♠️♥️
14 ноября 2025 г., 19:36
Пролог. Сделка с совестью
Кабинет Министра магии напоминал склеп. Или только она себя тут так ощущала? Воздух был спёртым, пахло старым пергаментом, пылью и скрытым разочарованием. За массивным дубовым столом сидел Кингсли Бруствер, его тёмное лицо казалось будто высеченным из гранита. Он не смотрел на девушку, сидевшую напротив, а уставился в окно, за которым хмурый лондонский вечер потихоньку превращался в ночь.
Гермиона Грейнджер сидела с идеально прямой спиной. Руки, сжатые в кулаки на коленях, были единственным признаком той бури, что бушевала у неё внутри. Три месяца! Три месяца в камере предварительного заключения в Министерстве Магии. Не Азкабан, нет, до этого дело не дошло, но от осознания, что ты в западне, стены давят одинаково.
Её преступление было идеалистичным и отчаянно глупым. Попытка освобождения домовых эльфов, которые работали на подпольной фабрике по производству запрещённых зелий, принадлежавшей одному из старейших чиновников Министерства. Она действовала в одиночку, веря в правоту своего дела. Но её поймали, обвинили в незаконном проникновении в жилище, нападении на живых существ (она пыталась вытащить ((читать: выволочь) эльфов собственными руками с фабрики!) и подрыве магической экономики. Её карьера в Отделе регулирования магических популяций, едва успевшая начаться, рухнула в одночасье. Её имя, некогда сиявшее в заголовках газет как «Самая яркая ведьма своего поколения», теперь было обречено на забвение в судебных протоколах. Если только…
— Мисс Грейнджер, — голос Кингсли был низким и старательно безразличным, что злило её больше, чем если бы это была открытая враждебность. — У меня для вас есть предложение. Нечто среднее между условным сроком и полным оправданием.
Он наконец повернулся к ней, его взгляд был тяжёлым и оценивающим, он развёл руки в стороны, будто это были чаши весов Фемиды.
— Я Вас внимательно слушаю, — сказала Гермиона гордо, хоть в горле и пересохло.
— В Испании, а точнее в Андалусии, существует круг коллекционеров. Очень богатых и очень влиятельных. Они торгуют артефактами, которые по факту не должны покидать хранилища Министерства. Получается, что незаконно торгуют. Это не просто тёмные артефакты, а… ещё и очень древние. Опасные. Они продают их тем, у кого достаточно галлеонов, не интересуясь последствиями применения этих артефактов.
— Что это меняет… для меня? — спросила Гермиона, чувствуя, как в груди загорается крошечная искра надежды. Но она тут же потушила её. Надежда была опасна.
— Нам нужен кто-то внутри. Их круг замкнут, они подозрительны до паранойи. Ни один сотрудник Испании не сможет к ним подобраться просто так, и они запросили у нас помощи. Ведь… этот круг обожает британскую аристократию, особенно молодых, с деньгами, дурными вкусами и жаждой острых ощущений. Им нравится чувствовать себя покровителями развращённых английских лордов.
Кингсли сделал паузу, давая словам проникнуть в её сознание.
— Мы создали легенду. Молодая пара, недавно поженившаяся. Он — наследник старого, но обедневшего рода, разбогатевший на спекуляциях на рынке зелий. Она — его блистательная, умная жена из хорошей, но не магической семьи, что объясняет отсутствие о ней данных. Они оба увлечены опасными «игрушками», коллекционируют всё, что может доставить адреналин. Их брак — это страсть, скандалы и интриги. А вы должны добавить в этот коктейль ещё и расследование.
Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Вы хотите, чтобы я… изображала эту жену?
— Мы хотим, чтобы вы не изображали, а стали ею. Полностью. Ваша задача — войти в доверие к главарю, человеку по имени Дон Мигель Сальвадор. Выяснить, где находится основной склад артефактов, кто его поставщики и покупатели. Соберите доказательства, достаточные для ареста всей сети.
— А кто будет… мужем? — спросила она, с содроганием ожидая услышать имя какого-нибудь заслуженного, но немолодого аврора. Не очень-то хотелось чтобы её трогал какой-то старикашка.
Дверь кабинета открылась без стука. В проёме возникла высокая, подтянутая фигура. Гермиона узнала его мгновенно. Теодор Нотт. Его лицо, всегда носившее отпечаток холодной надменности, теперь казалось ещё более жёстким, чем она помнила. Зелёные глаза, цветом похожие на полированный изумруд, скользнули по ней с безразличной оценкой, будто он рассматривал новый служебный инвентарь типа метлы. Он был одет в безупречную мрачную форму авроров, и его поза говорила о полном контроле над собой и окружающим его пространством.
— Я буду, — произнёс он просто. Его голос был ровным, без единой нотки эмоций.
Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Нотт. Один из тех, кто был втянут в дела Пожирателей смерти. Пусть и не самый рьяный участник, пусть он избежал Азкабана благодаря деньгам отца и умелым адвокатам, но он был одним из них. Хоть и без метки, но он стоял по ту сторону баррикад когда-то. И он до сих пор смотрел на таких, как она, с презрением.
— Нет… — выдохнула она. — Нет, только не он, — и еле слышно добавила, — уж лучше какой-нибудь старикашка…
— Выбор невелик, Грейнджер, — холодно парировал Нотт.
— Нотт — один из лучших авроров в нашем закрытом отделе. Он идеально вписывается в легенду. Аристократ, холодный, циничный, умеет играть роли и носить маску. И он знает тот мир. Мир тёмных артефактов и тех, кто их коллекционирует. Он вырос в нём. — ответит ей в противовес Кингсли.
— Это безумие! — вспыхнула Гермиона. — Он…
— Он работает на Министерство уже три года и зарекомендовал себя с лучшей стороны, — перебил Кингсли. — А вы, на минуточку, обвиняемая, которая может провести следующие пять лет в Азкабане, если я подпишу этот ордер. — Кингсли тыкнул пальцем в лежащую перед ним бумажку.
Теодор наблюдал за ней, и в уголках его губ играла едва заметная усмешка. Он как будто наслаждался её унижением. И Гермиона почти на 100% была уверена, что так оно и было.
— Условия просты, — продолжил Кингсли. — Вы соглашаетесь на эту операцию, мисс Грейнджер. Вы, мисс Грейнджер, выполняете все указания мистера Нотта, как своего куратора и напарника. Вы живете по легенде 24 часа в сутки вместе как муж и жена. В случае успеха — все обвинения с вас снимаются, и вы получаете полное помилование и даже новую должность в Министерстве. В случае провала… Вы берёте всю вину на себя. Вы никогда не слышали о миссии Министерства. Вы — преступница. Он, — министр указал пальцем на Нотта, — в этом случае, станет героем, который пытался вас остановить, как соучастника продавцов тёмных артефактов.
Гермиона смотрела то на каменное лицо Кингсли, то на насмешливый взгляд Нотта. У неё не было выхода. Это была ловушка. И она как маленький зверёк попалась в неё. Но у ловушки был выход, единственный — вперёд, в неизвестность, с человеком, которого она презирала.
— Хорошо, — прошептала она, ненавидя слабость в своём голосе. — Я согласна.
Теодор медленно кивнул, и его взгляд стал ещё более пронзительным.
— Отлично. Тогда начнем, дорогая жена. Нам нужно обсудить наши… привычки и поведение.
Его слова прозвучали так, как будто ледяная вода окатила её с головы до ног. Это была игра для него. Игра, в которой ставкой была её свобода. И её рассудок.
***
Партия 1. Игра в семью. Вилла «Ла Сомбра» была воплощением роскоши, призванной ослеплять, и мечтой маленькой Гермионы Грейнджер. Белоснежное здание цеплялось за скалистый утес над лазурными водами Средиземного моря. Внутри царила прохлада, пахло жасмином и свежестью нового ремонта. Широкие арки открывали вид на бесконечную синеву, а в центре внутреннего двора плескался фонтан. Именно здесь, в доме с панорамными окнами и выходом на частный пляж, им предстояло жить. Гермиона стояла посреди спальни. Одна большая кровать с балдахином из шёлка занимала центральное место. Она выглядела как алтарь какому-то божеству похоти. — Проблемы? — раздался голос Нотта. Он вошёл не стуча, и бросил на банкетку свою и её сумки. — Кровать одна, — констатировала она, не поворачиваясь. — Такова легенда, Грейнджер. Мы — страстные молодожёны, помнишь? Мы не спим в отдельных комнатах. Не переживай, я не собираюсь посягать на твою добродетель. Я буду на диване, как будто засыпаю за важной работой. Он пошёл к барной стойке, налил себе виски из хрустального графина и сделал глоток. Он выглядел как хозяин дома. Уже. Хотя прошло не больше получаса. На нём были лёгкие льняные брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротником. Одежда их легенды. — Нам нужно обсудить правила, — сказала Гермиона, наконец отойдя от кровати и подойдя ближе к нему. — Профессиональные границы. — Границы? — он усмехнулся. — Милая, с этого момента никаких границ не существует. По крайней мере, на публике. Ты теперь моя собственность. Моя обожаемая, немножко испорченная жена. Ты ловишь каждый мой взгляд, ты висишь у меня на плече, ты смеёшься над моими дурацкими шутками. Ты позволяешь мне прикасаться к тебе когда угодно и где угодно. В этом суть. Каждое новое его слово заставляло её сжиматься внутри. «Собственность», «позволять прикасаться». Она посмотрела на его руки — большие изящные ладони, с тонкими пальцами, ухоженные, но сильные, на нескольких имелись кольца. Руки, которые могли держать палочку и вычерчивать смертоносное заклинание так же легко, как и держать бокал вина или чьё-то горло… — Я понимаю необходимость, Нотт. Но здесь, на вилле, мы можем вести себя более формально, соблюдая границы. — Нет, — отрезал он. — Мы не можем. Привычка — вторая натура. Малейшая фальшь выдаст нас. Мы должны жить в этих ролях постоянно. Даже когда мы одни. Мы можем не целоваться, но ты должна привыкнуть к моему присутствию. К тому, что я могу подойти к тебе сзади, пока ты чистишь зубы. К тому, что мы должны быть другими. Стены имеют уши, а здесь, возможно, и глаза. Он был прав, и она это ненавидела. — Хорошо. Напомни нашу «историю любви». — Удивительно, что ты всё не вызубрила. Мы познакомились на аукционе тёмных артефактов в Париже. Ты была там со своим бойфрендом-маглом, у которого я, естественно, тебя отбил. Ты была очарована моей опасной аурой и моими деньгами. Мы поженились через пару месяцев. Это была пышная, безвкусная церемония, о которой все говорили. Мы проводим всё время вместе, потому что ревнуем друг друга до безумия. Ты — потому что я богат и привлекателен, а я — потому что ты умна, красива и каждый мужчина в радиусе мили хочет тебя… заполучить. Он говорил это с такой лёгкостью, будто читал сценарий скучного дешёвого романа. Гермиона чувствовала, как по щекам разливается румянец. От чего бы? — Прекрасно. А что насчет артефактов? Что я должна знать о них? — Ты уже знаешь ровно столько, сколько должна знать богатая бездельница, ищущая острых ощущений. Ты любишь всё блестящее и опасное. Ты не разбираешься в тонкостях, но у тебя хорошее чутьё на ценность, как у сороки. Твоя задача — восхищаться мной и моими «познаниями». А я… — он сделал ещё глоток, — я буду вести все дела. В его голосе прозвучала стальная нотка, напомнившая ей, кто здесь главный. Он! — Аврор. Профессионал. Чистокровный. Нотт. А она — всего лишь пешка и вынужденная соучастница.***
Первый выход в свет состоялся два дня спустя после приезда. Приём на вилле Дона Мигеля Сальвадора. Гермиона стояла перед зеркалом в платье, которое было выбрано для неё ещё специальной группой Министерства. Алый шёлк, облегающий фигуру, с глубоким вырезом на спине. Оно кричало о богатстве, сексуальности и полном отсутствии вкуса. Именно то, что нужно для легенды. Теодор вошёл в комнату. Он был в идеально сидящем чёрном костюме. Его взгляд скользнул по ней, и на секунду в его стальных глазах мелькнуло что-то, кроме холодной оценки. Что-то тёмное, похожее на одобрение и лёгкое возбуждение. Но оно исчезло так же быстро, как и появилось. — Готовы к подвигу, миссис Нотт? — он протянул ей руку. Его пальцы коснулись её ладони, и она почувствовала прохладное прикосновение. Электрический разряд пробежал по её руке. — Всегда, мистер Нотт, — она натянула улыбку. Он не отпустил её руку. Вместо этого он поднёс её к своим губам и легонько коснулся кожи тыльной стороны её ладони. Его губы были мягкими, а дыхание тёплым. Это был всего лишь жест, часть роли, но Гермиона почувствовала, как учащенно забилось её сердце. — Не забывай, — прошептал он, всё ещё держа её руку, его губы в сантиметре от её кожи, — ты обожаешь, когда я это делаю. Поместье Сальвадора было ещё более помпезным, чем их вилла. Мрамор, золото, фрески на потолках. В воздухе витал запах дорогих сигар, духов и грязных денег. Люди в изысканных одеждах лениво бродили по залам, их смех был слишком громким, а взгляды — слишком цепкими. Дон Мигель Сальвадор оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти с седыми закрученными усами и глазами, которые будто видели насквозь. Он встретил их у входа с распростёртыми объятиями. — Мистер Нотт! Какая честь! А это та самая прекрасная миссис Нотт, Гермиона, о которой все говорят последние несколько дней! — его голос был густым, как мёд, но в нём чувствовалась капелька яда. Он взял руку Гермионы и с галантностью старого ловеласа поцеловал её. Его губы были влажными и холодными, отчего Гермиона незаметно поморщилась. — Вы затмеваете собой всех красавиц Андалусии, дорогая. — Вы слишком любезны, дон Мигель, — ответила Гермиона, заставляя себя улыбаться. Она почувствовала, как рука Теодора легла ей на талию, властно и собственнически. От этого жеста, ей почему-то стало спокойнее. — Мой Теодор просто не смог удержаться, — сказала она, глядя на Нотта с обожанием, которое репетировала перед зеркалом. — Он украл меня прямо из-под носа у одного скучного банкира-маггла. — И она засмеялась, игривым, но несколько ненатуральным смехом. Сальвадор тоже рассмеялся. — Мужчины, которые знают толк в прекрасном, всегда действуют решительно. Прошу, чувствуйте себя как дома. Надеюсь, вы найдёте здесь кое-что интересное для своей коллекции. Вечер проходил в водовороте светской беседы, лести и скрытных, выпытывающих вопросов. Теодор был безупречен. Он был холоден, циничен, но в его улыбках и шутках сквозила опасность, которая, очевидно, привлекала таких людей, как Сальвадор. Он говорил об артефактах с лёгким пренебрежением, что заставляло других коллекционеров смотреть на него с уважением и почти открытыми ртами. Гермиона играла свою роль, прилипнув к его боку. Она смеялась, когда нужно, кокетливо хлопала его по руке, шептала ему на ухо всякие нежности. А на самом деле это были подколки. — Твоё дыхание слишком согревает моё ухо, — прошептала она, улыбаясь во весь рот, когда они проходили мимо стола с закусками. — Надеюсь, это не признак надвигающейся простуды. Было бы жаль, если бы ты чихнул прямо в лицо Сальвадору. Он наклонился к ней, его губы снова коснулись мочки её уха, и прошептал в ответ. — Не волнуйся, дорогая. Если я и буду чихать, то только от твоего дешёвого парфюма. Пахнет, как в борделе для гоблинов. — Это эксклюзив от «Гриммо», стоимостью пятьсот галлеонов за унцию, — шипела она, продолжая улыбаться. — Вот именно. Безвкусица, призванная впечатлить нуворишей. Идеально для тебя. Тихая война была единственным спасением от приторной сладости их притворства. Но с каждым таким шёпотом, с каждым прикосновением, которое длилось чуть дольше необходимого, граница между игрой и реальностью начинала размываться. Его рука на её талии уже не казалась ей просто частью роли. Она чувствовала её тепло, силу пальцев. А её собственные прикосновения к его рукаву иногда становились менее театральными и более естественными, более желанными ей самой. Однажды вечером, вернувшись на виллу, Гермиона, скинув туфли, тяжело опустилась на диван. — Боже, я ненавижу эти платья. Я чувствую себя выставленной напоказ. Теодор стоял у бара, оперевшись на стойку и снимая галстук. — Ты и есть та, что выставлена напоказ. Это и есть твоя работа. И ты справляешься… — Он немного помолчал, подбирая слово, — …приемлемо. — О, спасибо за высокую оценку, — язвительно сказала она. — А ты… ты слишком стараешься выглядеть загадочным и опасным! Это попахивает дешёвым магловским романом. Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул огонёк. — А твои вздохи и притворное обожание попахивают бл… Но, видимо, это то, что нужно этой публике. Они смотрели друг на друга — два актёра, уже несколько измотанные своей ролью, ненавидящие необходимость существовать в этом вымышленном мире вместе. Но в этой ненависти была странная связь. Только они двое знали правду. Только они вдвоем понимали, каково это — жить во лжи. Так прошли несколько недель. Они посещали приёмы, аукционы, частные показы. Их легенда обрастала подробностями. Они стали своими в кругу Сальвадора. Теодор вёл осторожные переговоры о покупке небольшого, но опасного артефакта — зеркала, показывающего самые тёмные страхи смотрящего. Это был тест на доверие. А потом случился вечер, который всё изменил…***
Партия 2. Жгучий яд ревности Приём в честь дня рождения дона Мигеля был самым масштабным событием сезона. Все сливки андалузского криминального общества собрались в его дворце. Было шумно, душно и опасно. Гермиона была в тёмно-синем платье, которое переливалось, как ночное небо, усыпанное звёздами. Оно было более элегантным, чем её предыдущие наряды, и она поймала на себе оценивающий взгляд Теодора, когда они выходили из машины. Он ничего не сказал, но его молчаливое одобрение задело её сильнее, чем любая насмешка. Вечер шёл по привычному сценарию: Теодор о чём-то говорил с Сальвадором и его людьми, а Гермиона, следуя легенде, изображала легкомысленную красавицу, флиртующую с шампанским и восхищенными взглядами чужих мужчин. Но сегодня один из гостей был особенно настойчив. Его звали Алехандро Варгас. Молодой, красивый, с обаятельной улыбкой и глазами хищника. Он был правой рукой Сальвадора, его племянником. И он с первого взгляда зациклил внимание на Гермионе. — Миссис Нотт, вы затмеваете само солнце Андалусии, — сказал он, подходя к ней с двумя бокалами шампанского. Его английский был безупречным, с лёгким, манящим акцентом. — Мой дядя говорит, что ваш муж — счастливейший из людей. Теперь я понимаю почему. — Вы очень любезны, сеньор Варгас, — улыбнулась Гермиона, принимая бокал. Она знала, что флирт с ним может быть полезен. Он был ближе к делам Сальвадора, чем кто-либо другой. — Зовите меня Алехандро, прошу вас. — Он прикоснулся своим бокалом к её и раздался тихий звон. — Я слышал, вы интересуетесь древностями. У моего дяди есть кое-что… особенное. Не для продажи, конечно, но для восхищения, и такой прекрасной даме можно сделать исключение… — Он предложил ей руку. — Позвольте показать вам кое-что в саду. Гермиона бросила взгляд на Теодора. Он стоял в стороне с Сальвадором, его спина была напряжена, а взгляд, брошенный в их сторону, был острым, как лезвие. Но он едва заметно кивнул, чуть прищурившись, будто сказал «действуй». И она приняла руку Алехандро. — С удовольствием. Сад был райским уголком, наполненным ароматом тропических цветов и щебетанием магических птиц в золочёных клетках. Алехандро показал ей небольшую статую из чёрного обсидиана — изображение древнего божества, от которого исходила едва ощутимая тёмная энергия. — Прекрасно и пугающе, не правда ли? — прошептал Алехандро, стоя слишком близко. Его дыхание буквально касалось её щеки. — Как и вы, миссис Нотт. Такая изысканная внешность, а внутри… я чувствую бурю. Это была стандартная лесть, но произнесённая с такой убеждённостью, что у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Она играла с огнём, и он был готов подлить масла. — Вы ошибаетесь, сеньор, — попыталась она парировать и чуть отодвинуться. — Я простая женщина. — Нет простых женщин, — он улыбнулся, и его рука легко коснулась её обнаженной спины. Но это прикосновение было властным, собственническим. — Особенно таких, которые выходят замуж за такого человека, как Теодор Нотт. Он не тот, с кем можно быть простой. Он не тот, кому нужна простая. В этот момент из-за зарослей пальм появился Теодор. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но глаза пылали. Он неотрывно смотрел на руку на спине Грейнджер. Он шёл к ним, и его движения были плавными и смертельно опасными, как у тигра. — Алехандро, — его голос был тихим, но он резанул слух, как самая острая сталь. — Твой дядя зовет тебя. Какие-то проблемы с доставками. Алехандро медленно убрал руку со спины Гермионы. Показательно. — О, конечно, Теодор. Мы как раз закончили с твоей женой… восхитительную беседу. Он ушёл, бросив на Гермиону многозначительный взгляд. Как только он скрылся из виду, Теодор схватил Гермиону за руку. Его пальцы впились в её кожу с такой силой, что она чуть не вскрикнула. — Что ты делаешь? — прошипела она. — Молчи, — отрезал он и потащил её за собой из сада в тёмный, пустой коридор, ведущий в служебные помещения. Он толкнул её в нишу за тяжёлой портьерой, прижал к стене, заслонив собой от всего мира. Пространство было таким тесным, что она ощущала тепло его тела, чувствовала его запах — смесь дорогого одеколона, виски и чистого, злого мужского возбуждения. — Ты совсем спятила? — его лицо было в сантиметрах от её, глаза сузились до щёлочек. — Ты позволяешь этому выскочке трогать тебя руками? Ты шепчешься с ним в укромном уголке? — Это была часть работы! — выдохнула она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Он предлагал показать артефакт! Я действовала по твоему же кивку! — Я кивнул на флирт, а не на то, чтобы ты разлеглась перед ним, как дешёвая… — его слова были обжигающими и несправедливыми. Они вышли за грань их обычных подколок. Это была настоящая ярость. — Как ты смеешь! — Её собственная злость вспыхнула в ответ. — Я делаю свою работу! А ты ведешь себя как… Как ревнивый муж! — А я им и являюсь! — рявкнул он, и его руки схватили её за плечи, прижимая ещё сильнее к стене. Его тело прижалось к её, и она почувствовала каждую мышцу, каждую линию его торса через тонкую ткань платья. — На публике я твой ревнивый, одержимый муж! И если я сейчас выйду отсюда с равнодушным лицом, после того как все видели, как он уводит тебя, наше прикрытие будет раскрыто! Ты понимаешь это, или твой мозг отключился от его испанских чар? Он был прав. Ужасно, мерзко прав, но только отчасти. Сейчас в его гневе было нечто большее. Не просто профессиональная озабоченность. Его дыхание было сбившимся, грудь тяжело вздымалась, он смотрел на неё так, что казалось что между ними искрит и от этого у неё перехватило дыхание. Его взгляд упал на её губы. Их лица были так близко. Она чувствовала тепло его кожи, видела крошечную искорку безумия в его изумрудных глазах. Весь гнев, вся ненависть, всё напряжение последних недель сконцентрировались в этом тёмном углу. Он наклонился ещё ближе. Его губы были в миллиметрах от её. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах оттолкнуть его. Её сердце бешено колотилось, и в животе заклубилось тёплое, тяжёлое ожидание. Она хотела этого. — Не от его испанских чар, а от те… — прошептала Гермиона. И он чуть не поцеловал ее. Она это видела, чувствовала. Но в самый последний момент он отшатнулся, будто обжёгшись. Он отпустил её, отступил на шаг и провёл рукой по лицу. Маска снова скользнула на место, но она знала что под ней бушевала буря. Теперь она знала это. — Никогда. Никогда не позволяй ему или кому-либо ещё, кроме меня, прикасаться к тебе так, снова, — его голос снова стал ровным и холодным, но с хрипотцой, выдававшей эмоциональное возбуждение. — Это приказ, Грейнджер. Он развернулся и вышел из коридора, оставив её одну в темноте, дрожащую, с губами, горевшими от почти-поцелуя, и с душой, перевернувшейся с ног на голову. Остаток вечера прошёл как в тумане. Они уехали рано, под предлогом того, что Гермиона плохо себя почувствовала. В машине царило гнетущее молчание. Теодор смотрел в окно, его челюсть была напряжена. Гермиона чувствовала каждый его вздох, каждое движение как удар током. Тот почти-поцелуй в тёмном коридоре висел между ними, невысказанный, но подавляющий всё остальное. Это была трещина. Трещина в стене, которую они так тщательно выстраивали между собой. И через неё вот-вот хлынет нечто дикое и неконтролируемое.***
Партия 3. Ночь искупления Вернувшись на виллу, Теодор с силой швырнул ключ на стеклянный стол. Звон прозвучал как выстрел в тишине ночи. — Идиотка, — выдохнул он, не глядя на неё. Он подошёл к бару и налил себе виски и отпил, не разбавляя. — Ты могла всё испортить! Одним своим легкомысленным поведением. Гермиона сняла с себя туфли и швырнула их в стену. — Моё легкомысленное поведение? — закричала она. Гнев, страх и невысказанное напряжение нашли выход. — Это у тебя чуть не сорвало крышу там, в коридоре! Ты тащил меня, как мешок с картошкой! Ты прижал меня к стене и орал на меня! — Я делал то, что должен был делать! — он повернулся к ней, его глаза снова загорелись. — Я играл свою роль! Ревнивого мужа! А ты? Ты краснела и заикалась, как школьница на первом свидании! — А что я должна была сделать? Встать там на колени перед тобой? — она подошла к нему вплотную, поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Это было бы убедительно, да? После того как ты набросился на меня, как маньяк! — Может, и да! — он кричал теперь тоже. — Может, если бы ты хоть на секунду перестала быть мисс я-не-хочу-делать-как-мне-сказали и позволила бы себе сыграть эту проклятую роль до конца, нам бы не пришлось теперь выкручиваться! Он что-нибудь заподозрил? Сказал тебе что-нибудь важное, пока водил своими грязными руками по твоей спине? Если нет, то ты зря вела себя так распутно. — А тебе не всё равно? Тебя волнует только работа? Только твоя драгоценная миссия? — её голос дрожал от ярости и обиды. — Не нужно было кивать, а после устраивать спектакль! — Потому что я видел, как ты на него смотришь, а на меня нет! — вырвалось у него. Он замолчал, будто удивлённый собственным словам. Его грудь тяжело вздымалась. — Я видел, как ты улыбаешься ему. Не той идиотской улыбкой, которую ты тренируешь в зеркале для меня, а настоящей. Он тебе понравился, да? Красивый, обаятельный испанец. Это твой тип? — Да, может и понравился! — плюнула она в ответ, сама не веря тому, что говорит. — Он хотя бы умеет разговаривать с женщинами, а не только рычать на них и таскать по тёмным углам! Она видела, как его лицо исказилось от гнева. Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила. Этот жест, казалось, взбесил его ещё больше. — Прекрасно! А от меня ты отшатываешься… — прошипел он. — В следующий раз, если он пригласит тебя в постель, можешь соглашаться. Возможно, это хотя бы поможет делу. Он развернулся и вышел через раздвижные двери на террасу, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали. Он направился к пляжу и его силуэт растворился в темноте. Гермиона стояла, дрожа от ярости и всплеска адреналина. Её сердце колотилось как сумасшедшее. Она не могла оставаться здесь одна. Не могла позволить ему уйти с последним словом. Не после всего, что произошло. Она выбежала за ним. Ночной воздух был тёплым и влажным, пах морем. Луна освещала серебристой дорожкой песок. Она увидела его у кромки воды. Он стоял спиной к вилле, его плечи были напряжены. — Ты не имеешь права говорить со мной так! — крикнула она, подбегая к нему по песку. — Я не твоя собственность! Ни в работе, ни в этой дурацкой легенде, ни в реальной жизни! Он повернулся. Лунный свет освещал его лицо, делая его черты ещё более резкими и… прекрасными. — А кто ты тогда, Грейнджер? — его голос был хриплым и усталым. — Преступница, которая должна отбывать наказание? Пешка, которую я должен защищать, даже если она сама лезет в пасть к волку? — Я твой напарник! — выкрикнула она, останавливаясь перед ним. Слёзы злости выступили у неё на глазах. — Ненавижу тебя, Нотт! Ненавижу эту ситуацию! Ненавижу, что ты должен ко мне прикасаться! И ненавижу больше всего то, что… то, что… Она не закончила. Она не знала, что хочет сказать. Что ненавидела то, как его прикосновения заставляли её тело реагировать? Что ненавидела его за то, что их поцелуй в коридоре не состоялся? Что ненавидела себя, за то что сейчас лгала? Он несколько мгновений смотрел на неё, а потом в его глазах что-то изменилось. Гнев утих, сменившись чем-то более глубоким, более опасным. Он видел её слезы. Видел её дрожь. Видел незащищенность под расколотой маской гнева. — Так что ты ненавидишь, Гермиона? — спросил он тихо, сделав шаг к ней. Его использование её имени, а не фамилии, было таким же шокирующим, как удар током. Она замерла. — Я ненавижу, что ты прав, — прошептала она, и голос её сломался. — Я ненавижу, что мне пришлось позволить ему прикоснуться ко мне. И… я ненавижу, что ты остановился там, в коридоре. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать. Они повисли в воздухе между ними. Признание, которое меняло всё. Взгляд Теодора стал тяжёлым, голодным. Он медленно, словно боясь спугнуть, приблизился к ней. Он больше не был разъяренным аврором. Он был просто мужчиной. Мужчиной, который прошёл через тот же ад притворства и напряжения, что и она. — Ты хочешь, чтобы я не останавливался? — его голос был низким, бархатным, он проникал под кожу. Она не ответила. Она не могла ответить. Она только смотрела на него, то на его губы, то на глаза, в которых отражалась луна и её собственное отражение. Этого было достаточно. Он наклонился и накрыл её губы своими. Это был не поцелуй из их придуманной истории, не театральный, небрежный жест для публики. Это был поцелуй, полный скопившейся ярости, ненависти и влечения. Голодный, яростный, отчаянный. Руки Теодора вцепились в её волосы, притягивая ещё ближе, стирая последние остатки дистанции. Гермиона ответила ему с той же яростью. Её руки обвились вокруг его шеи, она прижалась к нему всем телом, чувствуя жёсткие мышцы его груди и бёдер. Они стояли на пустом вечернем пляже Испании и весь существующий мир сузился до них двоих. До вкуса губ — виски, который пил Теодор и их общего гнева. До звука их тяжёлого, учащенного дыхания и шума прибоя. Теодор снял с неё платье, потянув за ленту на шее. Шёлк с шелестом упал на песок. Его пиджак и рубашка последовали за ним. Их одежда, подобранная для легенды, оказалась разбросанной по берегу, как свидетельство того, что маски наконец-то сброшены. В лунном свете их кожа казалась бледной и сияющей. Он снова притянул её к себе, и его прикосновения уже не были частью игры. Его руки заскользили по её спине, бёдрам, оголённой груди, исследуя и требуя. А она позволяла. И более того, она отвечала тем же. Её пальцы впивались в его плечи, спускались по напряжённым мышцам спины, возвращались к животу. Он опустил её на песок, мягкий и прохладный, предусмотрительно подложив свой пиджак. И тогда гнев окончательно уступил место страсти — яростной и всепоглощающей. Это не было нежным любовным актом. Это было столкновением, слиянием, попыткой найти в другом человеке спасение от одиночества и лжи, в которой они жили. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждое движение были криком: «Я здесь, я настоящий/настоящая, и в эту секунду ты для меня реальнее всего на свете». Воздух становился тяжёлым от возбуждения, витавшего между ними. Теодор уже не просто целовал её шею — он исследовал её, словно стремясь запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую трепетную пульсацию вены. А вдруг их миссия сорвётся и ему придётся ждать её из Азкабана? Его губы, горячие и влажные, скользили по чувствительной коже, оставляя за собой огненный влажный след. А потом — острый, почти болезненный укус, заставлявший её вскрикнуть и вцепиться пальцами в его волосы. Но прежде чем боль успевала затихнуть, его язык, мягкий и успокаивающий, зализывал это место, превращая жгучую боль в тлеющее наслаждение. В этих действиях не было простой страсти. В них была тёмная, не поддающаяся логике потребность — пометить её, оставить на её коже следы, которые доказывали бы, что в эту ночь она целиком и полностью принадлежала ему. Он отчаянно пытался заглушить голос рассудка, нашёптывающий о завтрашних сожалениях. Он жил сейчас, в этом мгновении, где не было ни прошлого, ни будущего, только жар их тел и «сейчас». Его рука скользнула вверх по её боку, и его ладонь, горячая от желания, накрыла её грудь. Он мягко сжал упругое полушарие, чувствуя, как под его пальцами будто замирает, а затем учащеннее начинает биться её сердце. Наклонившись, он захватил её набухший сосок в плен своего рта. Это не было лаской — это было покорением вершины. Он покусывал его, заставляя её стонать, перекатывал языком, наслаждаясь её мгновенной реакцией, а затем, отстранившись на мгновение, обжигал влажную кожу прохладным дуновением. Контраст температур заставлял её выгибаться в немом крике, её бедра непроизвольно прижимались к нему, моля о более тесном контакте. И тогда его рука, повинуясь инстинкту, пустилась в медленный путь вниз. Он скользил по трепещущему животу, по изгибу бедра, и каждый сантиметр её кожи под его ладонью словно вспыхивал. Когда он, наконец, достиг самой сокровенной, пылающей части её, все барьеры рухнули. Все «против», все сомнения, ещё тлевшие на периферии его сознания, обратились в пепел, сметённые огненной лавой желания и превратились в безусловные «за». Она была настолько влажной, настолько готовой принять его, что его собственное тело отозвалось на это мучительной, почти невыносимой волной напряжения внизу живота. С полустоном, полурычанием, он ввёл в неё один палец. Её внутренности сжались вокруг него — туго, горячо и мягко. Это ощущение было настолько интенсивным, таким всепоглощающим, что его член, и без того твёрдый, болезненно дёрнулся, требуя немедленного, полного слияния. И когда он, наконец, вошёл в неё, медленно, преодолевая сладкое, тугое сопротивление, её стон прозвучал не просто как звук удовольствия — это был глубокий, гортанный, почти отчаянный звук освобождения от всей лжи, в которой они жили несколько недель. Как если бы разрозненные части вселенной вдруг встали на свои места. Как если бы все их споры, вся ложь, всё напряжение этих недель нашли, наконец, свое разрешение не в словах, а в этом совершенном, первозданном соединении. В эту ночь они не были аврором и преступницей. Они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг в друге единственное возможное убежище от бушующего вокруг мира. Они двигались в унисон с ритмом океана, их тела говорили на языке, который был древнее слов. Она смотрела на него, на его лицо, искажённое наслаждением, на глаза, в которых не осталось и следа от холодной стали, а была только тьма и огонь. И когда волна оргазма накрыла их — это было не просто блаженство — это был катарсис. Взрыв, который разорвал на части всё напряжение, весь гнев, всю фальшь последних недель. Они лежали на песке, тяжело дыша, их тела были покрыты каплями пота и морской влагой. Луна смотрела на них с безучастным величием. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову. Гермиона лежала рядом на его пиджаке, чувствуя песок прилипший к её коже. Молчание между ними было уже иным. Не неловким. Он повернул голову к ней. Его глаза в лунном свете снова были стальными, но теперь в них читалась не холодность, а глубокая, неуверенная мысль. — Это было ошибкой, — произнёс он тихо. Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри и обрывается. Но прежде чем она успела что-то сказать, он добавил: — Но я ни о чём не жалею. Она закрыла глаза. Никто из них не знал, что будет дальше. Игра была окончена. Реальность, страшная и непредсказуемая, ворвалась в их тщательно выстроенный мир. И теперь им предстояло жить с последствиями.***
Партия 4. Грань между долгом и желанием Утро принесло с собой неловкость. Гермиона проснулась первой, одна в кровати. Теодор, верный своему слову, спал на диване в гостиной. Но воспоминание о прошлой ночи было настолько ярким, что казалось, его тепло всё ещё чувствуется на её коже. Она вышла в гостиную. Теодор уже был одет, стоял у окна с чашкой кофе. Он не повернулся, когда она вошла. — Сегодня у нас встреча с Сальвадором в его клубе, — сказал он деловым тоном. — Он хочет обсудить условия продажи зеркала. — Хорошо, — ответила Гермиона. Её голос прозвучал хрипло. Он наконец обернулся. Его лицо было маской профессионализма, но тени под глазами выдавали бессонную ночь. — То, что произошло… Этого не должно было случиться. Мы не можем позволить этому повлиять на работу. — Я понимаю, — кивнула она, чувствуя укол обиды. Он отгораживался. Возвращался к безопасной территории начальника и подчиненной. — На публике всё по-прежнему. Мы — безумно влюбленная пара. — Конечно, — сказала она, и в её голосе пробежала дрожащая нотка. — Не беспокойся, Нотт. Я не собираюсь висеть у тебя на шее вне работы и признаваться в любви. Он сжал губы, что-то промелькнуло в его глазах — возможно, раздражение, а возможно, что-то ещё. Чего он ожидал от неё? — Прекрасно. — Единственное что он произнёс. Встреча в клубе прошла на удивление гладко. Сальвадор был в ударе. Он согласился продать зеркало за астрономическую сумму, которую Министерство, конечно, предоставило в виде «меченых» галлеонов. Было решено, что сделка состоится через три дня на нейтральной территории — на старой вилле на окраине города, которую Сальвадор использовал для таких дел и раскрывал только тем, с кем будет вести дела. Это было именно то, чего они ждали. Место, где хранилась основная часть коллекции. Теодор был безупречен. Он снова был холодным, расчётливым коллекционером. Его рука на талии Гермионы была твёрдой, но уже не такой уверенно-собственнической. Она тоже играла свою роль, но теперь каждое прикосновение жгло её — игра в ложь брала свою плату. Каждое его слово, каждое движение заставляло её вспоминать его горячие прикосновения на песке. Когда Сальвадор наклонился, чтобы поцеловать ей руку на прощание, Гермиона почувствовала, как рука Теодора на её талии непроизвольно сжалась сильнее. Это было всего на мгновение, всего лишь едва заметное движение. Но она его почувствовала. И он, судя по тому, как он тут же ослабил хватку, тоже понял, что только что сделал. По дороге домой в машине царило молчание. Напряжение было почти осязаемым. — Ты сегодня была… хороша, — неожиданно сказал Теодор, глядя на дорогу. — Спасибо, — удивилась она. — Ты… тоже. — Варгас сегодня не сводил с тебя глаз. — Я не заметила. — Обманываешь, — он бросил на неё быстрый взгляд. — Ты всегда всё замечаешь. Она не стала спорить. Он был прав. Алехандро смотрел на неё с ещё большим интересом, чем обычно. И она, к своему ужасу, поймала себя на том, что сравнивает его с Теодором. И сравнение было не в пользу испанца. Она хотела получать не его взгляды. Вернувшись на виллу, они оказались в ловушке своего нового, хрупкого мира. Ссориться было уже не о чем. Страсть той ночи висела между ними тяжёлым, соблазнительным занавесом. Вечером Гермиона сидела на террасе, смотря на море. Теодор вышел и сел рядом. Он принёс две чашки чая. Жест был настолько неожиданным и бытовым, что она растерялась. — Спасибо, — сказала она, принимая одну. Они сидели в тишине некоторое время, слушая шум прибоя. — Почему ты стал аврором? — неожиданно спросила Гермиона. Она не планировала этого, вопрос вырвался сам собой. Любопытство перевесило в ней. Теодор помолчал, глядя в темноту. — Искупление, наверное. — Он произнёс это слово с лёгкой насмешкой над самим собой. — После войны… после всего, что сделал мой отец, после того, что я… позволял делать рядом с собой… нужно было как-то жить с этим. Деньги и имя открывали любые двери, но внутри была пустота. Работа аврора… она дала порядок. Чёткие правила. Ты знаешь, кто враг. И иногда даже можешь что-то исправить. Он никогда раньше не говорил с ней так откровенно. Гермиона слушала, затаив дыхание. — А ты? — Он посмотрел на неё. — Почему ты пошла на ту дурацкую авантюру с эльфами? У тебя же была блестящая карьера… — Потому что это было правильно, — ответила она просто. — Я не могла стоять в стороне. Даже если бы это стоило мне всего. Что и произошло. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Всегда всё или ничего. Типичная Грейнджер. — А какая я ещё? — она улыбнулась. Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и его взгляд был настолько серьёзным и глубоким, что у неё снова перехватило дыхание. Он протянул руку и медленно, давая ей время отстраниться, коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми от чашки. — Ты не такая, как я думал, — прошептал он. — Ты тоже, — её голос дрогнул. Он приблизился и поцеловал её. На этот раз поцелуй был не яростным, а медленным, исследующим, нежным. Это было ещё страшнее, чем страсть на пляже. Потому что в этой нежности была настоящая близость. Опасность, о которой предупреждали слоганы романтических книг, стала реальностью. Они начинали верить в свою ложь. Или, может быть, ложью была их вражда, а это… Это было начало чего-то настоящего. На следующий день они провели всё время вместе, планируя операцию по задержанию. Но теперь между ними была не просто профессиональная договоренность — было понимание. Они работали как единое целое, предугадывая мысли друг друга. Когда их пальцы случайно соприкасались над картой виллы Сальвадора, они не отдергивали их. Они задерживали прикосновение на секунду дольше. Но об этом не разговаривали. Работа была превыше всего. Ночь перед сделкой они провели в молчаливом согласии. Никто не стал спать на диване. Когда Гермиона легла в кровать, Теодор лёг рядом. Они не прикасались друг к другу, но чувствовали тепло тел друг друга через простыни. Это было страшнее и интимнее, чем страсть на пляже. Это было зарождающееся доверие. — Завтра всё кончится, — тихо сказал он в темноте, лежа на спине. — Да, — ответила она. — Что бы ни случилось… — он не закончил. Она повернулась к нему. В лунном свете, проникавшем через окно, она видела его профиль. — Просто что бы ни случилось, — повторила она. Он тоже повернулся к ней, и их взгляды встретились. Никаких поцелуев, никаких прикосновений. Просто взгляд. И в этом взгляде было всё: страх, надежда, благодарность и обещание, о котором нельзя было говорить вслух. Обещание, что послезавтрашний день наступит, и тогда им придётся разобраться в том, что началось между ними на этом проклятом, но прекрасном испанском берегу.***
Эпилог. Истина, дороже лжи Операция прошла как по маслу. Когда Сальвадор и его люди распаковали зеркало и ещё в добавок другие запрещённые артефакты, в помещение ворвались авроры. Завязалась короткая, яростная схватка. Теодор был великолепен. Он действовал с хладнокровной точностью, обезвредив Варгаса и двоих его подручных. Гермиона, используя свои знания, заблокировала магические ловушки на складе, где хранились артефакты. Всё было кончено. Дон Мигель Сальвадор и его подельники были в магических наручниках, а его сеть разгромлена: все артефакты изъяты. В хаосе задержания, когда авроры суетились вокруг, Теодор и Гермиона стояли в стороне. Легенда была окончена. Они снова стали аврором Ноттом и пока-ещё-обвиняемой Грейнджер. Их сразу же отвезли в Министерство для разбора полетов. Кингсли Бруствер был доволен. Он пожал руку Теодору, назвав его работу блестящей. Потом он повернулся к Гермионе. — Мисс Грейнджер, вы выполнили свою часть соглашения. Все обвинения с вас сняты. Вы свободны и полностью оправданы. Она кивнула. Свобода. То, ради чего она на всё это согласилась. Но почему-то она не чувствовала радости. — Благодарю вас, — сказала она скорее автоматически, чем с благодарностью. Они с Теодором вышли из кабинета Кингсли вместе. В длинном, безликом коридоре Министерства остановились. Наступила неловкая пауза. — Что… теперь? — спросила Гермиона, глядя на него. Теодор выглядел уставшим. Его маска была снята, и под ней был просто человек. Человек, с которым она делила постель и чьё тело знала лучше, чем любого другого мужчины. — Теперь… ты свободна. Можешь вернуться к своей жизни, — сказал он. В его голосе не было ни радости, ни сожаления. Была пустота. — А ты? — прошептала она. — Я вернусь к работе. Дел много. Они смотрели друг на друга. Стена между ними снова выросла, но теперь она была сделана не из вражды, а из невысказанных слов и неопределенности. — Значит, это всё? — её голос дрогнул. — «Хорошая работа, Грейнджер. Было приятно работать с тобой»? Он сжал губы. — А что ты хочешь услышать, Гермиона? — в его голосе прозвучала резкость, но в нём так же была и боль. — Что всё изменилось? Что я влюбился в тебя за три недели притворства? Это была работа. Сложная, опасная работа. И мы её выполнили. Не говори, что ты влюбилась в меня. Его слова ранили её сильнее, чем она могла предположить. Она видела в его глазах борьбу. Он отступал. Возвращался в свою скорлупу, потому что это было безопаснее. — Ясно, — она кивнула, чувствуя, как сдавливается горло. — Тогда прощай, Нотт. Она развернулась и пошла по коридору. Каждый шаг отдавался болью в сердце. Она ждала, что он окликнет её. Ждала, что он остановит её. Но он молчал. И она не оборачивалась. Она вышла из Министерства на солнечную улицу Лондона. Свобода. Воздух пах предстоящим дождем. Она была свободна. Но мир казался безцветным и пустым. Прошла неделя. Гермиона пыталась наладить свою жизнь. Она решила не оставаться в Министерстве, искала новую работу, встречалась со старыми друзьями. Но всё было не то. Она ловила себя на том, что ищет в толпе его высокую фигуру. Что поворачивается, почувствовав знакомое присутствие за спиной. Однажды вечером, когда она сидела одна в своей маленькой квартире и пыталась читать книгу, в дверь постучали. Её сердце бешено забилось. Она знала, кто это. По крайней мере, знала кого она хотела бы видеть там. Она открыла дверь. На пороге стоял Теодор. Он был в простой, мокрой от дождя, одежде, не в форме аврора. Он выглядел измученным и неуверенным. — Я не могу… — Сказал он просто, глядя на неё. Его стальные глаза были полны боли и уязвимости. — Я не могу делать вид, что ничего не было. Я пытался. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя. На пляже. В нашей постели. Смотрящую на меня в темноте перед решающей операцией. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. — Это была не просто работа, Гермиона, — его голос сломался. — Для меня — нет. Я не хотел этого признавать. Но я… я не хочу, чтобы это заканчивалось. Она посмотрела на него. На этого гордого, холодного человека, который стоял на её пороге, промокший насквозь, сломленный и настоящий. И она поняла, что главная опасность была не в том, чтобы поверить в ложь. А в том, чтобы испугаться правды, которая родилась из этой лжи. — Тогда заходи, — тихо сказала она, отступая, чтобы впустить его. — Давай начнем всё сначала. Уже по-настоящему. Он переступил порог, и дверь закрылась за ним. Теперь у них не было никакой легенды. Не было прикрытия. Была только правда, которая оказалась страшнее и прекраснее любой лжи.
