Офелия

давит на талию цепкий корсет из стали, мучаюсь от безделья, чувствую, что взлетаю

      Музе часто снится падающая с неба птица. Она летит вертикально вверх, такая красивая, белая, сверкающая в лучах утреннего солнца, Муза следит за ней, затаив дыхание. А потом птица срывается и падает вниз, с мерзким, хрустко-влажным звуком, который раз за разом отдается в ушах Музы, когда она просыпается, загнанно дыша. Муза не знает, почему ей все время снится этот сон, она не помнит в своей жизни ничего похожего. Впрочем, она о ней не все помнит... Тесей говорит, что это последствия аварии — когда с ней случилось это несчастье, браслет заблокировал тяжелые переживания, но вместе с травмой головы и спинного мозга его действие дало неожиданное последствие — воспоминания Музы туманны и обрывочны теперь. Ясно она помнит только последние месяцы — как лежала в больнице и над ней ворковали, кажется, все врачи Полиса, как нежно и осторожно брала у нее интервью Деметра, время от времени долго и печально взглядывая в камеру, как бился Тесей, требуя поставить ее на ноги. Но это оказалось невозможно. Очаровательно хмурый юноша с планшетом, приходивший один раз в ее палату, посмотрел данные с медицинских приборов и сказал, что постарается собрать экза... экзоскелет, кажется, так. Но пока у Музы только коляска. Впрочем, она не огорчена и не в обиде... она вообще с трудом представляет себе, что это за чувства. Ей... спокойно... безопасно... серо... или скорее бело, золотисто-бело, такого оттенка все покрытия в квартире Тесея, где она теперь живет. Все гладкое, чистое и очень белое... Как птица, которая почему-то падает с неба...

что же ей делать — птице —

и на земле?

Муза едет на кухню, соорудить нехитрый ужин. Тесей возвращается, когда на улице совсем темнеет, и Муза хочет порадовать его, попытаться разгладить вечную глубокую морщинку у него на переносице. Она варит ему какао с корицей, так, как учил... кто? Она не помнит. Тесей зовет ее "девочка", "маленькая" или "малыш", он смотрит с теплотой и чем-то ещё, больным и несчастным в глубине глаз. Он почему-то никогда не называет ее по имени. Но Муза помнит, как кто-то произносил ее имя также по-отчески добро, как клал ее руки на струны и вырезал из дерева маленьких юрких птичек, как кто-то другой, пахнущий костром и кровью, кружил ее на месте, пока она ерошила его жесткие непослушные волосы, как учил ее стрелять, и у нее перехватывало дыхание от скорости стрелы... Почему-то перехватывает и сейчас, и в груди тяжелый, колючий ком, который не проглотить и не выплакать. Кто звал ее по имени? Она не помнит. А Тесей молчит, когда она спрашивает, и складка на его переносице становится ещё глубже.

звали меня Офелия...

звали, да перестали...

ох, и устала я,

крылья мои устали...

Одним вечером, когда Тесей смотрит в окно устало и мягко, и даже берет чашку с какао из ее рук, она говорит ему, что хочет летать. И быстро, пока он не успел перевести на нее глаза и возразить, судорожно продолжает — что, конечно, под куполом полеты опасны, что она не совсем здорова, что Брут ещё не доделал экза... экзоскелет. Но может быть, немножко можно? Невысоко, недолго и под присмотром Тесея? И ноги ей не помешают. Ведь в полете они не нужны. Она почему-то не спрашивает, есть ли в Полисе техническая возможность взлететь. Она почему-то уверена, что у Тесея — не может не быть. Они долго смотрят друг на друга, пока Тесей мрачно думает и трет глаза большими, синими от чернил пальцами. А потом Муза накрывает ладонью его ладонь и просит ещё раз, очень тихо: — может быть, мы вместе...? И он резко выдыхает и говорит, что согласен, что все подготовит завтра к вечеру. И почему-то быстро уходит к себе, и руки у него дрожат, и не сразу получается открыть дверь спальни.

ноги не держат —

я от земли отвержена —

чувствую, что взлетаю...

Они поднимаются медленно, держась за руки, Тесей страхует ее, и пальцы у него ледяные-ледяные, и смотрит он только на нее, на ее странное, потустороннее лицо и крылья за спиной. Он не хочет видеть ни уменьшающийся Полис под ногами, ни крышу их дома, ни переливающееся за гранью силового поля вечернее небо. А Муза видит всё это и ещё очень много всего — как колеблется листва деревьев во дворе, как где-то над куполом пролетают, играя друг с другом, птицы, как у Тесея развевается непослушная седая прядь над ухом... Ей почему-то очень страшно, и сердце замирает, а потом начинает биться часто-часто, как будто вспомнило что-то. Но Муза ничего не вспоминает. И вместе со страхом приходит какое-то воздушное, ликующее счастье и свобода... Она чуть наклоняется, отпускает одну из рук Тесея и летит над Полисом, увлекая его за собой, летит всё быстрее, чуть поворачиваясь в полете, как будто плывет, и ее протянутые пальцы так приятно разрезают толщу воздуха... Тесей дергает ее назад, сильно, резко, до боли, перехватывает выпущенную руку ледяными пальцами, держит за запястья, как будто на руки легли еще два медных браслета. В глазах у Тесея гнев и страх и что-то ещё, очень старое и болезненное. Он говорит громко и резко, незнакомо, что на сегодня хватит, что они договаривались взлететь только над домом и невысоко. Что она обманула его, что больше он ей не позволит. Муза смотрит на него печально и странно, как будто видит что-то другое, и послушной пылинкой опускается обратно на крышу, позволяет усадить себя на коляску.

что же мне делать —

женщине — на небесах?

Муза знает, что это не последний полет. Она знает, что как-нибудь исхитрится и заберет крылья из кабинета, куда Тесей их унес. За несколько блаженных минут она поняла, что не сможет жить так, как жила... без полета, без птиц, без свободы. Кажется, больше нет. И еще ей кажется, что она видела на улицах кого-то знакомого — кого-то, кто отчаянно смотрел вверх, прикрыв глаза ладонью от закатного солнца, кто вытянулся посреди улицы, мешая полисианам идти. Маленькая, серая фигурка с непослушными жесткими волосами...