Неувядающий снегирь

Около охраняемой территории, которую летом окружал топиарий из ярко-зелёного, а осенью и жёлтого да красного барбариса, располагался небольшой садик. На той территории было построено некое здание, которое пользовалось частым посещением. А вот сад тот даже не являлся собственностью этой территории. Садик лишь соседствовал, был и жил сам по себе — как совершенно разное, отдельное, со своими правилами и жизнью. Ныне за ним никто не ухаживает, но он в этом и не нуждается. Его площадь была просторной, пол покрыт замшелыми известняковыми плитами, а посередине существовал небольшой фонтан, вода в котором давненько застоялась и стала частым водопоем для птиц. Раньше сад не был заброшен. Но и тот пункт особым вниманием не пользовался из-за окраинного неуместного размещения — вскоре его закрыли. Стоит уточнить, что когда-то за садиком ухаживала Садовница — молодая девушка с блестящими на солнце русыми локонами, ясно-карими глазами, и мягкими чертами лица. Сам сад посещали люди: случайные прохожие, местные соседнего посёлка, завсегдатаи-любители тишины и покоя, и даже сотрудники пункта. Сад нравился всем. Но вот опустел тот пункт, опустел и сад, вдруг став никому ненужным. Ещё какое-то время в «Снежном», — так прозвали его за растения, переносящие зиму и холода, — наблюдались люди, редкая жизнь в их появляющихся и исчезающих фигурах. Но только месяц прошёл, и всё: территория заброшена, охраняема ото всяких шкодных подростков, любителей полазать по разрухам, а вместе с территорией оказался «закрыт» и сад. Никто и малейшего понятия не имел, куда запропастилась Садовница. Да и дела никому уже не было до этого. Берлин — столица, и в те времена настолько большая, что затеряться не составит труда. И впредь за садом никто не ухаживал. Говорят, у девушки была брошь в виде снегиря. Сплав серебра, камни шпинели и рубина составляли прелестное очертание зимней птицы. И эту брошь девушка цепляла то себе в волосы, то на на кардиган, то на поясок. А однажды брошка затерялась: за неделю до закрытия территории. За ней пропала и хозяйка, ещё днями ранее искавшая потерянное украшение. Дети очень любят рассказывать небылицу о том, что потерявшаяся брошь упала где-то в саду и проросла в земле мизерным кустом, и его единственная ягодка необычного вида на вершине — чёткое цветное очертание снегиря. С момента закрытия пункта и обезлюженного сада прошли месяца, года… А в садике всё стоит фонтан, цветут растения, плодоносят ядовитые кустарники. Лезть туда стали реже, если не перестали вовсе. Почти все позабыли, что из себя представляли сад и садовница, имя которой едва помнили. Но легенда о снежноягоднике в виде снегиря осталась и не позабылась детворой. Под мальчишескими ботинками хрустели руины потресканных плит и мелкие хворостинки. Брючки, немного порванные на коленях, тёмная рубашка с коротким рукавом… От берлинского холодка прикрывала шубка. Мальчик лет десяти больше походил на мелкого хулигана, нежели спокойную ребятню. В очередной раз синие глазёнки оглядели площадку. Голубовато-зелёный мох таинственно шумел под ногами, ещё недостаточно скрытый снежным покровом. С неба, во мгле ночной, падали крупные хлопья снега, оседали на тёплые плечики шубки и тёмную макушку. Мальчик поморщился. В голове всё ещё эхом звучали слова сестры: «Только не ходи в Снежный, Генрих, только не туда». Генриху не повезло наткнуться на старшую сестру у самого выхода из особняка, — кто ж знал, что она единственная ещё не спит? Но ему честно пообещали не сдавать. Вот только сестрице Генрих не сказал, что направляется именно в Снежный. На поиски загадочного снежноягодника, ради которого он прошмыгнул в сад через заброшенную территорию, едва не поранив ногу об острую давнюю ограду. Снег беспричастно и мягко лежал на полу. Небо светлое от облаков. Вода в фонтане застыла, покрывшись коркой льда. На окраине площадки — табличка с надписью «Schneereich». На клумбах, из-под шапок снега, выглядывали верхушки светло-жёлтого аконита, звёздно-синей пролески люцинии и бледно-сиреневого снежного дубровника. Генрих задержал взгляд на цветках, ища среди них нечто необычное, но не сыскал. На самом деле, он смутно помнил, как выглядит снежноягодник. И тем более тот, который хотел найти. На иных участках, среди кустов лавра и жасмина, мальчик обнаружил кусты известного в Германии снежноягодника. Вернее стоит сказать, что он быстро узнал в знакомых веточках растения те, какими украшала сестрица дом в прошлом году перед Новым годом. «Die Schneebeere überschüttet», — жаловалась Грета, печально глядя на неаккуратно собранные и переданные подругой ветки с белыми-белыми ягодами, когда те с глухим стуком падали на деревянный пол, стоило ей только лишь слегка нечаянно зацепить украшение рукавом. Чем больше падал мокрый снег, тем явнее становился хруст и скрип под ногами. Генрих остановился напротив ряда кустов с броскими белыми и розовыми плодами. На каждой веточке не осталось и листочка, зато всякая ядовитая ягодка напоминала незатейливую пуговку, и моментами вместе они были собраны в грозди. Пришлось напрячь зрение в этой полутьме. В силу своей ребячливой несмышлёности, Генрих не догадался, а может просто забыл взять с собой фонарик. Светловатой ночи от снегопада было недостаточно. Генрих сосредоточенно и внимательно выискивал среди кустов и ягод тот плод, который бы не был похож на остальные своей неправильной формой с извилистостью и был бы трёхцветным. Такие критерии предлагала легенда. Но, несмотря на то, что мальчик обошёл уже десятый куст, он так и не нашёл заветную ягодку. Его пальцы, немного истерзанные ссадинами от частых лазаний по деревьям, осторожно цепляли кусты. Генрих со всей непривычной ему аккуратностью подхватывал веточки между пальцев, секундами разглядывал одну гроздь, потом принимался за вторую. Надежды не оправдались. Сказки… Генрих не хотел уходить из сада, хотел ещё поискать, но холод сквозь незакрытую шубку пробирал до костей. Мальчик уходить не спешил. В конце концов, кто его ждёт сейчас, не считая Греты? Он лишь плотнее запахнул шубку и опустился на низкую каменную оградку, что служила границей клумбы прочным камнем. Невзначай зацепившись взглядом за одинокий тонкий кустик под его большими собратьями, Генрих обомлел: под тенью остальных растений скрывался снежноягодник с одиноким, совершенно необыкновенным плодом. Лёгкая горбатость напоминала знакомый пузатый комочек. Большая часть была окрашена в ярко-малиновый, верхушка — в смолисто-чёрный, а «спинка» — в контрастный серый. Вместе со всеми вытекающими нашлись и подобие черновой пары глаз-бусинок и мощного конусообразного клюва. Словами передать сложно то счастье, что промелькнуло в детских глазах в этот момент. Оживленный Генрих рывком соскочил с места, и после удобно накренился к кустику. Стоило подавить в себе желание вмиг сорвать ягоду. Потому что мальчик вдруг осознал, что, всё же найдя эту диковинку, не нашёл ответа на главный вопрос: каков смысл его находки? Смысл выдумки в том, что она выдумка. И в той толком не говорилось, что должно произойти после. Генрих призадумался. Он с особой бережливостью коснулся одинокой веточки, видно достаточно скудного и молодого снежноягодника. Ещё раз рассмотрел очертание. Маленькая красота мягко сверкнула под лунным светом. Настоящее сокровище! Точно как брошь-снегирь! И снегирей Генрих видел всего лишь пару раз. Ему подумалось, что он сорвал бы веточку, ведь сестра наверняка очень бы удивилась и даже бы обрадовалась, но осёкся. Если сделать это руками, то есть шанс поломать растение, как делала это подруга Греты. Поэтому стало решено поступить иначе. Он вернулся домой за ножницами, а собирался уходить уже с небольшой садовой лопаткой. За несколько минут Генрих отогрелся у горящего камина и, на сей раз повязав себе на шею шарфик, украденный у Греты, двинулся по коридору особняка к холлу. Вот только, оказавшись в заветном неосвещённом холле и впредь косо подсвечивая себе фонариком, Генрих резко остановился: неожиданно ему преградила путь сестрица. Мальчик ощутил объяснимое неудовлетворение, потому как уже предвосхищал негодование старшей. Брови той изогнулись домиком, а великоватая ей мамина тёплая шаль на плечах указывала на то, что она также была не дома, а возможно только собиралась. — Зачем тебе лопата? — с ходу строго спросила Грета и манерно скрестила руки на груди. — А зачем в твоих волосах этот цветок? — не растерявшись, ввернул Генрих. Он с первого взгляда почти сразу же заметил в причёске сестры алую рождественской звезду. И, к общему сведению, та не росла у них дома. Девушка же звонко ойкнула и смутилась. Генрих очень хотел шикнуть ей просьбой быть потише, но быстро осознал, что и сам повёл себя шумно. Хватало и того, что вогнал сестру в краску: Грета успела поспешно вытянуть из прядей цветок и спрятать его за пазухой. — Не прячь, — Генрих махнул рукой, в которой держал фонарик, жестом прося расслабиться. Он понял всё и без объяснений. Цветок ей кто-то подарил. — Я никому не скажу. Смущённая Грета взглянула украдкой на брата с истинным доверием. Они никогда не стукачили друг на друга, в устоях их взаимоотношений такое поведение было не принято. Поэтому девушка безоговорочно поверила обещанию и со вздохом зацепила яркий цветок обратно совершенно небрежно. — Так куда ты идёшь? — лихо переводя тему, спросила Грета мягче прежнего. Генрих намеренно состроил задумчивость, дабы эффективно напрячь Грету своим видом. Только после пытливого взгляда сестры и гаммы звуков из шороха в глубине особняка и скрипа деревянной половицы, мальчик тихо сообщил: — В сад. Сознался честно. Он не успел добавить деталей, которые напрашивались сами — его опередила старшая: — В Снежный? — Грета насторожилась. — Да, — не колеблясь, сознался Генрих.— Я искал там снежноягодник из легенды… Помнишь? Терри рассказывала. Он заметил, как Грета уже прислонилась к стенке выхода из помещения с уверенным видом, как бы ограничивая побег, и до сей поры оставалась в этой позе. Она скептично спросила: — И как успехи? — Я… — Генрих замялся. — Не отпустишь меня? — его голос зазвучал умоляющей интонацией. Блеклый свет фонарика, укромно освещающий фигуру и лицо старшей сестры, выдавал в той неполное согласие, и заставлял обращать внимание на то, как она поджимает губы. — Если только я пойду с тобой, — решительно заявила Грета. Она, не дожидаясь, сдвинулась с места и поправила соскользнувшую с плеч шаль. Не сложно поверить в услышанное, но это всё же оказалось неожиданным. Но Генрих утвердительно кивнул. Генрих и Грета выбрались из особняка, осторожно скрипнув тяжёлой дубовой дверью. Снег всё падал, но теперь крупными, медленными хлопьями, будто небо нехотя расставалось с последними зимними запасами. Генрих плотно затянул шарф, шагнул вперед. Под ботинками — хруст. Грета шла следом, её шаги были легче. — Ты правда нашёл его? — спросила она, равняясь с братом. Скепсис не убавлялся. — Это всего лишь сказки. — Да, — коротко ответил Генрих, не оборачиваясь. — Но он… не такой, как в легенде. — Как так? — Ну… — мальчик замедлил шаг, подбирая слова. — Куст настоящий. Грета недоверчиво хмыкнула. Они уже подходили к заросшему входу в «Снежный». Ограда, некогда аккуратная, теперь зияла проломами, и через один из них Генрих протиснулся вперёд, тут же протягивая руку сестре. Та, подобрав края юбки, переступила через ржавые прутья. Сад встретил их тишиной. Той самой, что при жизни «Снежного» манила сюда уставших от городской суеты людей. Но теперь в ней не было уюта — только холодное безмолвие, прерываемое редким шорохом снега, падающего на ветви. — Так где он? — тихо спросила Грета, озираясь. Сестра здесь была лишь единожды — Генрих знал. Прошедшее время изменило сад, уже не напоминавший тот, что был в детстве Греты. Мальчик молча направился к тому самому кустику, который заметил раньше. И вот он — маленький, хрупкий, почти незаметный среди своих соседей. Но на самой верхушке… — Вот, — Генрих присел на корточки и осторожно провел пальцем по веточке. Грета наклонилась ближе и сощурилась. — Ого, — вырвалось у неё. — Это… Ягода и правда достаточно напоминала снегиря. Неестественно для просто снежноягодника. И напоминала не просто трёхцветную бусину — а именно «птицу», с её округлой грудкой, чёрной шапочкой и серой спинкой. Даже клюв угадывался — крохотный, но чёткий выступ. — Ты прав, — прошептала Грета. — Как… живая. — Не совсем, — Генрих покачал головой. — Но она особенная. Он аккуратно взял лопатку и, не торопясь, начал окапывать землю вокруг кустика. Работал Генрих со взрослой точностью, убирая подмёрзшую почву. Грета молчала. Она наблюдала, заминая пальцы. — Ты хочешь его забрать? — наконец спросила она. — Не сорвать? — Да. — Но зачем? Генрих на секунду задумался. — Потому что его никто больше не найдёт. И в его словах не было детского упрямства, лишь отчётливая уверенность. Грета вздохнула, но не стала спорить. Вместо этого она опустилась рядом, помогая осторожно освободить корни из пут холодной земли. — Надо бы в горшок, — пробормотала она. — У нас есть тот старый, из-под лимона, — тут же отозвался Генрих. — Он треснутый. — Ну и что? Грета улыбнулась. Когда кустик наконец оказался в руках Генриха, он вдруг замер, глядя на ягоду. — Домой не принесём, — заявил Генрих абсолютно без сомнений. — А тогда куда? — переводя взгляд с находки, поинтересовалась Грета. Они оба замолчали. Идей не было до поры до времени. Пока Грета не вспомнила, что, кажется, знает, где сейчас можно быть садовница. И что ей можно честно и справедливо вернуть «брошку». На следующий вечер, они отправились на кладбище — пока оставалось время до Рождества. Вчера, в позднюю ночь, Грета идти туда была против. А утром была занята. Генрих за это время, несмотря на наказ сестры, слазал в это наиболее тихое место сам: и он нашёл её. Снова хруст под ногами. Звучало по-мёртвому во всей тиши. На грязноватом горшке, в который был бережно пересажен на время найденный необычный кустик, действительно имелись трещины. — Это всё-таки она, да? — шёпотом спросила Грета, останавливаясь перед скромным надгробием. — Да, — так же тихо ответил Генрих. Они стояли перед серой плитой, на которой чётко читалось:

«Amelie Mayer

1953 — 1978.»

Несколько лет назад. И это точно она, ошибки быть не может. Генрих ведь расспрашивал. Вокруг — ни цветов, ни следов посещений. Только снег, припорошивший камень, да редкие следы птичьих лап. Генрих осторожно опустился на колени, поставив горшок перед надгробием. Ягода-снегирь, чуть припудренная инеем, по-прежнему красовалась на верхушке, а от движения едва-едва покачнулась. Грета молча наблюдала, сжав краешек своего рукава. Оба не были уверены в мистичности этого растения. Но в чудо верить хотелось. Только было жаль, что брошь так и не вернулась её владелице, а кустик не был увиден ей. Это совершенно незнакомый человек из легенды, которую помнят старшие очень смутно, но она была. И… кажется, осталась. А привлекательным было то, что всё-таки детские поверья почему-то оказались правдой. Последний раз горстка земли, зачёрпнутая маленькой лопаткой, окончательно захоронила корни снежноягодника. При лунном свете ягода в виде снегиря поблёскивала, от лёгкого ветерка — покачивалась, словно птица на ветках. Генрих ещё раз полюбовался растением. Он остался стоять на одном колене даже спустя секунды, когда завершил работу. Такой снегирь точно не улетит, и навряд-ли завянет. — Как думаешь, — произнёс мальчик через тягучую паузу. — фрау Майер обрадовалась бы этому? Грета молчала. Она очень долго, многозначно всматривалась в надпись на надгробие, в саму могилу, и лишь изредка окидывала взглядом пересаженный ими «подарок». Девушка не двигалась — сомкнутые на юбке пальцы так и остались в своём положении, как и прикованный к одному и тому же месту взгляд. Лишь после ответила как-то задумчиво: — Вполне. Ей бы… очень понравилось.