Смерть поэта

Ты спал, постлав постель на сплетне, Спал и, оттрепетав, был тих, – Красивый, двадцатидвухлетний. Как предсказал твой тетраптих.. Точка была поставлена резко, почти нервно. А что писать тут дальше? Что, что? Как в слова, в эту стихотворную форму, – системную, живую. Живую, черт возьми! Её пишет живой. По крайней мере поэт способен писать, пока жив физически, – вместить весь тот ужас, всё то ощущение кома в горле, расколённых углей в уже неспособных истекать слезами глазах, когда Женя подошла. Подошла и сказала: «он застрелился. Володя застрелился». Этому есть описание у живого, а Боря сам уже не очень живой. По крайней мере так думает. По крайней мере так себя ощущает, когда рука в очередной раз тянется к очередной сигарете. Застрелился. Маяковский застрелился! А когда же они последний раз виделись, Боже? Что хорошего друг другу сказали тогда? Да, он признался, признался, что всё равно любит, как бы резко не высказывался, как бы не кидал оскорбительное слово в ответ. Но ушел. Всё равно ушел, услышав в спину «ты так ничего и не понял». А что, что же нужно было понять, Володя?! Пастернак так и не осознал, что же он должен был понять. И более не виделись они. Эта новогодняя встреча стала последней. До сегодняшнего злополучного дня, когда он, Маяковский, лежал в своей постели. Черты лица его, словно у спящего ровные, гладкие, смягчали признаки прошедших лет. Всё тот же: красивый, двадцатидвухлетний... Долго Боря на него смотреть не мог. Вышел из комнаты, покинул её. Решил, что легче будет пойти и успокоить свою жену, уже во всю рыдающую за стеной. Женя плакала, он сжимал её руку. А сам думал обо всём. И о том, как Брики получат в Лондоне телеграмму, и о том, как у дверного косяка рыдает Асеев, и о том, как серьезно, похоронно стоят Люда и мать Маяковского. Хотелось крикнуть им: «глупость какая! Да вы гляньте! Живого хоронить собрались!». Но мозг отчётливо подкидывал осознание: не живой Володя. Не живой. Звонкий голос Оли – младшей сестры Маяковского – прозвучал в доме гулко, ясно. Она обращалась к брату. Боря не помнил, как отпустил руку Жени. Не помнил, как прошел за Олей обратно. Туда, где лежал он. Этот глашатай революции. Этот человек, которого Пастернак не понимал уже более десяти лет, но который всё также читал его стихи при любой удобной возможности. Он знал, что Маяковский именно так любит выражать свои чувства. Стихами: своими или чужими – неважно. Любил, точнее. Да, любил. Он запомнил, как слушал нервное и сбивчивое чтение Оли. Она то обращалась к брату, то вновь возвращалась к этим вертевшимся и у самого Бори на языке чёртовым строчкам: И чувствую, «я» для меня мало, Кто-то из меня вырывается упрямо. Алло! Кто говорит?! Мама? Мама! Ваш сын прекрасно болен. Мама! У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле, Ему уж некуда деться. Контральто сестры его не слышит. Слышит только его собственный, басистый, грохочущий «протодиаконский» – Пастернак любит это сравнение. Он именно так услышал тот голос впервые. И под её рыдание Боря не успевает понять, как начинает рыдать сам. Не наигранно, не из приличия, продиктованного скорбью. А полно, искренне. И чувствуя, как с каждым вырывающимся хрипом груди, как с каждой скатившейся слезой, он ощущает, что эта жизнь ушла. Что жизнь ушла в принципе. Ускользнула, заглушилась выстрелом этого проклятого пистолета, черт знает откуда взявшегося и кому принадлежащего. Возможно ль – самому себе в сердце всадить пулю! Но записка на столе написана рукой Володи. Его почерк Боря узнает из миллионов, хотя не рассматривал вовсе. Он знает: шло к тому. Он знает: Маяковский застрелился из гордости, ведь то, что было вокруг, терпеть не мог, как бы яростно, грубо, травя своими словами и себя, и оппонента, не спорил с Пастернаком о своих агитках, о своей политике. Боря зажмуривается. Слез уже нет. Слов тоже. Он заканчивает: Ты спал, прижав к подушке щеку, Спал, — со всех ног, со всех лодыг Врезаясь вновь и вновь с наскоку В разряд преданий молодых. Ты в них врезался тем заметней, Что их одним прыжком достиг. Твой выстрел был подобен Этне В предгорьи трусов и трусих. Чернила капают на бумагу. Маяковский умрёт вновь. Как поэт. Как личность. Но во второй смерти он будет неповинен. Да и в первой Пастернак не хочет его винить. Он в принципе не хочет ни в чем винить Володю. Просто бы поговорить. Просто бы узнать, какой будет опубликован следующий стих в журнале. Друзья же изощрялись в спорах, Забыв, что рядом — жизнь и я.