Ты встанешь передо мной на колени

Воздух наэлектризован. Тысячи глаз, миллионы вольт напряжения, сконцентрированные на двух фигурах. Финальные дебаты предвыборной гонки стали гладиаторским боем в свете софитов. Ким Намджун стоял у своей трибуны, как воплощение незыблемой скалы. Его тёмно-синий костюм сидел безупречно, а каждая линия тела говорила о силе и надежности. Низкий, бархатистый голос, тот самый, что обещал справедливость и порядок, сейчас обрушивал логику и факты на оппонента. Когда он говорил, казалось, что его взгляд буквально выжигает собственное имя в сознании слушателей. Он был Лидером, хёном — тем, кто закатает рукава, починит крыльцо, поднимет крышу, соберет урожай, а потом подпишет закон на десятки миллиардов прибыли в казну. Напротив него, у второй трибуны, сиял Пак Чимин. Младше, утонченнее, в костюме оттенка слоновой кости, в котором он выглядел айдолом, сошедшим с рекламного щита. Он не боролся с фактами, он покорял обаянием. Его ответы были изящными, словно танцевальные па, его лукавая улыбка била прямо в сердце толпы. Аудитория ликовала, когда Чимин, парируя особенно острый выпад Намджуна, склонил голову с такой обезоруживающей нежностью, что зал взорвался аплодисментами. Ему хотелось доверять. Ему хотелось сдаться. Но за этой миловидной маской скрывались черти — расчетливые, безжалостные и полные адского огня. Они сражались словами, как острыми клинками, каждый разрез был болезненным и безупречным. Искры летели не от гнева, а от предельного напряжения между ними, которое чувствовалось даже через экраны. Каждая вспышка фотокамер была как разряд молнии. Дебаты окончены. Шквал аплодисментов. Двое политиков, вымотанные до предела, обменялись натянутыми, вежливыми поклонами перед тем, как разойтись в разные стороны. Пак Чимин влетел в свою гримерную, резко захлопнул дверь и, не глядя, сбросил пиджак. — Вон! Все вон! Я хочу побыть один! — прошипел он своему стаффу, даже не поворачиваясь. Ему нужен воздух. Все это безупречное очарование, эта отточенная, сияющая маска требовали невероятных усилий. А сейчас, после того, как он стоял на сцене слишком близко к Намджуну, под натиском его взгляда и голоса, ему срочно требовалось унять это накатившее, опасное возбуждение. Он сделал вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В этот момент дверь гримерной снова открылась. Чимин выпалил, не потрудившись посмотреть на вошедшего. — Проваливайте! Я еще не закончил! Неожиданно раздался низкий, бархатистый голос, который он узнал бы из тысячи. — Не закончил любоваться собой. Пак резко обернулся. В дверном проеме, заполняя собой пространство, стоял Ким Намджун. Расстегнутый воротник рубашки, тени под глазами от усталости, но в раскосых глазах плескалось неприкрытое, голодное пламя возбуждения, точно такое же, как и у Чимина. Чимин не отступил ни на шаг. Он растянул губы в лукавой, дразнящей улыбке, не сводя взгляда с незваного гостя. — Любоваться своей победой. — Ты всегда был слишком самоуверен, Чимин-а. Победа еще не объявлена. Мы шли ноздря в ноздрю. — Но чье дыхание было тяжелее на финише, хён? Ты прикладываешь слишком много усилий. В то время, когда я получаю тот же результат совершенно не напрягаясь. Намджун хищно усмехнулся. Он двинулся к Чимину, медленно, почти гипнотически. — Предвыборная гонка меня совершенно не напрягает, Пак. Моя уверенность в победе основывается на фактах, и совсем скоро ты сам это увидишь. Очень хочу в этот момент быть рядом и с наслаждением наблюдать, как маска осыпается с твоего безупречного лица. Намджун встал перед ним вплотную, буквально впечатывая в макияжный столик. Он коснулся щеки Чимина теплыми пальцами и провел невидимую линию к подбородку. — Так ты все это затеял, только чтобы стереть улыбку с моего лица? — В озорных глазах блондина плясали черти, — все это сражение и конкуренция только для того, чтобы поставить меня на колени. Ты так заигрался, Намджун-хён, что не заметил, как сам оказался на коленях передо мной. Чимин с восторгом наблюдал, как от возбуждения потемнели глаза его оппонента. Намджун крепко обхватил лицо Чимина рукой, а другой притянул его к себе за талию. Тот задохнулся от неожиданности, но не оказал сопротивления. Теперь их разделяли считанные миллиметры. Глаза горели, отражая друг в друге всю ярость и страсть, которую они так долго прятали за политической безупречностью. — Если я и встану на колени, то только для того, чтобы ты глубже прогнулся, подставляя свой зад. Он резко накрыл его губы своими. Требовательно, властно, отчаянно. Их языки сплелись, отражая ожесточенную борьбу и неожиданную общность. Чимин мгновенно ответил, цепляясь за плечи Намджуна, стирая своей страстью все эти часы безупречного притворства и политической игры. Поцелуй превратился в хаотичный, жадный диалог. Намджун прижал Чимина к себе с силой, которая не оставляла места для сомнений или побега. Его рука, обхватившая талию, скользнула вверх, сминая ткань тонкой рубашки на спине, притягивая младшего еще плотнее. От него исходила волна жара, силы и того самого адреналина, который заставлял толпы идти за ним. Чимин отвечал с не меньшей яростью. Его руки, до этого цеплявшиеся за плечи Намджуна, поднялись выше, зарываясь в жесткие, коротко стриженные волосы на затылке. Он потянул, требуя большего, углубляя поцелуй. Языки сплелись в требовательной, быстрой схватке — отражая их многомесячное соперничество на публике. Это было грубо, без изящества, которым Чимин блистал на сцене, и именно это лишало Намджуна остатков самообладания. Желание нарастало, как приливная волна, смывая весь лоск и притворство. Намджун оторвался от губ Чимина лишь для того, чтобы перейти к его шее, срывая с губ стон наслаждения. Хриплый голос Намджуна прошептал ему на ухо, горячим дыханием обжигая кожу: — Мой. Пока Намджун оставлял жадные поцелуи на чувствительной коже, рука Чимина, дрожа, скользнула вниз по его груди, расстегивая верхние пуговицы дорогой рубашки. Касание сильной, натренированной груди отозвалось ощущением, которое он давно желал, и это заставило задыхаться от восторга. Намджун поднял голову. В его глазах полыхал огонь, в котором Чимин видел отражение своего собственного неконтролируемого влечения. Старший политик подхватил Чимина под бедра и, не разрывая визуального контакта, приподнял, усаживая на макияжный столик. Чимин обвил его талию ногами инстинктивно, без раздумий. Они снова слились в поцелуе, теперь более глубоком, более собственническом. Руки Намджуна скользили под рубашкой Чимина, изучая линии его тела, его тонкие, но сильные изгибы, которые были так искусно скрыты под дизайнерской одеждой. Чимин застонал ему в губы, его пальцы вцепились в атлас лацканов пиджака. Все, что они сдерживали месяцами, все их соперничество и тайная жажда друг друга, теперь требовали выхода. Власть, которую они так отчаянно искали в голосах избирателей, теперь принадлежала им двоим, здесь, в тесной гримерной. Вся безупречность обоих политиков испарилась: сбитое дыхание, взъерошенные волосы, смятая одежда. Намджун оторвался от сладких губ, чтобы тяжело выдохнуть, его лоб прижался ко лбу Чимина. — Рядом с тобой я теряю остатки разума… — Для этого нужно изначально обладать разумом. А он тебя покинул, как только ты увидел меня. Глаза Чимина были полузакрыты, губы припухли от поцелуев, дыхание тяжелое. Но умение жалить словами его не покинуло даже под напором страсти. — Ты всегда был моей самой большой проблемой. Как бы легко прошла предвыборная кампания, не будь тебя, — голос Намджуна был немного хриплым, но сохранившим властные нотки. — Проблемой? — Чимину потребовалась секунда, чтобы взять себя в руки и ударить колкостью в ответ. Его глаза блестели от вызова и победы, которую он чувствовал, видя Намджуна в таком состоянии. — Не льсти себе, хён. Я твоя единственная причина, по которой ты все еще держишься на плаву в этой гонке. Без меня ты бы давно умер от тоски. Чимин провел пальцем по припухшей губе Намджуна. — Ведь я единственный, кто диктует тебе правила. Намджун замер. Его взгляд потемнел от ярости, но эта ярость была смешана с чистым, животным желанием. Слова Чимина — унизительные и дразнящие — перешли черту. Он был лидером. Он должен был вернуть контроль. Вместо ответа, Намджун резко дернул Чимина за руку, срывая его с макияжного столика. Движение было неожиданным и сильным. Он развернул Чимина к себе спиной, крепко прижимая и заставляя смотреть в зеркало. — Ты хочешь диктовать правила, Пак? Хорошо. Но я решаю, как громко ты будешь стонать, пока я беру тебя. Его низкий голос теперь звучал прямо у уха младшего, от чего по телу пробежала дрожь. Рукой Намджун обхватил грудь блондина, крепко прижимая к телу руки, не давая пошевелиться, и одновременно быстро, без лишних церемоний, расстегнул пояс на его брюках. Звук молнии, казалось, оглушил Чимина. Младший не успел даже вдохнуть, как ощутил, что ткань сползает вниз по бедрам. Брюки и нижнее белье с глухим шорохом упали к лодыжкам. Он стоял, полностью выставленный на обозрение, открыто демонстрируя собственное возбуждение. Пальцы Намджуна скользнули по оголенному бедру, сжали плотную, упругую кожу, ощутив, как под ними напрягается каждая мышца. Голос сорвался на полустон, в нем впервые за долгий вечер прозвучала нотка ужаса, но не от страха, а от внезапной, грубой потери контроля. — Нет! Намджун! Нет! Я не… Свободной рукой политик зажал рот оппоненту. — Забавно. Ты испугался собственных фантазий, хотя я еще ничего не сделал. Поверь, все что здесь происходит, для меня такая же неожиданность. Я не причиню тебе боли. Всего лишь хочу доставить удовольствие нам обоим. Чимин кивнул, отыскав взгляд Намджуна в зеркале. Убрав руку с пухлых губ, Намджун освободил себя от брюк и белья и провел возбужденным членом между ягодиц, срывая очередной приглушенный стон. Глаза Намджуна сверкнули, когда он оглядел хаотично разбросанные косметические средства на глянцевой столешнице. Свободная рука потянулась и, отбросив пару флаконов с тональным кремом, схватила небольшой тюбик с жирным, восстанавливающим бальзамом для губ. — Малиновое очарование, — прочитал Намджун и хмыкнул, поднеся тюбик к губам Чимина, — ну же, помоги открыть. Подбородок упирался в шею Чимина, а горячее дыхание обжигало кожу. Блондин приоткрыл рот, пошло захватывая зубами гладкую крышечку. Чуть наклонив голову, он провернул ее и толкнул в бок языком, открывая носик средства. — Какая изобретательность, — хмыкнул он. — Какой ловкий язычок. А теперь проверим, как хорошо твое очарование скользит. Намджун выдавил жидкий, полупрозрачный бальзам на гладкую столешницу. Отбросив в сторону пустой тюбик, обмакнул пальцы и поднес их к своему лицу. — М… Пахнет тобой. Политик нанес жирную субстанцию на внутреннюю часть бёдер Чимина. Особое внимание он уделил поджавшейся от возбуждения мошонке. Чимин рвано выдохнул от ласковой стимуляции яичек, наблюдая за движениями оппонента в зеркало, наслаждаясь тем, с каким удовольствием тот касался его тела. Намджун как следует смазал бальзамом свой член и горячая плоть скользнула меж бёдер, которые мгновенно сжались вокруг, позволяя члену плотно осесть в ложбинке под яичками. Старший качнулся, проверяя скольжение, и воздух наполнился хриплым, коротким выдохом обоих. Чимин максимально старается сжать чужое возбуждение, напрягается и задерживает дыхание, когда член трется о мошонку, чтобы выдохнуть со стоном наслаждения. Старший задает быстрый темп, все еще крепко сжимая его руки, и все, что остается Чимину, — отвести ладони назад и впиться в крепкие накачанные ягодицы, направляя, контролируя толчки. Намджун лишь ухмыляется, продолжая толкаться и осыпать шею и плечи младшего мокрыми поцелуями. Чимин мелодично стонет и откидывает голову на плечо политика, когда тот кладет свободную ладонь на его шею и с силой сжимает пальцы, заставляя хрипеть и задыхаться. — Даже сейчас ты пытаешься все контролировать, — жарко шепчет Намджун и чуть ослабляет хватку, давая возможность говорить. — Сильнее, — хрипит Чимин, не открывая глаза, — сожми сильнее… Намджуна накрывает мощная волна возбуждения от порочности младшего. Он рычит, смешивая звук с собственным стоном, и исполняет просьбу, почти лишая воздуха. Теряя самообладание, он продолжает остервенело вбиваться между горячих и скользких бедер, наблюдая в зеркало, как краснеет лицо Чимина. И через мгновение отпускает, давая жадно вдохнуть горячий воздух гримерки. — Еще, — едва отдышавшись, умоляет блондин. — Не сегодня, сладкий, — хрипит, загнанно от темпа. Чимин приглушенно стонет, когда ладонь старшего ложится на член и начинает двигаться в ритме толчков. Намджуну приходится перехватить младшего за талию, и с силой удерживать, пока тот буквально извивается в его руках от наслаждения. — Такой чувствительный… — Быстрее, Джун, — сладко стонет Чимин. Намджун стимулирует его член так, как нравится ему самому, замечая, что блондин опустил голову и наблюдает, как горячая плоть исчезает в крепком кулаке. С нажимом водит по всей длине, задерживаясь на алой от возбуждения головке. Чимин рвано дышит, откидывается на плечо, напрягаясь всем телом и застывает с громким стоном, изливаясь на столешницу. Намджун наслаждается его заласканным и разнеженным видом в зеркало, отпуская себя и кончая между горячих бёдер. Чимин наваливается на столик, утягивая за собой едва стоящего на ногах старшего. Намджун, все еще удерживая его в крепком захвате, резко выдохнул. Подхватив Чимина под бедра, и, напрягая последние остатки выдержки, отнес на небольшой диван в углу гримерной, усаживая прямо к себе на колени. Младший, все еще дрожащий от напряжения и оргазма, инстинктивно обхватил руками шею политика. Он прильнул к нему тесно, словно искал защиты и укрытия, не оставляя между их телами хоть немного пространства. Жесткая, требовательная хватка Намджуна на его талии сменилась на крепкое, удерживающее объятие. Их губы снова встретились в медленном, долгом, глубоком поцелуе. Языки двигались лениво, словно плывя в теплом, густом потоке. Медленно, они приходили в себя. Дыхание успокаивалось, сердцебиение замедлялось, но сила притяжения между ними оставалась абсолютной. — Ты знаешь, как сильно я тебя ненавижу? — Голос Намджуна все еще был хриплым, но уже не властным, а ласковым. Чимин приоткрыл глаза, уголки его губ дрогнули в знакомой лукавой улыбке. Он провел рукой по затылку любовника. — Знаю. Но мне ужасно нравилось, как ты это демонстрировал. Ты был так уверен в себе на сцене, хён, и так быстро потерял контроль здесь. Это лучший раунд, который у нас когда-либо был. Намджун крепче сжал его в объятиях, наслаждаясь этой близостью, которая теперь ощущалась как нечто настоящее после месяцев притворства. — Каким бы ни был результат выборов, ты — проиграл, Пак Чимин. Проиграл свою свободу. Старший зарылся носом в блондинистую макушку, одновременно проводя большим пальцем по острому соску, наслаждаясь дрожью разнеженного тела. — О? Так ты объявляешь, что забираешь меня в качестве трофея? Намджун мягко коснулся его подбородка, заставляя смотреть прямо в глаза. — Я забираю свое. Ты думал, после этого я тебя отпущу и мы снова будем махать друг другу с трибун? Нет. Ты мой. Моя самая большая победа, сладкий. Чимин, впервые, не стал спорить. Он лишь сильнее обхватил шею Намджуна, нежно прижимаясь к нему всем телом. — В таком случае, победа все равно остается за мной. Они засмеялись. Смех был тихим, измотанным, но абсолютно искренним. И в этом смехе, в этой интимной близости, которая была рождена на фоне их ненависти и соперничества, заключалось обещание, что их игра только начинается. Огромный зал центрального штаба гудел от сдержанного напряжения, хотя это было похоже на агонию перед объявлением приговора. На экранах, доминирующих над пространством, график подсчета голосов застыл, готовый сделать финальный рывок. Суета помощников, бегающих с планшетами, была чистой формальностью; все ключевые игроки знали, что карты уже розданы. Ким Намджун стоял у северной стены, подсвеченный холодным синим светом экрана. На его крепкой фигуре, как влитой, сидел строгий, идеально скроенный деловой костюм, подчеркивая его статус лидера, готового принять бразды правления. Рядом с ним его соратники держались прямой спиной, но в их глазах читалось нервное ожидание. В противоположном конце зала, у южной стены, стоял Пак Чимин. Он выглядел почти дерзко, неформально: темные джинсы, кеды и тонкий свитер, который обтягивал его фигуру как вторая кожа, поверх был небрежно накинут пиджак. Он был воплощением очарования, которое не нуждалось в броне, чтобы завоевывать сердца. Его команда выглядела такой же напряженной, но сам Чимин держался поразительно спокойно. График на экранах пополз вверх, выходя на финальную, вертикальную линию. До объявления имени победителя оставались считанные секунды. Чимин медленно поднял взгляд на огромный экран, а затем, словно притягиваемый невидимой силой, повернул голову и нашел Намджуна через всю толпу. На губах Чимина расцвела та самая, лукавая, обезоруживающая улыбка. Он смотрел на Намджуна, и в его голове звучала только одна мысль, которая была слаще любой победы: “Сегодня ночью, – думал он, не сводя взгляда, – независимо от того, какое имя высветится на этом чертовом экране, он сам, мой непоколебимый, безупречный хён, встанет передо мной на колени. И тогда вся власть будет моей”. Намджун, поймав этот взгляд через море лиц, ответил не менее сильным, прожигающим взглядом. Он видел в глазах Чимина ту же самую жажду и то же самое желание. Намджун тоже улыбнулся, но его улыбка была тяжелой, собственнической и полной абсолютной уверенности. В его мыслях не было сомнений, лишь одно твердое убеждение: “Ты можешь выиграть этот пост, Пак, но ты уже проиграл эту битву. Сегодня ночью, когда мы наконец останемся одни, ты отдашь мне все. Ты будешь умолять меня, стоя на коленях. Ты будешь моим”. На огромном экране над их головами замерцало и вышло имя победителя. В этот момент, когда зал взорвался криками — ликования или отчаяния — их глаза все еще были прикованы друг к другу. Результат выборов был объявлен. Но настоящая битва, исход которой они оба предвкушали, должна была начаться только через несколько часов.