэль достигли предела своего терпения. — Давай спасать его. Больше не было нужды в словах. Две героини, чьи судьбы уже переплелись в самый причудливый узел, ринулись в бой. Они подскочили с Гонту с двух сторон. — Оминис! — голос Ноэль, несмотря на лёгкую дрожь, прозвучал с аристократической повелительностью. — Тебя ищет Себастьян! Это безотлагательно! — Да, да! — подхватила Лорелея, хватая его за рукав и пытаясь оттащить от оперного великана. — Ты же понимаешь, СРОЧНО! Клаудио, чья трагическая ария была столь грубо прервана, уставился на них с возмущением, способным испепелить на месте феникса. — Кто осмелился мешать любви…? Но Оминис, чьё лицо ещё секунду назад было маской страдания, вдруг замер, раскрыл рот, чтобы задать вопрос, который, без сомнения, был бы полон ядовитого сарказма, но… передумал. Спасение есть спасение. — Конечно, — выдохнул он с облегчением — Как я мог забыть. Пойдём. Сию же минуту. — Но я пойду с тобой, о, моя змейка! — заскулил Клаудио, делая шаг вперёд. — СИДЕТЬ! — рявкнул Оминис с такой неожиданной силой, что даже девушки вздрогнули. — Сиди здесь и жди моего возвращения! Клаудио, сражённый этим повелительным тоном не Оминиса, но Доминиса, послушно плюхнулся в ближайшее кресло, издав хныканье. Трио тем временем поспешно выскочило из гостиной в прохладный полумрак коридора. Дверь за ними захлопнулась, и Оминис, наконец, нащупал в кармане палочку и торопливо вытащил, на её конце тут же вспыхнул тревожный красный огонёк, озарив бледное, всё ещё взволнованное лицо. Обе девушки, движимые единым порывом облегчения и привычной нежности, одновременно потянулись к нему — Лорелея, чтобы поправить его мантию, Ноэль — чтобы успокаивающе коснуться его руки. Пальцы замерли в сантиметре от цели. Девушки застыли, уставившись друг на друга, а в воздухе повисло тяжёлое, нарастающее подозрение, которое прервал Оминис, откашлявшись. — Благодарю вас, леди, — начал он, незрячий взгляд скользнул куда-то мимо них. — Вы… выручили меня из поистине экстраординарной ситуации. Но вы, извините за бестактность… кто такие? — Оминис… разве ты меня не помнишь? — прошептала Ноэль, в голосе прозвучала такая беззащитная жалобность, что сердце постороннего слушателя могло облиться кровью. Лорелея же не произнесла ни слова. Она просто стояла, уставившись на Оминиса бараньим взглядом, в котором медленно угасала последняя надежда. — Приношу свои извинения, — повторил Оминис, в его тоне не было ни капли притворства, лишь искренняя озадаченность. — Не припоминаю. Напряжённую немоту, повисшую между растерянными девушками и вежливо недоумевающим Оминисом, разрешил голос, чей бархатный, насмешливый тембр был для обеих героинь симфонией самой дружбы — низкий, уверенный и до боли знакомый. — Оминис, дружище, я слышу нежный щебет и вижу подозрительное скопление прекрасных дам… Что ты тут затеял и без меня? Из сумрака коридора возник Себастьян Сэллоу. Поза, как всегда, была исполнена непринуждённой юношеской грации, а на устах играла привычная полуулыбка, готовая в мгновение ока превратиться либо в остроумную шутку, либо в опасную усмешку. — Себ! — радостно воскликнула Лорелея, делая импульсивный шаг вперёд. — Бастиан, ну хоть ты-то меня помнишь? — одновременно, с не меньшим облегчением, выдохнула Ноэль. Эффект был подобен удару дубиной по голове. Улыбка застыла на лице Себастьяна, превратившись в маску полнейшего неподдельного изумления. Он замер, взгляд карих глаз, острый и цепкий, перебегал с одной девушки на другую, с недоумением впитывая детали. — Я… — начал он и запнулся, что с ним случалось крайне редко. — Обычно не страдаю провалами в памяти. Оминис, ты в курсе этого… конгресса моих незнакомых поклонниц? Оминис, чьё лицо выражало стоическое терпение, лишь развёл руками. — Эти юные леди только что спасли меня от… Клаудио. Но кто они — остаётся загадкой. Лорелея, не в силах более выносить эту пытку, сжала кулаки и, глядя прямо на Себастьяна, выпалила: — И меня не помнишь? Нисколько? — Ну правда, что происходит? — в голосе Себастьяна впервые прозвучали нотки лёгкого раздражения, смешанного с любопытством. — Это какая-то шутка? Если да, то признаюсь, задумка изрядно дурного вкуса. — Я тогда вообще не знаю, что теперь делать, — жалобно прошептала Ноэль, хрупкие плечи бессильно поникли. И тут Лорелею осенило. — Слушайте, — сказала она, обретая твёрдость. — Нам всем нужно спуститься в Крипту. Там нет свидетелей, и мы всё объясним. Предложение возымело эффект разорвавшейся навозной бомбы. Себастьян широко раскрыл глаза, а Оминис и вовсе порвался в лоскуты. — Куда?! — ахнул он, нависнув над девушками. — Как вы… Кто вам рассказал про Крипту? Девушки, не сговариваясь, как по команде, указали пальцами на Сэллоу и в один голос произнесли: — Себастьян! Тот отпрянул, будто его ужалили. — Я?! — голос Сэллоу сорвался на фальцет. — Клянусь жизнью Соломона, я вижу их впервые в жизни! Оминис, друг, ты же мне веришь? Ноэль, не в силах вынести нарастающий абсурд, с изящным отчаянием закрыла лицо ладонями. — Mon Dieu, c'est un cauchemar… — понеслось из-под её пальцев в потоке французских стенаний. — Je suis perdue, complètement perdue… — Какой ещё пердю? — С недоумением переспросил Себастьян, заставив Оминиса тихо зарычать. — Всё равно, — твёрдо заявила Лорелея, перекрывая этот хаос. — Мы идём в Крипту. И там мы расскажем вам историю, от которой у вас побелеют волосы. Если, конечно, вы готовы её услышать. Поход в Крипту, обычно суливший теплоту, покой и аромат старых книг, на сей раз обернулся жестоким разочарованием. Вместо мягких кресел и аккуратных полок их взорам предстало царство запустения: пыльные ящики, груды разбитых черепков и холодный камень, в котором не было ни единого намёка на гостеприимство. Девушки замерли в растерянности, безнадёжно озираясь в поисках хоть какого-то подобия прежнего уюта, что каждая из них в своё время с таким тщанием здесь наводила. Пока они предавались унылому созерцанию тлена, Себастьян, чьё любопытство всегда брало верх над благоразумием, принялся украдкой изучать неожиданных гостий. Взгляд, скользнув по голым лодыжкам Лорелеи, беззащитно торчавшим из-под халата, поднялся к её волосам — настоящему водопаду из каштановых прядей, ещё влажных, тяжёлых и ниспадающих почти до самых колен. Затем его внимание привлекла Ноэль, и в глазах юноши вспыхнул неподдельный, почти благоговейный восторг, с каким взирают на изысканную фарфоровую статуэтку в музее. Оминис же, лишённый возможности визуального анализа, выражал свои чувства иначе. Он стоял, отринув всякую учтивость, и громко, возмущённо сопел, подобно разъярённому дромарогу, у которого отняли его детёныша. Девушки, словно по незримому сигналу, переглянулись. — Сейчас бумкнет, — безнадёжно прошептала Лорелея. И бумкнуло. — О, основатели древних родов и магии, внемлите! — Оминис зазвучал подобно похоронному звону. — Неужели моё доверие, хрупкая ваза, вырезанная из кристалла чистейшей дружбы, была попрана не только пятой неблагодарного друга, но и обращена в жалкий черепок, коим всяк встречный волен кидать в колодец моего душевного покоя?! Он сделал паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха для дальнейших излияний. — Ты, Сэллоу, чей язык вертится быстрее, чем крылья у чешуйчатопёрого летуна, не довольствуясь тем, что разглашаешь тайны моей семьи, словно дешёвые сплетни на страницах «Пророка», ты ещё и, по всей видимости, возвёл мою скромную Крипту в ранг филиала амурных свиданий для всех желающих барышень, чей вкус столь же сомнителен, сколь и их выбор гида по подземельям! Ноэль, при словах «амурные свидания», вспыхнула таким ярким румянцем, что её можно было бы принять за живой рождественский шар. Лорелея же, не в силах снести подобную несправедливость, возмущённо воскликнула: — Эй, ты обалдел? Но Оминиса было не остановить. Его несло, словно щепку в бурном потоке красноречия. — И вы, о, леди, явившиеся из ниоткуда! Какими чарами, какой низкой лестью вам удалось выудить у этого джарви, именуемого моим лучшим другом, доступ в святилище моих предков? Неужели вы не ведаете, что попираете ногами не просто пыль, но пепел былых надежд и тлен многовековых тайн? Сие есть не просто вторжение, сие есть — кощунство! И я, Оминис Гонт, Наследник Слизерина и последний хранитель этих стен, вынужден взирать на бесстыдство, пусть и лишённый дара лицезрения, но оттого не менее пронзённый в самое сердце остриём предательства и бестактности! Он наконец выдохся и на какое-то время заткнулся. Себастьян, до сей поры слушавший его с лицом лица, медленно перевёл дух. — Ну, друг, — произнёс он, еле сдерживаясь, чтобы не захихикать. — Если я и впрямь использовал твою Крипту для очарования барышень, то, должен признаться, мои вкусы куда как изысканнее, чем я сам предполагал. — Он изящно поклонился ошеломлённым девушкам. — Но, клянусь, леди, я вижу вас впервые в жизни. А потому, прошу, положите конец этой загадке. Представьтесь и поведайте, каким непостижимым образом вам известны и наши имена, и наши самые сокровенные тайны. Лорелея и Ноэль, начали свой рассказ, и каждым их словом лица юношей вытягивались всё больше. Оминис напоминал человека, неожиданно узнавшего, что ему до конца жизни придётся есть одну овсянку. Себастьян же, напротив, слушал, завороженно раскрыв рот, словно перед ним разворачивали карту сокровищ. — Выпили зелья-болтушки от какого-нибудь Уизли? — заворчал наконец Оминис, скептически сморщив нос. — Или нанюхались порошка из лавки Зонко? Это единственное логичное объяснение такому словесному вихрю! — Постой, Оминис! — воскликнул Себастьян, карие глаза загорелись азартом. — Так ты говоришь, Ноэль, что существуют ещё как минимум две параллельные реальности? И в каждой… есть ещё два таких же замечательных и остроумных красавца, как я? Ноэль закатила свои прекрасные глаза с таким выразительным отчаянием, что этого жеста хватило бы на все пьесы Шекспира разом. — Mon Dieu, — простонала она. — Твоего эго и в одной вселенной слишком много, Себ, — фыркнула Лорелея, смерив его взглядом, полным тайной теплоты. — Такой ты шумный. — Шумный — значит, незабываемый, — не смутившись ни на йоту, парировал Себастьян и подмигнул ей с таким флиртом, что заставил обеих девочек еле сдержать улыбку. Оминис, тем временем, достиг пика своего возмущения и надулся, сложив руки на груди с таким видом, будто он — гоблин, которого оскорбили предложением платить налоги. — Доказательств! — провозгласил он, оттопырив губу. — Эта фантасмагория требует не слов, но доказательств! Вещественных и неоспоримых! — А я им верю, — с лёгкостью парировал Себастьян, пожимая плечами. — О, конечно, — язвительно заметил Оминис. — Ты веришь всему, что сказано хоть с намёком на лесть в твой адрес. Если бы тролль назвал тебя «блестящим светочем магического мира», ты бы пригласил его на чай. — И непременно научил бы его правильно держать чашку, — невозмутимо парировал Себастьян. — Уверен, из него вышел бы прекрасный собеседник и не хуже тебя. И тут девушки, ободрённые хотя бы частичной верой Себастьяна, начали выкладывать свои козыри — самые сокровенные, нелепые и смешные истории о своих версиях друзей. Они говорили наперебой, перебивая друг друга, дополняя и уточняя пикантные детали. — …а потом он… — …помнишь, как он умудрился… И вот, словно по сговору, их повествование переключилось на Оминиса. — …а однажды он… — …и до сих пор боится… — …и Оминис признался, что втайне… — ХВАТИТ! — внезапно завопил Оминис, и акустика Крипты усилила его крик втрое. Бледное лицо теперь пылало таким ярким румянцем, что освещало всё подземелье без помощи «Люмос». — ВСЁ! ВСЁ, Я ВАМ ВЕРЮ! ЗАМОЛЧИТЕ! Себастьян, не в силах сдержать довольную усмешку, тихо хихикнул. — А я бы послушал. Интересно, в других реальностях я тоже столь же умный и… Он не договорил, ибо столкнулся с лицом Оминиса, где было написано не просто недовольство. Это был целый трактат по некромантии, написанный чернилами из чистейшего яда. — В любом случае, — мягко, но настойчиво вмешалась Ноэль, ломая этот немой диалог, — нам теперь надо думать, как вернуться домой. — Что ж, — Себастьян тут же преобразился, приняв вид учёного, погружённого в размышления. — Если отбросить очевидное, вроде пролитого зелья или проклятого артефакта, и сосредоточиться на теории… Существование параллельных реальностей, хоть и не доказано, но и не опровергнуто. Возможно, вы стали жертвой спонтанного магического резонанса, своеобразного сбоя на полотне времени, где… — …где они наступили на одни и те же грабли в разных вселенных, и это сработало как портал? — язвительно перебил Оминис, уперев руки в бока. — О, да, звучит до неприличия логично. Мы что, на лекции по магической теории? Может, стоит сосредоточиться на чём-то осязаемом? В это время Лорелея, чьи босые ноги уже онемели от холода, поёжилась. Ноэль тоже бессильно потёрла руки — тонкое муслиновое платье было прекрасным выбором для поместья, но не для сырого подземелья. — Мне не нужно зрение, — внезапно раздался ворчливый голос Гонта, прерывая спор, — чтобы слышать, как у вас стучат зубы. Где ваши палочки? — Остались дома, — с горькой усмешкой ответила Лорелея. — На туалетном столике. — Неслыханная безответственность, — буркнул слепой слизеринец, но уже поднял свою. — Позвольте, — с изящным взмахом произнёс Себастьян, опережая его. — Vestis Mutatio! Наряды девушек мгновенно преобразились в теплые мантии. В тот же миг Оминис, не говоря ни слова, направил на них кончик своей палочки, и оттуда хлынул поток тёплого воздуха, словно от самого щедрого обогревателя. — О, как мило! — воскликнула Ноэль, с благодарностью кутаясь в складки ткани. Затем она повернулась к Лорелее: — Позволь, я заплету тебе волосы. А то ты вся растрепалась. Лорелея, удивлённая, но тронутая, кивнула. Ноэль принялась ловко разделять пряди, заплетая из них сложную французскую косу. — До встречи с драконом у меня тоже были длинные волосы, — с лёгкой грустью проговорила она, — но он их опалил. С тех пор вот, никак не отрастут, увы. Себастьян, который всё это время не сводил с этой сцены восхищённого взгляда, тут же вставил: — Осмелюсь заметить, мадемуазель… эээ, мисс... что тебе и с короткими волосами невероятно красиво. Это придаёт твоему лицу… особую, трогательную хрупкость. Ноэль опустила глаза, по щекам разлился прелестный румянец. — Merci, — прошептала она. Лорелея, тяжело вздохнув, покачала головой и задала вопрос, вертящийся на языке: — А кто в этом мире та самая студентка, что попала сразу на пятый курс и владеет древней магией? Тут есть такая? Оминис фыркнул с таким выражением, будто его спросили о наличии в Хогвартсе отделения по разведению розовых единорогов. Но Себастьян расцвёл ухмылкой во всё лицо. — О, да! У нас есть такая студентка! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Это Клаудио. Наступила короткая пауза. — Клаудио? — недоверчиво переспросила Лорелея. — Тот самый, что только что… — Тот самый! — подтвердил Себастьян, и его глаза заискрились. — Вы только представьте: его зачислили на пятый курс. Явился он в Хогвартс — рост с небольшую гору, плечи такие, что в Большом зале приходилось двигаться боком. Сама Распределяющая Шляпа, едва коснувшись его головы, забилась в истерике и завопила: «СЛИЗЕРИН! ТОЛЬКО СЛИЗЕРИН! И ПОБЫСТРЕЕ, Я УМОЛЯЮ!» — видимо, опасаясь, что он с ней что-нибудь сделает. С первого же дня стало ясно, что мы все в смертельной опасности. Не потому, что он злой. А потому, что он… влюбчивый. Он многозначительно посмотрел на Оминиса, который съёжился, будто пытаясь стать невидимым. — И вот, он, наш Клаудио, оказывается, владеет древней магией! Правда, использует он её… своеобразно. Помните Ранрока? Так вот, когда тот явился с угрозами, Клаудио не стал ни в кого стрелять заклинаниями, ни с кем сражаться. Он посмотрел на гоблина своими влажными, преданными глазами, вздохнул так, что с ближайших деревьев осыпалась кора, и завопил: «О, мой колючий, небритый бунтарь! Твоя ярость — это музыка для моего сердца! Не занимайся войной, занимайся любовью» Себастьян сделал паузу, давая им прочувствовать весь ужас ситуации. — Говорят, Ранрок сначала онемел. Потом его начало трясти. Потом он упал на землю и скончался прямо на месте, зажимая уши и издавая предсмертные хрипы. А тёмные волшебники в Запретном лесу? О, они теперь обходят Хогвартс за три мили! Один из них, самый отпетый, попытался напасть на него. Клаудио поймал его заклинание «Эректус Тоталус» своим задом, подошёл, погладил по щеке и прошептал: «Какие у тебя мягкие волосы для преступника…» Через пятнадцать минут самые матёрые головорезы сами сдавались мракоборцам, умоляя запереть их в Азкабане. Даже фантастические твари и опаснейшие хищники, заслышав его шаги, впадают в кататонию, притворяясь мёртвыми. Говорят, один гиппогриф, выслушав его балладу, впал в депрессию и отказался откладывать яйца целый месяц. Он выдохнул. — Его боятся все. Даже Пивз. Потому что Клаудио, — Себастьян произнёс это с леденящим душу трепетом, — видит в нём «родственную душу, свободную от оков бренной плоти». Он гоняется за Пивзом по всему замку, пытаясь прочитать ему сонеты о вечной любви, превозмогающей саму смерть. Пивз, тот самый Пивз, который обливает клеем студентов, теперь прячется в самых дальних трубах и плачет от бессилия. Себастьян закончил свой рассказ и мрачно посмотрел на Оминиса. — А теперь вся эта неукротимая, всепоглощающая страсть обратилась на нашего друга. И, как вы сами видели, сопротивление, увы, бесполезно. Оминис тяжело и трагично вздохнул с видом мученика. — Меня так просто не возьмёшь, — провозгласил он с ледяным достоинством. — Не для того моя тётя Ноктуа растила этот хрупкий бутон, чтобы его растоптал слонопотам в мантии Слизерина. Лорелея, не в силах сдержать любопытства, подняла бровь. — Погоди… а для кого же она его растила? Ноэль вспыхнула, будто её поймали на чтении любовного романа, но, тем не менее, с нескрываемым интересом уставилась на Оминиса. Себастьян склонил голову набок с видом знатока, оценивающего редкий экземпляр. Оминис же скорчил непроницаемую маску, достойную лучших традиций его предков. — Некоторые тайны, — произнёс он таинственно, — должны умирать вместе с их хранителями. Правда, я ещё намерен пожить. Лорелея, видя его уклончивость, решила подлить масла в огонь. Она задорно подмигнула Ноэль. — Что ж, раз уж на то пошло… В моей реальности я состою в романтических привязанностях с одним из вас двоих. Ноэль, стрельнув глазами, тут же, не желая ударить в грязь лицом, парировала: — Я тоже. Эффект был мгновенным и восхитительным. Себастьян воспрял духом, карие глаза загорелись азартом. — Надеюсь, это я? Должен же быть в иных мирах хоть какой-то проблеск здравого смысла и безупречного вкуса! — Понятное дело, что не со мной, — пробормотал Оминис. — Видимо, в ваших мирах царит та же мода на безрассудных болтунов, которых не переслушаешь. Ноэль, желая вернуть разговор в практическое русло, вздохнула. — Так что же нам всё-таки делать? Может, обратиться к кому-то из профессоров? Или… есть другие варианты? — Профессора! — фыркнул Себастьян. — Они первым делом отправят нас к старому коршуну Блэку, а тот начнёт истерить. Нет, я предлагаю нечто более… эзотерическое. Натсай Онай подрабатывает тем, что гадает ученикам. Говорят, у неё довольно точные предсказания. И она не болтлива. Девочки вытаращили глаза. Гадалка Натсай — это было ново. Но выбирать не приходилось, и они, после короткого молчаливого совещания взглядами, кивнули. Выйдя из Крипты, ребята вчетвером двинулись по коридору. Чтобы разрядить атмосферу, Ноэль робко спросила: — Себастьян, а как дела у Анны? Как её здоровье? Тот с искренним недоумением посмотрел на неё. — С Анной? Да как всегда — отлично. Её, такую, и бладжером по голове не вырубишь. — Но… а как же ситуация с Руквудом? — осторожно спросила Лорелея. Себастьян пожал плечами с поразительным равнодушием. — А, это. Ну, после того как Анна наложила на него то самое… гм… проклятие, он до конца жизни, полагаю, не слезет с ночного горшка. Но он сам виноват — нечего было к ней лезть. Вот и получил порчу на по… — СЭЛЛОУ! — цыкнул Оминис, резко обрывая его. — Я думаю, леди не нуждаются в столь… физиологических подробностях. Девочки переглянулись с ещё большим шоком, миры и впрямь различались кардинально.Тогда Лорелея, набравшись смелости, задала главный вопрос: — А как поживает в этой реальности ваш дядя Соломон? — О, дядя Соломон! Он, можно сказать, нашёл своё истинное призвание. Оставил все эти скучные дела и теперь полностью посвятил себя искусству, после того, как осознал, что его дар — не в заклинаниях, а в вокальных связках. Он сколотил в Хогсмиде группу. Назвал её… — Себастьян сделал паузу, — «Соло Соломона». Лорелея и Ноэль застыли в немом оцепенении. — Их первым хитом стала баллада «Вой Вервольфа», — с невозмутимым видом продолжал Себастьян. — А кавер на старинную песню «Камень, Ножницы, Папирус — Кровь, Боль и Круциатус» и вовсе вознёс их на вершину хит-парадов «Волшебного голоса». Дядя Соломон — вокалист. Он выходит на сцену в плаще из кожи дракона и с рупором, который сам и зачаровал на усиление звука. После их концертов в Хогсмиде неделю не умолкает празднество, а у домовых эльфов случается мигрень. У него теперь куча поклонников, он раздаёт автографы и счастлив, как никогда, и теперь его девиз: «Если не можешь запретить — сыграй на нервах так, чтобы забыли, как дышать». — Это дурдом, — Лорелея покачала головой, получив недоумённые взгляды окружающих. Тем временем они добрались до указанного кабинета. Дверь охранял не кто иной, как Пивз, восседавший на постаменте от какой-то бывшей статуи, задрав ноги и с видом особы, раздававшей аудиенции. — Стойте, сопляки вонючие! — пронзительно завизжал он, перекрывая все звуки. — Проход — десять кнатов с носа! Или я вам устрою душ из чернил! Оминис, чьи нервы были и без того натянуты как струна, вышел вперёд. — Убирайся с дороги, призрачная помеха! Мы не намерены платить за вход в то, что и так является общедоступной территорией! — Ой, всё! Летучий мышонок возмущается! — захихикал полтергейст, кувыркнувшись в воздухе. — А ну-ка, повоюй с Пивзом, покажу я тебе «общедоступную территорию»! — Пивз, старина, всё хорошо — вступил Себастьян с обаятельной ухмылкой. — Уж лучше заплатить. Тем более, наш дядя Соломон, известный артист, всегда даёт нам с Анной щедрые карманные деньги. — Он с легкостью подбросил в воздух несколько монет, которые Пивз тут же сцапал с жадным хихиканьем. — Соломон? Этот воющий бочонок из-под сливочного пива? — Пивз скривился, но монеты спрятал. — Ладно, валяйте, неудачники! Но девицам за вход — двойная цена! Одна — мокрая курица, вторая — тощая пижонка! Ноэль вспыхнула от возмущения, а Лорелея лишь вздохнула, понимая, что у неё нет никаких моральных сил сопротивляться происходящему. Себастьян, закатив глаза, заплатил и за них. Пивз, пропуская их, сложил руки и пропел на мотив какой-то похабной песенки:

Лягушатница дурёха,

Второй же Сэллоу — лохматый пройдоха!

Сбоку мелкая Сопля,

А по центру — Рахитная тля!

Пропев это, он громко бабахнул конфетти и исчез с хохотом. Оминис стоял, багровея от ярости, Ноэль выглядела оскорблённой, Лорелея — измученной, а Себастьян — безумно довольным таким эффектным зрелищем. — Знаете, а мне всегда нравилась прямота его песен.— вздохнул Сэллоу — Надо будет посоветовать дяде Соломону заключить с ним контракт на написание текстов для нового альбома. «Соло Соломона» в коллаборации с полтергейстом — это же гениально! Оминис лишь прошипел что-то неразборчивое про «почему я слепой, а не глухой», пока они наконец не вошли в указанный класс. Заброшенный кабинет напоминал логово экстравагантной провидицы, сошедшей со страниц дамского романа. Стены задрапировали пёстрыми тканями, повсюду стояли магические артефакты сомнительного происхождения — хрустальные шары, в которых плавали не то звёздочки, не то пылинки, виднелись связки сушёных трав и даже чучело какой-то экзотической птицы с неестественно блестящими глазами. В центре этой пестроты, на подушках из бархата, восседала сама Натсай Онай. Она была, что и говорить, прекрасна. Тёмная кожа отливала тёплым мёдом в свете зажжённых свечей, а гордая осанка выдавала в ней королеву этого самодельного святилища. Увидев гостей, она томно подняла на них взгляд, полный превосходства. — А-а-а, — протянула девушка с сильным, мелодичным акцентом. — Новые страждущие пришли к Натсай. Проходите, не стесняйтесь. Только снимайте обувь. Пол здесь зачарован на очистку энергии, но против пыли вашего Хогвартса даже магия моей мамы, великой Мадивы, может быть бессильна. У нас в Уагаду, конечно, для гаданий есть целые залы из чистого хрусталя, что растут из земли, как деревья. И благовония делают не из какой-то местной лебеды, а из пыльцы золотых цветков. Но здесь… — она многозначительно вздохнула, — приходится импровизировать с тем, что есть. Лорелея и Ноэль переглянулись. Себастьян же, казалось, был очарован. — Мы слышали, ты можешь… помочь? — робко начала Ноэль. Натсай снисходительно улыбнулась. — Детка, в Уагаду малыши в возрасте хогвартских первокурсников уже видят судьбу в каплях утренней росы. Здесь же мне приходится пользоваться… упрощёнными методами для отстающих. — Она обвела взглядом свою пёструю обитель. — Но для вас я постараюсь. За соответствующую плату, конечно. У нас в Африке говорят: «Бесплатный совет стоит дёшево, как вода в сезон дождей». А ваша проблема, — её взгляд скользнул по их взволнованным лицам, — пахнет… очень дорого. И очень странно. Себастьян повёл веснушчатым носом. — Странно. Вроде бы ничем особенным не пахнем, да и я с утра мылся. — Сэллоу, раскошеливайся уже. — Оминис грозил бумкнуть снова. Себастьян со вздохом отсчитал несколько монет. Натсай, милостиво приняв плату тут же преобразилась. Она закатила глаза под лоб, издала низкий горловой звук, похожий на рычание гиены, и принялась вытанцовывать вокруг девочек причудливые па, размахивая какой-то пёстрой побрякушкой, смахивающей на хвост ящерицы, привязанный к палке. — О, великие духи саванны! — выла она, подпрыгивая. — Духи, что шепчут в песках Уагаду! Явьтесь моим… э-э-э… неразвитым гостям! Хорошо бы сейчас петуха принести в жертву, — добавила она на полуслове уже своим обычным голосом, — для пущей убедительности. Но, увы, не полнолуние, энергии слабые. — Я даже знаю, какого петуха, — мрачно пробурчал Оминис, но на него шикнули. Натсай, не сбавляя темпа, возобновила свой шаманский концерт. Она выхватила пучок дымящейся травы и принялась окуривать им девочек, заставляя их зажмуриваться и отплевываться. — Это священная полынь африканская! — вещала она сквозь их кашель. — Очищает ауру от скверны британской! Затем зачерпнула что-то из чаши и с силой брызнула на Лорелею и Ноэль. Хаффлпаффка аж подпрыгнула от неожиданности. — А это?! — выдохнула она, вытирая лицо. — Слёзы русалки из реки Нил! — без тени смущения объявила Натсай. — Для обострения интуиции! Хотя, — она прищурилась, глядя на них, — с вами, кажется, и это не поможет. В конце концов, гриффиндорка замерла, затряслась и свалилась на подушки, издав звук, похожий на проколотый воздушный шарик. Воцарилась тишина, затем её голос прозвучал низко и гулко, будто из пустой бочки: — Я… вижу… ВАС ПРИВЕЛА… МИНДАЛЬНАЯ СВЯЗЬ! Она картинно вздрогнула. — ДВЕ ДЕВЫ…ПОРТАЛ… ИЩИТЕ МИНДАЛЬ… ОН… ВАШ КЛЮЧ… ДОМОЙ… После этих слов она безжизненно раскинула руки, выйдя из транса, и тут же потянулась к деньгам, чтобы пересчитать их ещё раз. Ошеломлённая компания выбралась из логова Натсай, где Пивз, не моргнув глазом, содрал с них оплату ещё и за выход и замерла в коридоре в полной прострации. Оминис, чьё терпение было исчерпано до дна, раздражённо фыркнул. — Полагаю, всё очевидно, нужно искать миндаль. — Не отчаивайся, друг! — воскликнул Себастьян, расплываясь в улыбке. — Это же значит, что нам — в моё самое любимое место в Хогвартсе! — В Запретную секцию? — предположила Лорелея. — В заброшенную пещеру с инферналами? — робко добавила Ноэль. — На кухню! — с триумфом объявил Себастьян. — Там точно есть миндаль! И, что немаловажно, ещё и поесть можно! Спустившись к кухне, они ожидали увидеть привычную суету и аппетитные запахи, но вместо этого их встретил хаос. Толпа домовых эльфов с красными от ярости глазами и в самодельных повязках на рукавах выкрикивала лозунги: — Долой тиранию чревоугодия! — Мы не можем! Мы не должны! Один из эльфов, взобравшись на бочку с солёными огурцами, заливался трагическим голоском: — Себастьяна Сэллоу мы ещё как-то прокормить могли! Но этот… Клаудио! Он съедает целый окорок за один присест! У нас нет ни времени, ни продуктов! Мы объявляем забастовку! Восстание! Завидев самого Себастьяна, эльфы с визгом бросились в рассыпную. — Он уже здесь! Бежим! Он всё сожрёт! Оминис, пытаясь взять ситуацию под контроль, шагнул вперёд. — Успокойтесь, прошу вас! Мы здесь не за едой! Но его голос потонул в общем гвалте. Отчаявшись, юноша обернулся к девушкам с немым вопросом, и тут Лорелею осенило. — Ноэль, — шепнула она, хватая француженку за руку. — Ты умеешь петь? Лицо Ноэль просияло. — Mais bien sûr! Маман настаивала на уроках вокала! Последовал трёхсекундный шёпот, в ходе которого выяснилось, что обе девушки знают одну и ту же популярную балладу «The Minstrel Boy». Обменявшись решительными взглядами, они откашлялись и запели. Голос Лорелеи, чистый и высокий, и поставленный и глубокий Ноэль, слились в удивительную гармонию, заполнившую шумную кухню: The Minstrel Boy to the war is gone, In the ranks of death you'll find him… Сначала эльфы замерли, вылупившись на них своими огромными глазами. Себастьян перестал жевать подобранный по дороге кекс и уставился на девочек с немым восхищением. Даже Оминис, обычно столь скептичный, слегка наклонил голову, прислушиваясь. His father's sword he hath girded on, And his wild harp slung behind him… И тогда случилось чудо. Угрюмый эльф на бочке с огурцами вытер слезу уголком своей наволочки. Другой начал невольно покачиваться в такт. А потом, словно по мановению дирижёрской палочки, вся кухня подхватила припев. Крики протеста сменились дружным хором. Эльфы принялись притоптывать своими большими ногами и хлопать в ладоши, а самые отчаянные пустились в пляс, выплясывая среди котлов и кастрюль. Себастьян, не в силах усидеть на месте, подхватил Ноэль и начал кружить её в импровизированном вальсе, а Лорелея, смеясь, отбивала такт ладонями по столу. Даже Оминис позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, слушая, как хор домовых эльфов выводит ирландскую балладу о воинской доблести. Наплясавшись до полного изнеможения, домовые эльфы повалились на пол, тяжело дыша и утирая пот со лбов. Один из них, самый смелый, отполз к гостям и, глядя на девушек с благоговением, просипел: — А чего хотят эти прекрасные певчие девы? Чего-нибудь вкусненького? Оминис, всё ещё пытаясь сохранить остатки достоинства в этом хаосе, сделал шаг вперёд. — Нам требуется миндаль. Просто… миндаль. Эльф кивнул с важностью, колыхнул огромными ушами, и через мгновение притащил целый холщовый мешок, битком набитый орехами. Он низко поклонился, чуть не ткнувшись носом в пол. — Деек рад служить таким хорошим волшебникам! — Затем поднял глаза на Себастьяна, во взгляде загорелся огонёк профессиональной тревоги. — Но мистер Сэллоу… вы садитесь на диету, да? Пожалуйста. Ради нашего брата. Выйдя из кухни с добычей, компания замерла в нерешительности. Оминис, держа в руках злополучный мешок, скептически поднял бровь. — И что же, по-вашему, нам следует сделать с этим? Ритуально его съесть? Рассыпать по полу в виде магического круга? — Понятия не имею, — призналась Ноэль, задумчиво разглядывая орех. — Может, и впрямь… просто съесть? Лорелея, всё ещё не оправившаяся от пророчества Натсай, с обречённым видом вздохнула. — Хорошо. Но как же быть с… Клаудио? Мы не можем просто так оставить тебя с ним одного. Оминис пожал плечами с видом человека, уже смирившегося со своей судьбой, но не намеренного сдаваться без боя. — Не ваша забота. Я… найду способ его отвадить. Скажу, что тётя Ноктуа наложила на наш род родовое проклятие: любой, кто посмеет прикоснуться к наследнику Гонтов без разрешения, превратится в садового гнома с хроническим насморком. Девушки, не видя иного выхода, набрали по горсти миндаля и с недовольными гримасами принялись его жевать. Лица исказились от концентрации и не самого приятного вкуса сухого ореха без всяких добавок. Себастьян смотрел на них с неподдельным разочарованием. — И что, так быстро? — вздохнул он. — Не могли бы вы побыть тут ещё немного? Вы уже как родные! — Он ткнул пальцем в сторону Лорелеи. — Ты, маленькая, похожа на ту самую Ромашку, что росла у нас в саду в Фелдкрофте — такая же светлая и с солнышком внутри. — Затем его взгляд переключился на Ноэль. — А ты… ну, ты вообще Красота неописуемая. Эй, а давайте так — на прощанье вы поцелуете того, с кем у вас в ваших реальностях… ну, вы поняли, любовь! Ради памяти об этом дне! Девушки смущённо переглянулись, затем на их лицах расцвели одинаковые, чуть виноватые улыбки. И прежде чем кто-либо успел опомниться, они одновременно с двух сторон наклонились и поцеловали в щёки ошеломлённого Оминиса. Тот застыл с таким выражением лица, будто его только что ударили в затылок шаром на Поле призывателя. Лицо пылало, слепые глаза были широко раскрыты от чистого, немого шока. Последнее, что увидели Лорелея и Ноэль перед тем, как мир снова поплыл перед глазами и знакомое головокружение вернуло их домой, была не менее ошарашенная мордашка Себастьяна, на которой читалась целая гамма эмоций: от зависти и обиды до искреннего, неподдельного восхищения.