Её душа сгорела дотла

В открытое окно врывается промозглый ветер и по подоконнику расползается лужа из-за попадающих каплей дождя, но Одетта не в состоянии это заметить. Лёжа на холодном полу больничной палаты, она не мигающим, мокрым от бесконечных слёз взглядом, смотрит на сморщенные лепестки белых лилий, букет которых давно лежит здесь.

Сколько прошло времени с его ухода?

Она не считала.

Не хотела считать.

Не хотела думать о нём.

В голове теперь уже бывшей примы балерины отложился лишь один сценарий.

Лишь одной доигранной партии.

Он умер там, вместе с ней.

Они оба сгорели на той сцене, так и не завершив танец Королевы Белых Лебедей и Принца Зигфрида.

Больше не существует величайшего дуэта Одетты Ливри, самой талантливой и лучшей балерины своего поколения, и Луи Меранта, её партнёра по сцене, красивого итальянца, каким-то чудом попавшего в Париж.

Для мира остался лишь один Луи.

Но его мир лежал ничком на полу забытой Богом палаты и который день пускал слёзы о сложившейся судьбе. Судьбе, в которой им двоим нет места вместе. Больше никогда.

Для него всё ещё существовали балетные пачки, пуанты, потёртые временем граммофонные пластинки, холодок за кулисами, кровь на подушечках пальцев, жестокие жюри на смотре, вечные пять позиций у станка, волнение перед сценой, ночные тренировки, стекло в туфлях, многочисленные букеты зрителей, слава и…

Для неё не существовало больше ничего.

Её грубо толкнули в дыру безысходности и боли. В дыру, похожую на ту, из которой она отчаянно пыталась выбраться, цепляясь израненными руками за горящие доски сцены, ощущая жар на своём теле и едкий дым в груди.

В дыру, в которую она никогда не хотела попадать.

Они никогда не узнают истинную причину пожара.

Никто больше никогда не вспомнит о прекрасной балерине из бедной семьи, которая была звездой этого сгоревшего здания.

Она больше никогда не вернётся в балет.

Никто никогда не встретит её за кулисами с букетом белых лилий и не поцелует в губы на глазах у всех. Больше никогда.

Для неё этот спектакль был закончен.

Для него, как она представляла, это была лишь небольшая заминка в актёрском составе. Совсем скоро на сцену выбежит другая балерина, теперь она будет Одеттой в Лебедином Озере, теперь он будет её Зигфридом. И все забудут про первую танцовщицу, которая пострадала от несчастного случая.

Все забудут.

Он забудет.

И она со временем забудет.

Бывшая прима давно отказалась от еды.

Её тело давно промёрзло до костей от нещадного холода, просачивающегося в раскрытое окно.

Её душа давно обледенела и зачерствела.

Цветы на полу возле койки давно засохли.

И слёзы давно не текли по щекам.

Только шрамы на теле и в сердце так и не затянулись. А искалеченная нога продолжала гореть адским пламенем боли, напоминая о том, кем Одетта не так давно была. Напоминая о том, как сама горела.

Сначала ради балета, а после из-за балета.

Она прекрасно всё слышала и знала.

Эти сплетни медсестёр за дверью палаты, судачивших о ней.

Этот мужской голос лечащего врача, прогонявшего их.

Видела эту тоненькую полоску белого света той неприятной лампы в коридоре, которая есть в каждой больнице, появлявшуюся каждый раз, когда доктор заглядывал к ней и спрашивал о самочувствии.

Она молчала.

Потому что знала о его переписке с тем, кто когда-то был её партнёром на сцене и в жизни.

Потому что знала, что это он приносит день за днём конверты от юноши из турне, который подарил ей этот чёртов букет и ещё сотню таких же до всего этого, который разделил с ней смерть её отца и радость от становления величайшей примой театра, который подолгу целовался с ней на крыше Оперы Гарнье, который восхитился ею в первый же день своего прибытия на их курс.

Юноша…

Он больше не был её Луи.

Она больше не примеряла его фамилию.

Не мечтала однажды стать Одеттой Мерант.

Не мечтала о том кольце, которое он собирался надеть ей на палец после того выступления.

Для неё больше не существовало красавчика итальянца, прибывшего в их театр по рекомендации в письме от самого Петипá.

Те конверты копились у двери.

Одетта к ним не притронулась ни разу.

Игнорировала, будто их не существует.

Они оба умерли.

Сгорели на той проклятой сцене, о которую день ото дня стирали в кровь пальцы и покрытие на пуантах.

Были похоронены в стенах любимого зала.

Вместе.

Навсегда.

Только вот почему-то в газетах о нём всё ещё пишут.

Почему-то он всё ещё дышит.

Почему-то всё ещё живёт балетом.

Почему-то его имя теперь на первой полосе во всех известных ей странах.

Но это теперь не важно.

Ничего уже не важного.

Она точно знает, что для неё он мёртв.

Прошло уже полгода.

Медсестра, чудом уговорившая её поесть, принесла с собой новость о принятом городом решении восстановить сгоревшее здание.

Может…и ей самой пора восстанавливаться?

Теперь нет ни славы, ни денег, ни жилья, ни тёплой руки на талии, ни шёпота на ухо, что всё у них двоих будет хорошо, ни фанатов, ни учителя, ни отца.

Теперь всё самой.

Опять.

Доктор почему-то понадеялся, что депрессия кончилась и вновь принёс письмо.

Уже лично в руки.

Одетта долго держала его.

Вертела конверт, старательно избегая строчки с именем и адресом отправителя.

Водила пальцем по наклеенной на углу марке, словно пыталась запомнить её текстуру.

Выкидывала на тумбочку у кровати, а затем вновь тянулась к нему.

А потом решилась.

Это будет её последнее слово ему.

Потому что он, видимо, не понял того разговора до турне.

Потому что продолжал писать на адрес больницы.

Потому что продолжал на что-то надеяться.

Хотя бывшая прима ясно дала ему понять, что ничего больше не может быть между ними.

Потому что всё ещё любил красивую балерину, которой всегда завидовали все сокурсницы в театре.

Она напишет ему ответ.

Последний ответ.

Последнее письмо.

Последнее слово.

Последняя дощечка сцены, связывающая их вместе.

Последняя доска на мосту, который ей выпала участь сжечь.

Она сожжёт их прошлое дотла.

Точно так же как сгорела её собственная душа, молодость, страсть, любовь, слава, радость.

Он любит.

А она уже нет.

Она похоронит эти чувства глубоко-глубоко.

Спрячет в ту дыру боли и заполнит щель работой над собой.

Заменит этот чёртов паркет и никто ничего не вспомнит.

Отреставрирует так же, как собираются починить сцену в главном зале Оперы Гарнье.

Он переживёт.

Найдёт себе лучше.

Красивее.

Здоровее.

Достойнее.

Статнее.

Кого угодно.

Но не её.

Что угодно, лишь бы он не сидел возле больничной кровати.

Лишь бы не гладил по волосам, когда ей снятся кошмары об обволакивающем лёгкие дыме.

Лишь бы не держал за руку, когда медсестра меняет повязку на искалеченной ноге.

Лишь бы не звонил подряд всем докторам, которые называли немыслимые цены за лечения.

Лишь бы не тратил свою молодость на неё.

На калеку.

Горячая липкая кровь, адский жар вокруг, который сжигал живьём, невыносимая боль в ноге, лежавшей под до жути неестественным углом и плывущий перед глазами зал.

Одетта чувствовала, что это конец.

Чувствовала, как мучительно умирает.

Медленно.

В родном зале, который подарил ей всё.

Она погибнет здесь и станет призраком Оперы Гарнье навечно.

Ужасающий хруст собственных костей. Запах горящей балетной пачки, кожи, дерева, запекающейся крови.

Многочисленные занозы впиваются в слабые руки, каким-то чудом мёртвой хваткой державшиеся за каркас сцены. Но скоро и они не выдержат.

Скоро она рухнет с концами.

И тогда её тело найдут в изогнутой страшной позе.

Обгоревший труп некогда прекрасной балерины.

Глаза резало и щипало. Пыль и дым заползали в нос и рот. Проникали в лёгкие, вытесняя кислород. Всё плыло и качалось, но не было прекращения грёбаному аду и агонии.

Одетта закрыла глаза. Даже это далось ей с болью и невероятным трудом.

В чём смысл борьбы?

В чём смысл цепляться за что-то?

Почему нельзя просто ускорить собственную кончину?

Вокруг так жарко и отвратительно.

Она разжала пальцы.

Ощущалась лишь пустота и холодные лапы смерти, остужающие опалённую кожу.

Одетта!

Кто это?

Одетта, любовь моя!

Это просто воспоминания.

Всплеск сознания.

Предсмертная услада.

Одетта...

Чьи-то сильные руки резко выдернули из темноты.

Боль вернулась.

Жар вернулся.

Кости вновь ломаются, кровь вновь течёт и обжигает бедную кожу, мир вокруг вновь трещит по швам.

Перед мутным взглядом вновь проглядывается зал и чьё-то лицо.

Любовь моя, я здесь, слышишь меня? Я тебя вытащу.

Она не слышала.

Но была жива.

Чувствовала.

Но это было тогда.

Сейчас же не было ничего.

Ни одного чувства.

Ни любви, ни страха, ни жара.

Только душащая боль, из которой она не понимала, как можно выбраться.

А выбираться надо.

Может быть, однажды, у неё вновь вырастут крылья, которые так нещадно и жестоко вырвал пожар.

Четыре года миновало.

Столько лет прошло, но сердце всё ещё тихонько ноет. Почти не слышно, потому что хозяйка не желает слушать. Потому что голова занята лишь мыслями о выживании на эту нищенскую зарплату и половой тряпке с ведром. И больше ничем.

Она смогла. Она закопала всё старое.

Но какой ценой?

Пожалуй, ценой всего.

Она внушала самой себе и этому сердцу, что всё уже нормально, что давно смирилась, что ничего уже не изменишь. Никому больше нет дела до неё. Просто уборщица. Обыкновенная поломойка с чересчур грациозным именем для такого низкого статуса. И больше никто.

Что может такая нищая, одинокая, хромая женщина без мужчины в чёртовом девятнадцатом веке, когда вокруг идёт восстановление после войны?

И пусть такие как она пытаются бороться за свои права, это всё равно ничего не даёт? Город и его жители тонут в последствиях от Франко-прусской войны и Парижской коммуны.

Нужно просто выживать.

В тот день сердце болело как бешеное.

Металось туда-сюда, ныло, кровоточило, но холодный рассудок игнорировал взывания.

Он вернулся.

Луи Александр Мерант приехал в Париж. И теперь, словно назло, отовсюду звучит его имя, пока она пытается добраться от одной работы до другой.

Они столкнулись на подножии у лестницы главного холла. Совершенно одни. Даже привычный ворчащий сторож, с коим у неё случались перепалки, не оказался на своём месте. Проклятье.

Одетте нужно было подняться наверх, как и ему. Она пыталась собрать силы, чтобы сделать шаг, что было чрезвычайно трудно и отнимало много времени, так как после длительного рабочего дня у неё болела нога, а в единственной свободной руке было тяжёлое ведро с мыльной водой. Пальцы крепко стиснули трость, словно вымещая на ней всю свою злобу.

Почему? Почему он, чёрт бы его побрал, стоит, не двигаясь? Почему не идёт дальше вверх, как двигается по своей карьерной лестнице, чего она сама пожелала ему четыре года назад? Какого хрена он просто стоит и...

смотрит на неё?

Одетта тряхнула головой, от чего выбившиеся из пучка пряди небрежно упали по бокам, прикрывая собственный профиль лица.

Оно и к лучшему. Она не хотела его видеть.

Ни боковым зрением, ни в своей жизни, ни на этом свете.

Но он всё ещё стоял рядом.

Она чувствовала, как его взгляд прожигает насквозь, тело окутывает жар и холод, будто они оба вновь на той горящей сцене.

Всё тот же театр, те же преподаватели, та же лестница, и снова через месяц после её дня рождения.

Только вот эти двое не те же.

И прима балерина уже не та.

И всё в их жизнях уже не то.

И никогда, казалось, не будет.

Его взгляд блуждал по не прикрытым волосами частям лица, осунувшегося после длительной жизни в нищите, которую и жизнью назвать толком нельзя. Луи Мерант знал обрывки событий всех этих четырёх лет.

Знал и не был рядом. Не мог, но хотел.

Потому и искал способы наблюдать за Одеттой хотя бы чужими глазами. А потом вновь потерял. Потому что она исчезла из больницы и больше её никто не видел.

И то письмо, что Одетта отправила ему, не имело обратного адреса.

Они вдвоём словно постарели. Не повзрослели, не вышли из подросткового возраста, а именно постарели.

Несчастный случай сжёг их годы в одночасье.

''С возвращением, Месье Мерант''.

Голос был не своим.

Каким-то чужим, холодным, ворчливым и жестоким. В нём словно отражалась вся Вселенская усталость. В одном таком голосе в такой хрупкой на вид женщине.

Одетта сделала вдох сквозь стиснутые зубы и медленно начала подниматься, до жути боясь споткнуться. Каждый шаг отзывался в больной ноге яркой и острой вспышкой, но она упрямо шла, зная, что он всё ещё стоит внизу и смотрит.

Дойдя до верхней ступеньки и скрывшись за колонной на повороте, она прислонилась к её холодной поверхности спиной, борясь с комом в горле.

Хотелось взглянуть на него, встретить тот знакомый взгляд карих глаз.

Но бывшая прима знала, что скучает не по нему, а по воспоминаниям с ним.

Что заделанная дыра в душе имеет трещины, сквозь которую просачивается не осевший дым и выносит на поверхность похороненные чувства, напоминая о временах, когда были ещё Лебединые крылья за спиной, и любовь его была, что держала девушку женщину в равновесии.

Луи постоял ещё немного. Не хотел идти прямиком за ней. Это презрительное ''Месье Мерант'' ударило в самое сердце, грубо выталкивая из мира грёз.

Ему не стоит надеяться на любовь.

На прощение.

На взаимность.

Она пытается жить.

Пытается смириться со всем происходящим.

Пытается идти по этой лестнице, которую каждый день натирает до блеска.

Хромает, задыхается, морщится, но всё равно идёт.

И его заставила идти по ступеням славы, будучи той, кого грубо столкнули с них.

У неё теперь другая дорога, другой подъём, пусть и пути эти выглядят у обоих одинаково, потому что они всё ещё связаны этим когда-то горевшим зданием.

Луи Мерант горько ухмыляется, потому что знает, что в Театре Оперы и Балета Гарнье две лестницы в холле ведут на один и тот же этаж, приводя посетителей в две двери одного и того же зала.

Он тоже надеется, что однажды её крылья отрастут вновь.

И в этот момент он хочет быть рядом.

Пусть она об этом и не знает.

Однажды они снова обретут смысл жизни друг в друге и свет яркого солнца прольётся на них.