Клиническая смерть

      и леденящий душу его вопрос отдается звоном в черепной коробке. — ты один дома?- хочется закричать, убежать, скрыться и умереть, да просто быть подальше от монстра за дверью, так без устали давящего на него после начала всего этого «катаклизма». руки аномально сухие. он машинально протирает их от остатков фантомной крови — он один. где-то внутри раздаются их крики. днём он убил парня в куртке и накуренного наркомана в ванной, проверив все признаки по несколько раз, убеждая себя, что делает все правильно. они были последними, на ком держался его карточный, сложенный домиком покой. но ничего уже правильно не будет. правильно было бы ворваться монстру за дверью в его жилище резким рывком, распотрошить, убить его самой жестокой смертью, что бы тот сполна ответил за свои грехи. но этого, отнюдь, не происходит, и его палач медлит, наслаждаясь страхом и отчаянием человека сполна. тот чудила говорил, что солнце выжигает все дерьмо из людей — но на улицу домовладелец вышел только единожды, вынося обезображенные трупы, пыхтя скорее не от груза на плечах, а от груза окровавленных мышц собственного производства. — я не один,- врет. — врёшь. - и это единственная тут правда. кровь, его кровь, кажется, сгущается прям в теле. ему страшно, так чудовищно страшно, сильнее, чем когда он был виноват перед отцом. страшно, как не было когда он убивал людей, ищущих в его, собственном доме, убежище. интересно, им было так же? их кровь, теперь застывшая где-то в потертом плинтусе, тоже сгущалась при осознании своей безысходности. дверь спереди ломается с неприятным хрустом. инстинкт самосохранения, так давно забытый и детский, бушует с новой силой. грудь вздымается в такт катающимся из стороны в сторону нервам. конечности начинает неприятно покалывать, в голову стремительно накатывает волна тревоги. он подкашивается на ватных ногах, падая назад с звонким стуком ружья где-то рядом на пол. он пятится, как загнанный в ловушку кот, поджимает уши и слишком быстро вертит пышным, в страхе, хвостом. пару ударов невпопад и дверь поддается бледной фигуре. входит он медленно — нагибаясь, снимаясь в несколько раз, занимает все своим давящим присутствием. пахнет сырой землей и кровью. тело домовладельца каменеет. он не чувствует, как в пальцы вбиваются маленькие занозы от потертого пола, не чувствует, как его ноги поджимаются в защитном жесте, тянутся вдоль паркета, распластаясь по нему в смятении и страхе. но он чувствует, как в голову бьет осознание неизбежности: его убьют, а может это и к лучшему, хорошо, но бледный маньяк определенно поиздевается над наглым человеком, заставлявшим его ждать неприлично долго сладкой расправы. его длинная, во всех смыслах, смерть, надвигается нарочито медленно. смакует, сука, знает, что ему страшно. чудовищно страшно. — врать не хорошо,- он хватает человека за горло, вздымая того в воздух. с неприятным хрустом он выворачивает собственную руку выше, вжимает домовладельца в стену. в голове — беспрерывный гул собственной крови, и он думает, что лучше бы она текла со всех его щелей, нежели застаивалась, сгущалась прямо в нем мерзким слизнем. он ждёт пока ему вспорют брюхо, достанут все остатки его «человечности» и пережуют в непонятную кашу несъедобного нечто. все в нем кричит: беги, ударь его, сделай что-нибудь. тело предательски мякнет, оставляя неприятный осадок в горле. хватка спадает. теперь он висит где-то на грани смерти с реальностью — не с жизнью, его существование таковым назвать считалось бы честью. он не удивлен: монстр точно долго будет его мучить, съедая оболочку человека изнутри, оставляя скорлупу, как напоминание, обещание, спокойной погибели. каков же бред. — сил… нее ,- не звук, хрип, срывается, кажется, против его воли. он обхватывает руками чужие, тощие пальцы, сжимая подрагивающими ладонями, что для бледного больше было похоже на мягкие, нежные прикосновения ладони. он медлит. его неестественно красные глаза ловят на себе помутневший взгляд напротив. рот приоткрывается в изумлении, восхищении, и он не собирается слушаться хозяина дома. все не должно было быть так. люди боялись маньяка, сторонились, молили о пощаде, даже самые отрешенные от жизни смертные хватались за свою никчемность, чему он всегда был очень даже рад. этот — непослушный, до омерзения своенравный человек, выводит его из колеи своими играми «горячо-холодно», а ему, со страхом признавшись, после очередного ночного визита к серенькому дому, это даже очень нравилось. он думал, что с приказом убить безобразного человека обретет желанный покой, но сейчас, нависая сверху над полу-живым телом, он понимает — покой от смерти не придет. и как кстати ему приходит осознание в день гибели двух в доме: «он ей не нужен больше. делай с ним, что хочешь». бледное колено в черной ткани утыкается между бедер. домовладельца приподнимают, прижимая спиной к хлипкой, деревянной стене. рука на горле больше не душит, она держит, скорее предупреждающе, нежели нанося увечья. он рвано вздыхает, скользя глазами по фигуре спереди. обезображенные черты лица больше не украшала ужасающая улыбка — в глазах зияла пустота с неописуемым, новым чувством, необъяснимым им обоим. — сильнее.. жми.. - он повторяет просьбу сипло, голос пропадает от присутствия давления, пусть и теперь минимального. домовладелец хмурится, когда даже через минуту его страданий, монстр напротив просто сверлит его взглядом, не предпринимая ничего. — убей меня уже! хватит, блядь! - насколько можно громче, сиплым голосом выдавливает он куда-то вперёд. домовладелец машинально брыкается пару раз в чужих руках, опуская собственные ладони на плечи напротив. кожа гостя как холодный мрамор — ему на секунду кажется, что у него вместо крови (или что у этих тварей в венах) жидкий азот. он отталкивает её, но бледный жмется ближе, заслоняв собой все позади своего бледного «я». — не-ет, - рука, до сего беспечно покоившаяся на шее домовладельца, ползет вверх, обводя большим пальцем подбородок с еле ощутимой щетиной. медленно давит сильнее, заставляя челюсть открыться почти до хруста. он болезненно мычит, в попытках сомкнуть рот обратно. его щеку обхватывают с внешней стороны, сдавливают в ладони и отводят в сторону, без церемоний вглядываясь в ряды чуть пожелтевших от табака зубов. — сначала надо попросить,- до безумия приторно-сладким голосом ему шепчут куда-то в ухо. его мелко трясет от чувства тошноты. не так он себе представлял свою кончину. не так представлял встречу с монстром, маньяком, который сейчас, кажется специально, игрался с ним нарочито нежно, не разрывая его сонную артерию в клочья как можно дольше. просить? о чем? о быстрой, безболезненной смерти? о, он бы точно умолял, если бы его рот нагло не растягивали в разные стороны, обводя с нажимом, иногда даже немного царапая чувствительные десны и стенки щек. он пытается сомкнуть рот, укусить бледного, клацнуть зубами в ночной тишине его собственного дома и наконец, услышать вой боли от объекта его тревоги в голове. сделать это не дает большая, нет, даже огромная рука гостя, удерживающая его, кажется, за всю голову разом. челюсть уже начинала затекать, а неприятное чувство сводило связки в горле от недавнего удушья. он мычит какую-то нецелесообразную чушь, хриплым полу-стоном выдавливая из себя что-то на подобии «просьбы». выходит очевидно ужасно, его слова не то, что не разобрать, хотя бы услышать его попытки заговорить составляет труда — но бледный слышит, все слышит, прекрасно знает, что попросить его человечишка не о чем не сможет. он тихо хихикает, наслаждается, слушая сдавленные всхлипы спереди. вторая рука находит ребра домовладельца, придерживая мужчину от падения в сторону. ему хочется выть от досады, от омерзения, металического, чуть сладковатого трупного вкуса от чужой руки во рту. руки гостя, к слову, в помутневшем сознании везде. они обволакивают его, нагло лапают, проходят по живой, дышащей коже человека. на деле же, бледный не так уж и активно трогал домовладельца: его руки, холодные, длинные, совершенно точно аномальные — давили на язык, рот, зубы человека, заставляя того кряхтеть от рвотных позывов и желания закрыть рот. придерживали за торс, надавливая, удерживая, вместо обещанной смерти даря чувство беспомощности и никчемности в ярко белой упаковке. от его пальцев точно останутся синяки, а на живом ли теле, вопрос весьма риторический. рука отпускает рот, заставляя домовладельца жалобно всхлипнуть, но не давая «передышки» перемещается на шею. сдавливает совсем немного — так, что бы хозяин дома мог говорить. — пожалуйс… - слова застревают в горле в прямом смысле слова, рука сжимается, на выдохе оставляя его совсем без воздуха. и тогда начинается что-то страшное, что-то, хуже смерти. его целуют — невыносимо глубоко, проникая в рот не языком, а казалось, мерзким, огромным слизнем. рот обдает терпким вкусом смерти: сладким, кроваво-триумфальным чувством спазма. все ощущения обостряются в несколько раз, и он чувствует, как ломаются хрящи его шеи. противно, с ужасным треском, его голову заполняет острая боль, притупленная от не прекращающегося поцелуя. из носа хлынула кровь, и бледный отстраняется лишь для того, что бы слизать её всю — непрекращающуюся, омерзительно соленую жидкость. домовладелец беспомощно повисает в его руках, задыхается, хотя рука отпускает его медленно, давая «насладится» болезненной агонией. он думает — это конец, и эта мысль радует его как никогда раньше. страх, судорожно поглощающий его, отходит на второй план, и он теряет сознание.

***

после смерти наверняка темно. уютно, легко, намного легче, чем в потрепанном жизнью отцовском доме. там тебя ждут и дождутся, не смотря на то, как долго ты будешь туда идти. там спокойно — но не так, как после выпитого пива или сигарет, — спокойно по настоящему. для него смерть всегда была как очень длинный сон. он ждал его, как первого дня лета, как окончание своих страданий, и солнечного катаклизма, что медленно но верно сам вел его к смерти. но открывая глаза в собственной постели он сомневается, что смерть, если она сон, прерывается так резко. он лежит минуту. две. он теряется в пространстве, не понимает, где и что происходит, но четко чувствует — боль, тупая и острая одновременно, где-то в районе шеи. там, где его совсем недавно сдавливали чужие ладони. недавно ли? он пытается привстать на локти, но чувствует как его притягивает обратно к кровати. он не может встать, на нем будто невидимой пеленой лежит неподъемный груз. ноги, руки, голова — все абсолютно ватное, как и вообщем то, его смутное сознание. сквозь пелену боли, беспрерывного писка и тошноты, он слышит противный, знакомый голос. — ты наступил на горло своей тоске. сделал так, что бы смерть бежала от тебя в ужасе,- невыносимо скрипучий тон затмевает собой жалобно пискнувшую кровать под весом гостя. — мир держится — пока ещё держится,- голова домовладельца не обрабатывает информацию, которую до него пытается донести бледный, но от чего-то он точно знает, что это полный бред — и пусть нас мало, мы катим мир в неизбежность. вечность.- гость сидит рядом, заботливо гладит чужие волосы. следит за взглядом, ужасающе пустым, человеческим. домовладелец пытается что-то сказать, но выходит ужасно. его связки жалобно рвутся сильнее, пока он с хрипом материт бледного. он спрашивает, внутри себя спрашивает: почему не убил? не получилось? или это он не умер? и что сейчас будет? добьет? доест? доломает? но на удивление, гость начинает о нем заботиться. извращено, правда, как можно ужаснейше, со своей фирменной вишенкой на торте: страхом. но заботится. лечит, перевязывает своими же руками нанесенные раны, мажет какой-то хуйней его синяки, и долго, невыносимо долго обнимает его перед сном. на первый же день их «совместной жизни» домовладелец понял, что у него сломана левая нога и правая рука. указательный и средний палец левой, были обезображено скошены вбок, а разговаривать он мог только хрипами, и тихим, глубоким шепотом, под аккомпанемент боли с саднящими голосовыми связками. чьих это рук дело было не сложно догадаться. отбитый на голову маньяк сделал все, чтобы его «домашний котёнок» никуда не сбежал. он не кормил хозяина дома до тех пор, пока тот не начинал жалобно всхлипывать и терять сознание — гость давно забыл, что людям нужно пополнять энергию. доламывая, а не леча его раны он медленно но верно учился на ошибках и подсказках домовладельца, который потихоньку начинал мириться со своей неизбежной судьбой в роли игрушки конченного психа. не раз домовладелец, сидя в объятиях своего палача тихо спрашивал у него: о жизни, о смерти, о том, что вообще значили все его загадочные цитаты, и как, откуда, почему вообще берутся гости. и бледный говорил. много говорил. говорил как будто это был последний день человека, и ему можно было поведать все секреты разом, залпом, без запинок. и с каждым днём в счете которых он терялся, он понимал, что это — подозрительно похоже на смерть. на ту смерть, которой он хотел.