Do You Believe in God, Prosecutor?

      Дверь церкви захлопнулась за его спиной с финальным звуком.       Тилл вышел под проливной ночной дождь, не говоря ни слова, не думая ни о чём. К тому времени, как он добрался до машины, его ботинки промокли насквозь. Мотор завёлся с первой попытки, но он поехал не сразу — просто сидел, сжимая руками руль, пока ливень за стеклом стихал до мороси.       Горло саднило.       Небо затянуло низкой пеленой туч, а дороги отливали серебром, смешанным с водой и машинным маслом. Он приоткрыл окно и поехал, впуская сырой ночной воздух в надежде, что тот остудит жар, всё ещё тлеющий в груди.       Но не остудил.       Он последовал за ним до самого дома.

***

      В прихожей он даже не потрудился включить свет. За окнами мерно гудел город: машины в отдалении, лай собаки, сирена, завывающая где-то так далеко, что уже не имело значения.       Он скинул промокшее пальто и бросил на пол. Затем всё остальное — пиджак, галстук, — снимая с себя всё по частям, словно сбрасывая старую кожу. Он остался стоять голым в темноте. Прикосновение воздуха к коже показалось невыносимым.       В висках стучал голос Ивана.       «Думаете, Вы один видите кровь за закрытыми веками?»       «Вы выглядите так, будто Вам нужен покой».       «Я хочу, чтобы Вы перестали сбегать».       Тилл с силой сомкнул веки, стиснув челюсти.       Это должно было вызвать в нём злость. Ярость. Он должен был позвонить кому-нибудь. Пожаловаться на Ивана, обвинить его в чём угодно, хоть в том, что тот отнял у него время.       Но вместо этого он чувствовал тепло.       То коварное, тяжёлое тепло, что зародилось в церкви и не покидало его с тех пор. Теперь оно клубилось внизу живота, густое и отвратительное. Постыдное. Живое.       Он машинально опустился на край кровати, вцепившись в бёдра дрожащими руками.       Он убеждал себя, что это просто напряжение. Всего лишь стресс. Буря, что не утихла внутри. Но когда его рука двинулась между ног, он искал не облегчения, а бегства.       Он не помнил, когда последний раз позволял себе такое.       Не помнил, когда в последний раз чувствовал что-либо, кроме холода.       Ладонь скользнула медленно, неуверенно — будто чужая. Дыхание спёрло. Голова бессильно упала вперёд.       И тогда в голове возник непрошеный образ: рука Ивана, замершая у его щеки. Глаза Ивана, блестящие в темноте. «Вы выглядите уставшим».       Тилл издал сдавленный звук и сжал сильнее.       Это было жалко, неистово, постыдно. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, просто чтобы удержаться в реальности, заглушить рыдание, подступавшее к горлу. Он не хотел знать, какое у него сейчас лицо.       Он представил себе рот Ивана. То, как он наклонился ближе. Как говорил, словно всё знал.       Всё кончилось быстрее, чем должно было.       Его выдох вырвался с надрывом, похожим на рыдание. Он сгорбился, грудь тяжело вздымалась, липкая и безвольная рука лежала на коленях.       И вместо облегчения — лишь тошнота.       Он просидел так очень долго.       Тилл вспомнил время, когда ему было тринадцать. Четырнадцать. Он запирался ночью в ванной, сжимая кулаки, чувствуя, как сердце колотится в горле, и пытаясь думать о чём-то «нормальном», пока разум снова и снова предавал его.       Он вспомнил того парня из своего класса — высокого, тихого, со спадающими на глаза волосами, — и то, как одного этого образа было достаточно, чтобы заставить его ненавидеть себя долгими днями.       Тилл вспомнил взгляд отца, когда он спросил, почему двое мужчин не могут пожениться. Он вспомнил проповедь в то воскресенье.       «Болезнь, — сказал пастор. — Недуг души».       Тилл верил в это.       Где-то в глубине души верит и до сих пор.       Он посмотрел на свою руку. Вытер её о простыню.       Потом встал. Поплёлся в ванную, как призрак. Включил душ, вывернув его на кипяток.       Он шагнул под струи, не дожидаясь, пока вода нагреется.       Жар обрушился на него, словно наказание.       Он скрёб кожу, пока та не покраснела. А потом не стала багровой. Мыло стекало в слив, как кровь. Грудь заныла, ноги задрожали, а сердце стало биться, словно кулак, пробивающий рёбра.       Его отражение в запотевшем зеркале было бесполезным — смазанным, разбитым.

***

      Он не помнил, как уснул.       Но проснулся резко — лицо уткнулось во всё ещё влажные после прошлой ночи простыни. Воздух был холодным. Тело ныло. Кожа на руках и груди покраснела и стала болезненно розовой в тех местах, где он яростно тер её, пытаясь смыть нечто невидимое.       Он долго лежал, прислушиваясь к тишине.       Ни пения птиц. Ни шума машин. Только скрип старого дома, низкое жужжание холодильника на кухне и далёкий скрип расширяющихся в стенах труб.       Потом — вибрация телефона.       Работа.       Тилл не стал проверять. Медленно сел, будто любое резкое движение могло сломать что-то внутри.       К тому времени, как он добрался до офиса, воротник рубашки стал казаться чересчур тесным.       Сегодня он выбрал тёмный галстук. Длинные рукава — хотя на улице уже припекало. Он сказал себе, что это привычка. Профессионализм. Игнорировал жжение, когда ткань касалась ободранных участков кожи на груди.       Девушка-стажёр за стойкой подняла взгляд, когда он прошёл мимо. — Вы сегодня рано. — Дела есть, — буркнул он. — У Вас всегда есть дела.       Он не ответил. Просто прошагал мимо её и заперся в своём кабинете.       Его уже ждали досье.       Он задёрнул жалюзи, сел и открыл первую папку, заставляя себя читать.       Прочитав три страницы, он понял, что не усвоил ни единого слова.       Мысли ускользали. Не к делу. Не к закону. А к Ивану — к его голосу, к его рукам, к тому, как тот наклонялся так близко, будто в один и тот же вздох собирался и помолиться, и поцеловать Тилла.       «Вы выглядите так, будто Вам нужен покой».       Тилл вдавил ладонь в висок.       Что с ним не так?       Он уже не подросток. Он не какая-то заблудившаяся тень, жаждущая тепла. Он построил себе жизнь. Карьеру. Чёрт возьми, он прокурор.       Он снова опустил взгляд на досье — материалы по женщине, пропавшей много лет назад. Ни следа. Ходили слухи о самоубийстве. Последний раз её видели… у церкви.       Тилл долго смотрел на эту строчку.       Потом перевернул страницу. На полях карандашом было набросано имя подруги той женщины, которая настаивала, что та ушла не просто так. Имя казалось смутно знакомым, но он не мог вспомнить, откуда.       Рядом указан адрес.       Подчёркнутый дважды.       Его палец замер над строкой.       Вместо этого Тилл развернулся в кресле, выдвинул нижний ящик стола и достал старую стопку расшифровок проповедей, которые архивировал ещё несколько месяцев назад — когда досье на Ивана было лишь любопытной мелочью.       Он медленно перебирал страницы.       Всё аккуратно записано. Всё точно датировано. Всё пропитано Писанием, метафорами и скрытыми смыслами, которые с каждой строчкой всё глубже и глубже вползали под кожу.       Одна фраза бросилась в глаза:       «Даже преследуемым полагается убежище. Даже павшим — доброта».       Её не подчёркивали. Не обводили. Но она казалась личной. Как будто написана не для прихожан, а для кого-то одного.       Он уставился на эти слова.       Потом, не подумав, аккуратно сложил страницу и спрятал её в карман пиджака.       Когда он поднял глаза, прошёл уже час.       Утренний свет сместился. Городской шум вернулся.       Он откинулся на спинку кресла с рассеянным взглядом.       Он уже не знал, что делает.       Не знал, собирает ли он дело или ищет повод не собирать его вовсе.

***

      Адрес был набросан на полях, будто мимолётная мысль.       Но для Тилла он был как призыв.       Утренний свет резко слепил глаза, когда он выехал за город. Улицы поредели, сменившись треснувшим асфальтом, обрамлённым высокой травой и редкими деревьями. Воздух слабо пах землёй и дождём.       Он сбавил скорость, приближаясь к месту.       Впереди изгибалась узкая просёлочная дорога, вдоль которой на ветру колыхались золотистые поля. Никаких указателей, никаких табличек.       Но чуть в стороне от дороги, на небольшой поляне под древним дубом, стоял скромный мемориал.       Тилл медленно остановился, хрустя гравием под колёсами, и вышел из машины.       Памятник тихо покоился под раскидистыми ветвями старого дуба. Деревянный крест слегка накренился, а краска с него облупилась. У основания лежали пластиковые цветы: одни яркие, другие выцветшие от времени и дождей.       Среди подношений, лежавших на земле, оказалась потрёпанная книга — обложка потрескалась, но надпись ещё читалась: «На Окраинах: Истории Тех, Кого Потеряли».       Любопытство укололо Тилла. Он опустился на колени и аккуратно поднял её.       Перелистывая страницы, он вдруг почувствовал, как из книги выскользнула фотография и начала падать. Он поймал её до того, как она коснулась земли.       Снимок был простой: две девушки в одинаковой одежде смотрели друг на друга. Им было лет шестнадцать-семнадцать. У одной мягкая чёлка обрамляла щёку, у другой были яркие глаза и сложенные в знак мира пальцы. Рамка деформировалась от влаги и времени, и черты их лиц уже начинали расплываться, будто стекали по бумаге.       Любой другой, увидев это, подумал бы: просто лучшие подруги.       Но Тилл узнал этот взгляд — тихую уверенность, мягкую уязвимость. Это был взгляд, полный любви.       Он не мог оторваться, заворожённо смотря на фото. Что-то глубоко внутри него — давно похороненное — тяжело дрогнуло.       Мир вокруг потускнел.       Он не услышал шагов по гравию, пока голос не нарушил тишину: — Странно, правда?       Тилл вздрогнул и резко обернулся.       Перед ним стоял отец Иван — спокойный, невозмутимый, смотрящий на него своими глубокими, непроницаемыми глазами.       Они молча смотрели друг на друга: ветер нёс запах дождя, под ногами шуршала сухая листва, а сквозь густые ветви дуба пробивался тусклый свет.       Глаза Ивана оставались невозмутимыми, но в них чувствовалась твёрдая, непоколебимая ясность. Губы его тронула едва уловимая, понимающая улыбка.       Он кивнул в сторону фотографии, всё ещё зажатой в дрожащей руке Тилла. — Странно, правда? — повторил он тихо.       Тилл проглотил ком в горле, пытаясь отдышаться. Его взгляд снова упал на снимок.       Две девушки смотрели друг на друга открыто, искренне; их одинаковая одежда — как немой союз.       Любой другой сказал бы: просто подруги.       Но Тилл… Тилл увидел нечто иное.       Взгляд одновременно нежный и пронзительный. Взгляд, который говорил: это любовь.       Низкий, размеренный голос Ивана вновь нарушил тишину: — Две девушки в одинаковой одежде так смотрят друг на друга… Большинство назвали бы это дружбой. Даже невинной.       Он сделал шаг ближе, не отводя глаз от Тилла. — Но мы оба знаем этот взгляд. Он не невинен. Он опасен.       Пальцы Тилла сжали фотографию до хруста бумаги. В груди всё сжалось, дыхание стало поверхностным.       Голос Ивана опустился почти до шёпота: — Такая любовь… в таких местах… это то, что приходится прятать. То, из-за чего тебя преследуют. То, из-за чего отчаиваешься. Секрет, который носишь, как шрам.       Тилл поднял глаза на Ивана, пытаясь прочесть в его лице хоть что-то — понимание, отрицание, да что-нибудь, чтобы справиться с волной чувств, поднимающейся внутри.       Воздух между ними стал плотным. Где-то вдалеке прокатился гром.       Взгляд Ивана смягчился, в глубине его глаз мелькнула почти печальная тень. — Этот мемориал… он не просто знак. Это убежище. Безмолвная молитва за тех, кто так и не обрёл покоя.       Тилл не произнёс ни слова. Он ощущал, как тяжесть этого мгновения — холодная, реальная — давила на кожу.       Фотография в его руке вдруг стала невыносимо тяжёлой.       Он хотел положить её. Но не мог.       Дыхание застряло в горле, снимок дрожал в пальцах, будто хрупкая тайна, которую нужно либо спрятать, либо открыть миру. Прохладный воздух обжигал кожу, а шелест листьев в тишине поляны звучал тревожно громко.       Он хотел отвести глаза, бросить фотографию и притвориться, будто всё это ничего не значит. Но не смог. Его взгляд вновь вернулся к двум девушкам — к нежности их лиц, к лёгкому наклону голов друг к другу, к рукам, будто тянущимся навстречу, хотя снимок навечно заморозил мгновение.       Любой другой увидел бы лишь дружбу. Но Тилл увидел нечто сырoe и уязвимое. Что-то запретное и мучительное. Ту любовь, что цветёт в тени и шепчет в укромных местах.       Голос Ивана — тихий, устойчивый, проникающий сквозь тяжкое молчание, — вернул его в настоящее: — Большинство не видят того, что есть на самом деле. Они говорят себе, что это просто дружба — так легче. Безопаснее. Но такая любовь… она угроза для мира, который не хочет её понимать.       Пальцы Тилла сжались ещё сильнее, пока края снимка не впились в ладонь. Бумага казалась невероятно хрупкой — будто готова разорваться под тяжестью его вины и желания. — Такие места, — продолжал Иван, делая ещё шаг, пока тени от ветвей играли на его лице, — хранят не только воспоминания. Они хранят боль. Страх. Всё то, что люди хотят забыть, но не могут.       Тилл с трудом сглотнул, в горле пересохло. Сердце колотилось, как барабан, от которого невозможно убежать.       Он чувствовал себя раздетым догола — не только здесь, под безразличным небом, но и внутри. Иван смотрел на него так, будто с лёгкостью снимал слой за слоем ту броню, которую Тилл так упорно хранил под замком. — Думаю, именно поэтому Вы сюда пришли, — тихо сказал Иван. — Не просто найти имя или улику. А чтобы почувствовать что-то настоящее. То, чего не найдёшь больше нигде.       Тилл поднял глаза и встретился с ним взглядом. Долгое мгновение никто не говорил.       Ветер усилился, зашелестел листьями, неся с собой слабый аромат — землистый и горько-сладкий, как смесь дождя, старого дерева и забытых обещаний.       Взгляд Ивана смягчился, но под этой мягкостью чувствовалась сталь — непоколебимая уверенность. — Этот мир говорит нам, что наша любовь — неправильна. Что она опасна. Греховна. Что её нужно прятать или стирать. Но те из нас, кто живёт в этом страхе… мы учились находить убежище где угодно.       Горло Тилла сжалось, и боль растеклась глубже. Он вспомнил свои собственные тайные ночи, стыд, который внушала ему церковь, родители и каждый тихий голос, говоривший, что с ним что-то не так.       Он хотел отрицать это. Оттолкнуть слова Ивана, как горький привкус.       Но не мог.       Фотография в его руке стала неподъёмной — словно невидимый поводок, тянущий его ближе к тому, чего он одновременно боялся и жаждал.       Иван сделал ещё шаг. Его запах — лёгкий ладан и едва уловимый мускус, — наполнил всё пространство вокруг. — Вы не один, — тихо сказал он, почти ласково. — Больше не один.       Дыхание Тилла сбилось. Он хотел бежать. Кричать. Сопротивляться.       Но ноги будто вросли в землю.       Гром вновь прокатился вдали, приближаясь. Дождь начал накрапывать — тихо, шелестя по листьям и пыльной земле вокруг них.       Тилл снова опустил взгляд на снимок — девушки застыли в мгновении совершенной уязвимости.       И он почувствовал, как внутри него лопается хрупкая нить.       Дыхание перехватило, но голос дрогнул ещё до того, как нашёл слова. Пальцы сжали фотографию крепче, будто удерживая её, он мог унять бурю внутри.       Он поднял глаза на Ивана — широко раскрытые, но настороженные. — Я… я не понимаю, о чём ты.       Голос вышел тише, чем он хотел. Как хрупкая защита.       Улыбка Ивана не дрогнула. Она была нежной, но твёрдой, как у человека, наблюдающего, как раненое существо пытается скрыть свои раны. — Вы правда думаете, что я говорю о дружбе? — мягко спросил Иван, чуть склонив голову.       Тилл с трудом сглотнул, вдруг осознав, как громко стучит сердце у него в груди. Ему казалось, что он утонет в тишине между ними. — Нет, — быстро прошептал он. Слишком быстро. — Я не думаю… я вообще ничего не думаю. Я просто смотрю на фотографию. Две девушки, похожие на подруг.       Взгляд его снова метнулся вниз — к снимку. Пальцы дрожали, касаясь краёв, будто боялись, что бумага обожжёт.       Иван подошёл ещё ближе; голос его стал ещё тише, почти уговаривающим: — Иногда самое трудное — увидеть то, что прямо перед глазами.       Челюсть Тилла напряглась. Он хотел возразить — сказать, что Иван видит то, чего нет, выдумывает. Но собственные мысли предали его.       Он вспомнил, как эти девушки смотрели друг на друга. Это было что-то нежнее, чем дружба, сложнее, чем можно выразить словами. Что-то, от чего у него сжималось в груди. — Я не понимаю, — хрипло сказал он, — почему это важно. Зачем всё это.       Взгляд Ивана смягчился, но за ним чувствовалась тяжесть — почти скорбь. — Потому что важно то, где любовь запрещена. Где любовь становится тайной, о которой никто не осмеливается говорить.       Тилл покачал головой, пытаясь отогнать слова. — Я ничего об этом не знаю.       Но даже проговаривая это, он почувствовал во рту горечь лжи.       Он хотел верить, что всё это ненастоящее. Хотел верить, что по-прежнему в безопасности — в чётких границах своей жизни: прокурор, человек, держащий всё под контролем.       Но фотография в его руке, слова Ивана, тяжесть в груди — ничто не позволяло ему забыть.       Голос Ивана опустился до шёпота, он стоял так близко, что Тилл ощущал исходящий от него жар: — Вам не нужно бежать от этого. Не со мной.       Глаза Тилла снова метнулись в сторону — к потрескавшемуся подсвечнику, увядшим цветам, пустому небу над головой.       Он хотел казаться сильным. Хотел выглядеть так, будто всё понимает.       Но внутри стены, которые он так долго строил, рушились.       Просто он ещё не был готов это признать.       Тилл прочистил горло. — Я и не знал, что здесь есть мемориал, — выпалил он резко, будто бросая верёвку через пропасть и цепляясь за более надёжную почву. Он отвернулся от Ивана, уставившись на поблескивающее от дождя дерево креста, на выцветшую радужную ленту, трепетавшую у его основания.       Иван ответил не сразу. Тилл чувствовал на себе его взгляд — спокойный, непроницаемый. — Большинство людей не знает, — сказал Иван наконец. — Его нет ни на одной карте.       Тилл кивнул, всё ещё глядя вперёд. — Кому он посвящён?       Пауза. — А это имеет значение? — тихо спросил Иван. — Одному из забытых. Или, может, двоим.       Тилл всё ещё держал фотографию. Он даже не заметил, как крепко сжимал её. Он медленно разжал пальцы. Снимок смотрел прямо на него — те две девушки, молодые, улыбающиеся, будто весь мир принадлежал только им. — Их любили, — сказал Иван, подходя ближе и вставая рядом с ним. — Но не вслух. Не там, где это имело значение.       Слова ударили Тилла прямо под рёбра. Он заставил себя пожать плечами, стараясь говорить небрежно: — Может, это просто было временное явление.       Иван издал неопределённый звук — не согласие, скорее размышление. — Так говорят о многом, — ответил он. — Но это не значит, что это правда.       Тилл промолчал. Дождь тихо постукивал по открытым страницам книги, оставляя тёмные пятна на бумаге. Вокруг поднимался запах мокрой земли.       Он должен был положить фотографию обратно в книгу. Закрыть её, вернуть на памятник и уйти.       Вместо этого он продолжал смотреть. — Ты когда-нибудь был влюблён? — неожиданно спросил он, и сам удивился своим словам.       Иван не дрогнул. — Да.       Тилл затаил дыхание. Он кивнул, будто это был ответ, которого ожидал. — И это?.. — он не смог закончить вопрос. Сам не знал, что именно спрашивает.       Иван едва заметно улыбнулся. — Думаю, Вы уже знаете.       Тилл тихо фыркнул, покачав головой. — Ты всегда говоришь загадками.       Иван чуть склонил голову, наблюдая за ним. — Может, Вы просто ещё не готовы услышать прямые ответы.       Тилл стиснул зубы. Он перевернул снимок, ища имя, дату — что угодно, что вернуло бы всё в рамки привычного, что заглушило бы боль, сворачивающуюся в груди.       Ничего не было. — Кто-то должен был что-то сделать, — сказал он. — Если это было преступление на почве ненависти, если кто-то знал…       Он осёкся. Иван молчал. Просто стоял рядом, позволяя тишине тянуться. — Я видел, как люди плачут в суде, — продолжил Тилл напряжённым голосом. — Матери. Отцы. Я видел, как они рыдают над чудовищами, которые делали вещи похуже, чем… чем две девушки в одинаковой одежде.       Его голос дрогнул на последнем слове. Он не хотел этого.       Иван посмотрел на него слишком проницательным взглядом. — Вы злитесь, — сказал он. — Нет, — быстро ответил Тилл. Потом тише: — Да. Не знаю.       Он глубоко, дрожаще выдохнул и, наконец, аккуратно вложил фотографию обратно в книгу и закрыл её. Пальцы задержались на обложке, на названии, вытесненном потускневшей золотой фольгой:       «На Окраинах: Истории Тех, Кого Потеряли».       Похоже, это был сборник стихов. Под заголовком — женское имя.       Он отступил от мемориала.       Небо над ними потемнело, набухнув тучами, но гроза ещё не разразилась. — Мне пора, — пробормотал Тилл, вытирая ладони о брюки.       Иван не двинулся.       Ветер переменился — лёгкий, но прохладный, — шелестя краями старых записок, искривлённых дождём и придавленных камнями и поблекшими свечами. Книга с фотографией лежала теперь в нескольких шагах позади них, упираясь корешком в букет засушенных лилий. — Вы всегда так делаете, — тихо сказал Иван.       Губы Тилла дёрнулись, но он не взглянул на него. — Что это значит? — Просто наблюдение, — ответил Иван. Голос его был непринуждённым, но не безразличным. — Всякий раз, когда что-то вот-вот выйдет на поверхность, Вы находите, куда уйти.       Тилл скрестил руки на груди. — Я здесь по работе. Не ради… всего этого.       Иван едва слышно хмыкнул. — Вы до сих пор это себе твердите?       Тилл повернулся к нему с напряжённым лицом. — Я даже не знал, что здесь есть мемориал. Вот что я имел в виду. Ничего больше.       Пауза.       Иван не улыбнулся, но в его глазах что-то мелькнуло. — Вы всё ещё меняете тему. — Я не… — Тилл резко выдохнул через нос и снова отвёл взгляд. — Ты придаёшь слишком большое значение всему, что я говорю. — Думаю, это больше относится к Вам.       Тилл не ответил. Он смотрел на потрескавшийся бетон у своих ног, на лоскут розовой ленты, завязанной вокруг одной из свай. В голове всё ещё стоял тот снимок — одинаковая одежда, рука одной девушки, почти касающаяся талии другой. И тот взгляд.       Любовь.       Он видел её однажды — в слишком долгом взгляде, брошенном через школьный класс, в своём собственном отражении в зеркале ванной, когда был ещё слишком юн, чтобы дать название тому, что он чувствовал. Он закопал это так глубоко, что оно не поднималось годами. До этого момента.       Иван сделал небольшой шаг ближе, голос стал тише: — Тебе не надоело?       Тилл моргнул. — Чего? — Бежать. Притворяться, — слова Ивана не были колкими. Они звучали мягко, почти печально. — Носить чужой стыд, будто он твой. — Я не… — Носишь, — сказал Иван, и в его голосе не было обвинения. Только уверенность. — Ты убедил себя, что всё дело только в расследовании. Что я — просто подозреваемый. Но если это правда, зачем ты здесь?       Тилл открыл рот. Закрыл его снова.       Иван чуть наклонился вперёд — не настолько, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы Тилл почувствовал его тепло, ощутил тяжесть того, что его видят. — Можно хотеть чего-то, Тилл. Даже если это страшит тебя до глубины души.       У Тилла в горле встал ком. Он рассмеялся — сухо, пусто. Ненавидел, что его имя звучит так естественно в устах Ивана. — Одно только желание не делает это правильным. — Да, — согласился Иван, почти шепча. — Но от отрицания оно никуда не денется.       Над ними ворчало небо.       Тилл не мог дышать. В груди болело от чего-то, что он не хотел называть. Каждая жилка в нём кричала бежать, но ноги будто вросли в землю. — Я этого не хочу, — сказал он, но слова прозвучали слабо.       Иван снова чуть склонил голову: — Тогда почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот заплачешь?       Внутри что-то сломалось.       Тилл так резко отвёл взгляд, что закружилась голова. Он провёл ладонью по рту, будто пытаясь стереть дрожь в губах. — Ты думаешь, что всё знаешь, — горько бросил он. — Нет, — ответил Иван. — Но я знаю, что значит бояться самого себя.       Тилл уставился вдаль — на дорогу, на мемориал, на тяжёлое небо. Он больше не доверял своему голосу, поэтому промолчал.       Сзади снова раздался тихий голос Ивана: — Тебе никогда не приходило в голову, что, может, не обязательно с этим бороться?       И Тилл — стиснув зубы, с стучащим громче небесного грома сердцем, — стоял в молчании, не понимая, боль в его груди — это печаль, тоска по чему-то или и то, и другое.