Кошмар Нисан

— Мы даже это утро не можем провести вдвоем? — Нисан протянула с легкой усмешкой, раскрыв глаза от хриплого после сна голоса Эшрефа, говорившего по телефону. Он положил трубку и вернулся на подушку, приулыбаясь. Девушка подалась навстречу и положила голову на мужскую грудь, пальцами ища ладонь Эшрефа. — Можно подумать, мы хоть когда-то оставались наедине. Еë сердце пропустило удар, пальцы непроизвольно сжали мужскую руку сильнее. Нисан, подавив ком в горле, судорожно набрала побольше воздуха, прикрывая глаза, пока Эшреф, погруженный в свои мысли, другой рукой гладил ее волосы. Каждую секунду хотелось впитать, каждое прикосновение, каждый вдох. Он был чертовски прав, и она не смела признать вслух, что за ними всегда плыла тень палача, который голой правдой отрубит голову Нисан и сердце Эшрефа. Десятки раз она слышала от возлюбленного, что каждую ночь он проживает, как последнюю, но только слушая размеренный стук сердца Эшрефа этим утром Нисан впервые всем своим существом осознала истинное, пронзительное значение этих слов, почувствовав, каково это – проживать мгновение, зная, что оно может быть последнее. Эшреф приподнял голову, почувствовав влагу на груди, и встревоженно заглянул в женские глаза, наполенные слезами. — Ты в порядке? Нисан кивнула, вытирая мокрые дорожки. — Плохой сон увидела. Мечта Эшрефа была только лишь его сном, но для Нисан оказалась их общим кошмаром наяву, палачом и судьей в одном лице — в одном, казалось бы, красивом лице Чигдем, которое изогнулось в ядовито насмехающейся гримасе, в очередной раз напоминая Нисан о том, что все ее мечты больше не имели значения. Еë мечты были ничтожно малы по сравнения с Руей Эшрефа. Можно подумать, она не знала, чем это закончится. Чигдем каждое утро и каждую ночь, каждую секунду, как только Нисан закрывала глаза, вжимала ее в стену и усмехалась, сверкая звериным оскалом. Она возглавляла иерархию ночных кошмаров и раз за разом повторяла то же, что и сказала наяву. — Если через три дня ты не исчезнешь из города, я дам Эшрефу имя информатора, которого он ищет. Цугцванг (нем. Zugzwang — «принуждение к ходу») — положение, при котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции. Нисан не игрок: она прожила то, на что ее обрекали кукловоды, дергая за веревочки ее беспомощно связанные руки. Но самая яркая нить шла прямиком из ее груди и вела к сердцу Эшрефа. По легенде, если человек по-настоящему кого-то любит, то он должен привязаться к нему хлопковой нитью, всю жизнь стараться не разорвать эту нить. Но их белоснежные цветы хлопка замызганы алыми брызгами крови. Бросить Динчера сейчас означало сдать Эшрефа в руки полиции, а бросить Эшрефа — означало бросить себя. Нисан стиснула зубы: нить судьбы тянулась в одну сторону, сколь ни греби против волн, течение неумолимо несёт к своему берегу. Знала ли она с самого начала, что финал их истории написан? Знала. Но разве спасает знание от боли, разве не летит упрямо мотылек на пламя, которое сожжет ему крылья? Но пламя, однажды пробужденное, всегда потребует свою цену, и тот, кто его вызвал, первым ощутит его жар, и Нисан твёрдо знала, что она сожжет всех, кто подкидывал дров в костер, где горела она сама. Чигдем разожгла пожар и не спасется, пока не почувствовует на себе его дыхание. Нисан знала, что пути назад нет, и позади неё останется только пепелище, но...это "но" не было надеждой, это было лишь безмолвным признанием того, что есть только одна дорога — вперёд, сквозь боль, даже ползком, если огонь опалит крылья. Из раздумий ее выдернул Эшреф, что-то пробурчавший про дела, шепнул тихое "прости" и коротко и мягко приник к ее губам. Она, застанная врасплох, несколько раз быстро моргнула, прогоняя дымку перед глазами, наощупь нашла руками локоть мужчины, собравшегося уже отходить от нее, и притянула его к себе, нетерпеливо втягивая его в долгий, тянущийся поцелуй. Не в силах прокричать мольбы о прощении. Предателям прощения нет. Это бегущей строчкой светится у нее перед глазами весь день до премии, которую она должна взять вечером, оно не выходит из головы, пока Джерен не толкает аккуратно пальцем стрелку метронома в гримёрке, вырывая Нисан из раздумий. — Хочешь порепетировать еще разок? Джерен мягко спрашивает, заискивающе, в глаза заглядывает. Нисан тошнит. Плохо от этого тика в ушах, от качающегося маятника, от меркзого тона, будто бы у нек в развитии задержки. — Не хочу, — недовольно отрезает, сверкая нахмуренным взглядом. Джерен поджимает губу и в попытке поддержать подругу кладет ей руку на плечо, после чего уходит, закрывая за собой дверь. Липко и грязно. Нисан трет плечо, пытаясь стереть следы касания. Нисан ненавидит чужие прикосновения к своей оголенной коже, ненавидит Джерен, всех, кто вел ее к этому дурацкому креслу в гримёрке, и больше всех ненавидит ту, кого видит в зеркале. Взгляд падает на незамолкающий прибор — еще один прибор отсчета времени, которого и так чертовски мало, но именно сейчас оно тянется так долго. Но метроном – это не напоминание о том, что время уходит, это приглашение наполнить каждый удар, каждое мгновение смыслом и точностью, прочуствовать каждую ноту, каждый такт и каждый момент жизни. Жизнь хочется разорвать прямо здесь и сейчас, как и всю эту цирковую одежду на себе, хочется раскрошить это зеркало, как они крошат ее счастье, перерезать горло и избавиться, но нельзя, нельзя, пока они сами не изрежутся осколками ее надежд и мечтаний. Нисан с силой скидывает метроном со стола: еë партия сыграна. Метроном — не часы, которые так любит Динчер, он не отмерит время до финала, не отмерит время до конца, но она знает, что любые часы управляются вручную: бег секундной стрелки вокруг циферблата всегда можно ускорить, конец — ускорить. В зале шумно. В зале сотни людей, ликующих, расстроеных, встревоженных и удивлённых: в каждом зрителе — целый мир, а весь мир Нисан останавливается сегодня, весь мир Нисан — один человек, на доверии которого она топталась в грязных ботинках месяцами, пока грязь не покрыла их обоих целиком так, что дышать не осталось возможности. Теперь, чтобы от нее оттереться, раздеться догола и смыть с себя всё. Мама Хафизе хлопочет на кухне, близится время ужина, и Ирмак все торопится ее подозвать к телевизору, посмотреть, как любимая Эшрефа получит награду, получит то, что заслужила. За кулисами темно и пахнет пылью. Кружится голова, Нисан ногтями цепляет стену, об которую хочется биться головой. Разве это она заслужила? Как воздать по заслугам другим, если она не может оценить свои? Деревянные ноги чудом выносят ее на сцену под свет сафитов, когда ведущий объявляет ее имя. Будет неудивительно, если вскоре ее вынесут отсюда вперёд ногами. Где-то в зале сидит Эшреф, и хотя Нисан этого еще не видит, но знает наверняка, что он бы не оставил её. Но оставит ли он ее теперь? И оставит ли в живых? Смерти ей теперь бояться не пристало, и умереть теперь кажется в тысячи раз легче и лучше, чем разочаровать возлюбленного. Бросает в холодный пот, и Нисан находит в зале ту единственную пару глаз, которая не прожигает в ней дыру своим пламенем, а мягко согревает. Но становится только холоднее. Она забирает первую и, возможно, последнюю свою награду за написанную песню, и подходит к микрофону. Слова благодарности. Какая ирония. — Спасибо всем, кто пришел сегодня, — она выдавливает улыбку. В зале темно, а луч сафитов едва ли скрывает ее дрожащие руки, на которые направлено десятки камер, транслирующих музыкальную премию, — вас так много, это невероятное счастье для меня, — она переводит дыхание и переступает невидимую грань, за которую возврата уже не будет, — но я хотела бы поделиться с вами: я не заслужила вашей любви. Еще год назад я не могла представить себя на этом месте, не могла даже подумать, что смогу зайти так далеко. В то время я стала пособницей в сокрытии убийства из-за шантажа капитаном полиции Чигдем Серим и по сей день продолжаю непроизвольно вредить из-за неё другим людям, — дрожазмй голос сломался, она коротко проморгала, дав волю сбежать слезе, — даже самым близким. Я молчала, чтобы спасти свою младшую сестру, но теперь у меня забрали даже ее, и, ч моей стороны, молчание — это преступление, это предательство. Предатели не заслуживают прощения, точно так и я не заслуживаю быть здесь. Нисан понимала, что это была жирная и некрасивая клякса, точка в ее не успевшей начаться карьере, знала, что через несколько минут Динчер и его приспешница смешают с ее помоями, не оставив чистого места, но Нисан закусив губу до боли не могла разорвать взгляд с человеком, которого бросила в огонь заживо. Зрители и организаторы перешептывались, вокруг начинался хаос, кто-то неодобрительно хмыкал, но в закручивающейся суете Эшреф один сидел неподвижно, придавленный комом в груди. — Я знаю, что моим поступкам нет ни прощения, ни оправдания, но хочу, чтобы все виновные понесли заслуженные наказания, а не получали за них награды. Даже если я одна из них. Она вернула микрофон на стойку под бурные аплодисменты смешавшиеся с недоумением и голосами в зале, поставила на пол статуэтку, отданную ей в награду, и, потупив взгляд, направилась к ступеням. Звон в ушах перекрыл шум зрительской толпы, Нисан пыталась сморгнуть подступающие к глазам слезы и сбежать из света сафитов в темный зал к выходу, пока ведущий, еще надеявшийся спасти шоу, что-то говорил в микрофон. Эшреф подскочил с места и быстрыми шагами поспешил вслед за певицей, но Нисан не оборачивалась и не увидела бы спиной, пока наконец за одним из поворотов на пути, ведущему к гримерной, не остановилась, схватившись за угол стены. Фигура в темноте коридора только на секунду показалась перед ней, раньше, чем Нисан смогла бы что-то понять. Тело пронзила жуткая боль, и ноги внезапно предательски подкосились, красиво сверкающее серебристое платье ощущалось тяжелым саваном на плечах, тянувшим ее к земле, и противиться вдруг не осталось сил. Эшреф поймал ее, падающую, за плечи и подцепил одной рукой за талию, перекладывая и разворачивая к себе заплаканным лицом. — Ты снова не дал мне упасть, — не в силах отдышаться, прошептала Нисан. На ее лбу выступили капли пота, к которым прилипли волосы. И как только мужчина потянулся осторожно убрать прядь волос с женского лица, вдруг заметил, что пальцы стали заляпаны теплой кровью. По спине пробежали мурашки, будто бы парализованное в момент тело окутал ужас. Нисан сквозь дымку перед глазами обессилено грустно улыбнулась и, отняв испачканные в крови пальцы от раны на животе, потянулась рукой к щеке Эшрефа, едва касаясь, проводя по его скуле. Он опустился на колени, чтобы осмотреть ее платье, сквозь которое проступали алые пятна, и заметил лежащее оружие с глушителям в нескольких метрах от них. И хотя след от его владельца простыл, на нем навсегда клеймом остались старые отпечатки пальцев Эшрефа Тека, которого уже совсем скоро арестует полиция за покушение на убийство женщины, на которую он и пальца не смог бы поднять, даже если бы захотел. Так Эшреф Тек должен был проститься с певицей, которую однажды встретил в лифте своего отеля, со своей любовью, которую нашел по нелепой случайности, для того, чтобы в тюрьме за организованное покушение на нее наконец воссоединиться с Руей, которую он искал годами.