Как шепот драгоценных камней помог забыть о сожалениях?

      Совет в Гусу Лань для Цзинь Гуаньяо с одной стороны был радостью. Он мог вновь увидеть дорогого его сердцу (в исключительно платоническом смысле) Лань Сичэня—человека, чей голос умел гасить внутреннюю бурю, а взгляд напоминал чистую воду в горах: глубокую, но прозрачную. Но с другой стороны... —Мэн Яо!—голос, хриплый, слишком громкий для этой мирной долины, раздался позади. Глава ордена Нэ, Нэ Минцзюэ. Он был той самой «другой стороной». Раздражающей, грубой, тяжелой, словно удавка из стали. Бесячий до безумия. Раздражающий до самой глубины души. —Глава Нэ,—Цзинь Гуаньяо вежливо склонил голову и изогнул губы в мягкой улыбке. Хотя улыбаться не хотелось. Ему хотелось немедленно оказаться в Ланьлине—дома, рядом с драгоценным А-Суном, который наверняка, несмотря на присмотр нянек, опять прицепился к мадам Цзинь, в прошлом деве Цзян, и к маленькому Цзинь Лину. Он хотел просто побыть вдали от этого мира, где не было места интригам, косым взглядам, и чужому осуждению. Только он, любимый сын и невестка с племянником. Но вместо этого он шагал рядом с Минцзюэ, и между ними тянулась такая плотная тишина, что казалось можно было бы протянуть руку и нащупать ее пальцами. Тишина звенела, будто раскаленный металл. Оба знали: если кто-то скажет хоть слово, оно прозвучит как удар. —Как ты посмел назвать мою мать?!—пронзительный крик нарушил спокойствие Гусу. Оба одновременно повернулись. На мостовой стоял мальчик лет шести, по одеждам из ордена Гусу Лань, тонкий, темноволосый, с гордо поднятой головой. Он был окружен взрослыми мужчинами, которых они никогда раньше не видели. Ни один из них не носил белых одежд ордена. Их темные наряды резко выделялись на фоне аккуратных павильонов, выделяя их, как гостей. Лица были грубыми, чужими. Руки мозолистыми, и одна из них уже сжала плечо ребенка слишком сильно. —Что за...,— начал Минцзюэ, прищуриваясь. —Эти люди возможно гости на совете,—тихо сказал Гуаньяо, поправляя рукава одежд. —Но все равно, как они вообще сюда попали, с полным отсутствием воспитания? Мальчик дернулся, вырываясь, но один из незнакомцев ударил его по грудине и дикий кашель мальчика несся по воздуху, как удары хлыста. Обое мужчин инстинктивно шагнули вперед, но из-за колонны павильона показался Лань Сичэнь. Белое одеяние, легкая поступь... он словно сошел с картины. —Он разберется,—пробормотал Гуаньяо, сдерживая импульс вмешаться. Минцзюэ хмуро кивнул. Если уж кто-то и способен уладить конфликт то это Сичэнь. Но следующая минута перечеркнула всё, что они знали о нем. Сичэнь остановился рядом с безумно кашляющим мальчиком, посмотрел на него.. но в его взгляде не было ничего... даже тени сочувствия. Он смотрел на него, словно на какой-то мусор. —За нарушение правил тебя ждет наказание,—произнес он спокойно, почти холодно. Его голос был ровным, без привычной мягкости. Не голос человека, что всегда первым вступался за слабого. Гуаньяо моргнул. Он не ослышался? —Глава Лань,—один из мужчин, чужих мужчин, поклонился. —Мальчишка дерзил старшим и мешал нам в ухаживаниях за его матерью. Мы решили проучить. —Вы назвали маму...,—мальчик хотел кричать сквозь кашель, но его заткнула рука Лань Сичэня. —Лань Линьюань. Не смей врать,—прошипел он ребенку, словно главному злу во всем мире. —А вы хорошо поступили,—кивнул Сичэнь незнакомцам. —Только впредь... будьте настойчивее с Ванцзи. Иначе она не поймет. Наступила мертвая тишина. Минцзюэ даже не сразу понял смысл сказанного. Цзинь Гуаньяо резко выдохнул — почти как при ударе. —Что?..,—вырвалось у него. Он всматривался в лицо Сичэня и не узнавал его. В его глазах, обращенных к мальчику не было тепла. Не было света, что всегда искрился даже в самых печальных словах. Теперь они были… полны злобы. Словно этот ребенок воплощение всего зла. Как у человека, который ненавидел ребенка всей душой. Лань Линьюаня увели. Тот кашлял, но не сопротивлялся. И смотрел гордо на них своими глазками, которые кричали, что он ни в коем случае не пожалеет об этом наказании. А Сичэнь даже не обернулся. —Какого ху... —начал Минцзюэ. —Я не знаю, —глухо ответил Гуаньяо. —А он не оху... —Не знаю. —Так какого, блять, хуя... —Да не знаю я!—взорвался Мэн Яо, сорвавшись на крик. Они переглянулись. Двое людей, которые не выносили друг друга, стояли сейчас рядом, одинаково ошеломленные. —Это не он,— тихо сказал Гуаньяо, почти шепотом. —Не начинай,—нахмурился Минцзюэ. —Посмотри на него. На его глаза, Минцзюэ!—выдохнул тот. —Это не взгляд Лань Сичэня. Минцзюэ, стиснув челюсть, снова посмотрел на белую фигуру, удаляющуюся в глубину сада в окружении толпы. С каждым шагом Сичэнь казался все дальше—не физически, а как будто уходил куда подальше от них духовно, в окружении мужчин из разных кланов. —Может, это заклятие,— сказал Гуаньяо. —Или что-то вроде духовного воздействия. —Или яд,—нахмурился Минцзюэ. —Или...,— он замолчал. —Что-то похуже... Они оба поняли: это не просто «странное поведение» или «совпадение». —Мы должны узнать, что происходит,—произнес мрачно Нэ Минцзюэ. —Да,—согласился Гуаньяо, сжимая руки так, что ногти врезались в ладонь. —И как можно скорее. Пока он не сделает чего-то, о чем потом не сможет себя простить. Мальчик исчез за поворотом, когда его уносили адепты. Незнакомые же господа ушли, обсуждая что-то с Лань Сичэнем, который давал им отмазку на любые действия. И в тот момент Гуаньяо впервые за долгое время почувствовал не раздражение к Нэ Минцзюэ, а тревожное, странное чувство единства. Они оба были свидетелями чего-то, что не поддавалось объяснению. И оба знали: если не разберутся — может быть уже слишком поздно.

***

Спрашивать что-то у человека, который только что приказал наказать ребенка за попытку защитить себя и свою мать, было бессмысленно. Ни один их вопрос не получил бы ответа. Ни одного честного, по крайней мере. Так что, когда совет закончился, Мэн Яо действовал по-своему. То есть тихо, хитро, грязно, может быть, но целенаправленно. Сначала он узнал, кто был тот мальчик, из-за которого все началось. Имя в быту Лань Линьюань. Родовое было Лань Юн. В записях Гусу о нем стояло странное примечание: очерненный по крови и сути. Слаживая все факты, это ничего не объясняло. Но когда Мэн Яо увидел мальчика собственными глазами, он все понял без слов. Серебряные глаза, чистые, но полные боли от удара, тревоги за мать и той искры, которую загасил лишь Безночный у другого знакомого его обладателя. Лицо было слишком знакомым. Черты, словно сплетенные из двух противоположных миров: упрямая линия губ и мягкий изгиб скул, похожий на Вэй Усяня, но обрамленный холодной, почти отточенной красотой Лань Ванцзи. И эта улыбка... едва заметная, как солнечный луч сквозь туман. Слишком живая для Гусу. Слишком очаровывающая. Такой мальчик не мог быть случайным ребёнком, понял Мэн Яо. Ему пришлось пробраться в архивы. Официальные записи, родовые свитки, имена, даты, указания о браках, союзах и траурных событиях. Чем глубже он копал, тем сильнее мрачнел. Когда он вышел оттуда, в его глазах уже не было ни злости, ни хитрости. Только усталое осознание катастрофы. В покоях Нэ Минцзюэ он буквально сполз по двери, прикрывая глаза ладонью. Минцзюэ, сидевший на циновке, приподнял бровь. —Что узнал? Мэн Яо выдохнул, глядя куда-то в потолок: —Мы проебались. Если говорить твоим языком. —Объяснись. —Лань Сичэнь...,— он провел ладонью по лицу,—не под чарами. И не под ядом. —Тогда что с ним? —Это его… мягкое отношение. С тех пор, как мальчику исполнилось пять и к Лань Ванцзи начали свататься. Минцзюэ нахмурился. —Ты хочешь сказать, этот ребенок связан с сестрой Сичэня? Мэн Яо поднял на него уставший взгляд: —Он ее сын. Сын вдовы Лань и Старейшины Илин. Минцзюэ на мгновение замер. Потом коротко, почти безэмоционально, произнес: —Повтори. —Они были женаты с шестнадцати лет,—Мэн Яо говорил уже машинально, будто цитируя свиток. —Их ребенок родился пять лет назад. За несколько месяцев до... тех событий. —Блять,—лаконично резюмировал Минцзюэ. Мэн Яо грустно усмехнулся: —Твоё самое ёмкое слово, как всегда. —И что ты из этого понял? — нахмурился глава ордена Нэ. — То, что все в огне,—Мэн Яо уронил голову в ладони. —Знаешь... ели следовать твоей логике, у меня куча вопросов,—Минцзюэ откинулся на стену, скрестив руки. — Валяй,—беззлобно отозвался Мэн Яо, не поднимая головы. —Даже не ожидал, что ты вообще умеешь думать. —Завались,—Нэ Минцзюэ быстро показал ему средний палец и почесал голову. —Начну сначала, чтобы ты догнал мою мысль. Он вдохнул, собираясь с мыслями. —Они женаты с шестнадцати лет. В семнадцать Хуайсан рассказывал мне, что видел, как Лань Ванцзи улыбалась. Улыбалась, Мэн Яо. Понимаешь? —Понимаю,—сухо ответил тот. —Им хватило года, чтобы полюбить друг друга до безумия,—продолжил его мысль Мэн Яо. —Именно. Потом прошла война. После нее они пусть и были разлучены тем, что глава Цзян заставил Вэй Усяня вернуться в Юньмэн Цзян. пользуясь тем, что брак не был достоянием публики, но виделись. Как супруги. Делили ложе. —И дальше? —Дальше рождается ребенок. И вроде слухи о появлении Старейшины Илин в Гусу совпадают по датам с его рождением. Цзинь Гуаньяо устало выдохнул: —Они совпадают в точности. И дай угадаю... ты хочешь сказать, он тогда пришел... —Да. Навестить жену и сына,—кивнул Минцзюэ. —И знаешь, что самое странное? Она взяла ребенка с собой на праздник. —На праздник?—переспросил тот. —А, вспомнил, да. Сослалась на нянек и на «неопытность прислуги». —Именно,—Нэ Минцзюэ кивнул с триумфальной усмешкой. —Но ты же понимаешь, что это бред. Она хотела, чтобы муж увидел ребенка. Чтобы крошечный сын увидел своего отца. Они замолчали. В комнате стало слишком тихо, слышно было только, как где-то снаружи щелкали крылья цикад. —Он тогда не был просто гостем,— наконец сказал глава Нэ. —Он был отцом, который спешил увидеть сына без страха, без ножа, без ярлыка «виновного в грехах всего мира». Мэн Яо не ответил. Лишь задрал голову до хруста и уронил ее уже подбрордком упираясь в ладонь. —Теперь мне интересно,— пробормотал он. —Что там на самом деле произошло после тропы Цюнци. И как в этом замешан Цзинь Цзысюнь. Ну, кроме того, что он был лидером той группы. Он коротко усмехнулся и в голосе звучало убеждение. —Ничего. Разберусь. Через месяц максимум. Но если все идет так, как мы видели, то Лань Ванцзи может потерять единственного сына от своего мужа. —У меня есть идея,—медленно произнес Минцзюэ, глядя в сторону. Мэн Яо поднял голову, сложив руки на коленях. —Выкладывай, Минцзюэ-гэ,—впервые в жизни он назвал его так, по-настоящему, без издевки. Тот на мгновение удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал. В комнате пахло ладаном, бумагой и надвигающейся бурей.

***

—Что?!—заорал Нэ Хуайсан так, что даже ближайшие служки наверняка вздрогнули. Он вскинул руки, будто пытаясь отмахнуться от услышанного, а потом вцепился пальцами в волосы, глядя то на брата, то на Цзинь Гуаньяо. —Вы оба, вы серьезно?! —Тише, Хуайсан,—устало протянул Минцзюэ, прикрывая глаза. —Тише?!—Хуайсан сорвался на визг, метаясь по комнате, словно пойманный в ловушку воробей. —Вы хотите мне сказать, что Сичэнь-гэ пытается чужими руками лишить Лань Ванцзи единственного, что ей осталось от мужа?! Это… это...,— он захлебнулся словами, отчаянно махая руками. —Это слишком жестоко! Мэн Яо слабо усмехнулся, наблюдая, как младший Нэ мечется по покоям. —Мы уже знаем,— заметил он. —Но если ты нам не поможешь, то пострадает не только Лань Ванцзи, но и ее ребенок. —Ты понимаешь, что ты сказал?!— Хуайсан ткнул в него пальцем. —Вэй-сюн мне голову на том свете снесет, если с его сыном или женой хоть волос упадет! Он был не просто раздражен, в его голосе звучал настоящий ужас. Казалось, одно лишь имя Вэй Усяня напомнило ему, на что способен человек, который теряет все. —Вот именно поэтому мы должны вмешаться,—тихо, но твердо произнес Минцзюэ, поднимаясь с места. —Чтобы ничего с ними не случилось. Наступила короткая тишина. Хуайсан замер, сжав губы в тонкую линию. Его глаза метались от одного к другому, потом к полу, потом снова к лицам собеседников. Наконец он шумно выдохнул, будто принял какое-то решение. —Ладно,—бросил он. —Делайте, что хотите, я за. Но… Он обернулся к ним через плечо. Его голос был уже тише, но в нём звучала стальная решимость: —Если вы думаете, что я просто буду сидеть и смотреть, как он будет их уничтожать, вы ошибаетесь. Минцзюэ нахмурился, но не стал ничего говорить. Мэн Яо чуть приподнял бровь с любопытством и лёгким одобрением. Хуайсан, не глядя больше на них, резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. И только когда звук шагов стих в коридоре, Цзинь Гуаньяо позволил себе усмешку. Минцзюэ хотел возразить, но замолчал. В глубине души он понял, что Мэн Яо прав. А сам Хуайсан, тем временем уже спускаясь по лестнице, сжал в руке небольшой сверток—письмо, которое собирался отправить в Гусу, но не официально, а тайно. Он держал запечатанный конверт, и в его глазах промелькнуло все то, что он не смог сказать прямо: страх, вина, и странная, упрямая преданность тем, кого он называл семьей.

***

Прошло несколько месяцев. Мир успел перевернуться не один раз — рухнули старые тайны, ожили мертвые, а то, что ещё недавно казалось невозможным, вдруг стало обыденным. Мэн Яо стоял чуть поодаль, сложив руки за спиной, наблюдая за тем, как на берегу озера мужчина и женщина говорили тихо, почти шепотом. Лань Ванцзи—все та же безупречно сдержанная, но теперь в ее глазах было что-то новое: мягкость, тепло, почти свет. Рядом с ней был Вэй Усянь, живой. Даже слишком живой—с улыбкой, от которой у любого нормального человека начинали подкашиваться ноги. Он что-то сказал, и Лань Ванцзи, которая раньше могла неделями не менять выражения лица, вдруг позволила себе короткий, тихий смех. Настоящий. Не вынужденный, не редкий, не украденный у мира. Мэн Яо почувствовал, как Нэ Минцзюэ, стоявший рядом, шумно выдохнул. —И это они?—хмыкнул он, скрестив руки на груди. —А кто еще,— ответил Яо, чуть прищурившись. —Вечно умудряются вести себя так, будто никого, кроме них в мире нет. —И ведь счастливы, — пробормотал Минцзюэ, не то с удивлением, не то с усталостью. Они стояли, не вмешиваясь, как будто боялись нарушить тонкую ткань этого мгновения. Лань Ванцзи и Вэй Усянь были как отражения — свет и тень, две половины чего-то единого. Рядом с ними играл мальчик, тот самый, из-за которого все это и началось. Его смех эхом разносился над водой, звонкий и чистый, и от него в груди что-то странно теплилось, а сияющие от счастья рядом А-Сун и Цзинь Лин только добавляли теплоты. —Я думал,—тихо сказал Мэн Яо,—что мы будем ненавидеть их до конца дней. Минцзюэ покосился на него, но промолчал. —А теперь,—продолжил Яо,— даже злиться не получается. Как будто все это… уже не важно. Наступила долгая тишина. Только шум воды и легкий ветер, шевеливший белые рукава на берегу. —А то, что мы избегаем Лань Сичэня, — вдруг сказал Минцзюэ, словно сам себе, —Это ведь не от ненависти. —Нет,— тихо согласился Яо. —Просто... он заслужил. Он не сказал «за что». Не нужно было. За ту слепую веру, что ослепила всех. За мягкость, ставшую оправданием равнодушию. За то, что, защищая порядок, он предал справедливость. Мэн Яо посмотрел на отражение в воде, Там были две фигуры рядом, чуть касающиеся плечами. И впервые за долгие месяцы позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. —Пусть живут,— сказал он. —Хоть кто-то должен. Минцзюэ молча кивнул. И оба развернулись, уходя прочь, в тень кипарисов, где им больше не придется делать вид, что они все еще принадлежат этому светлому, чистому миру. Они главы, так что грязь политики привычна для обоих.